Помоги проекту - поделись книгой:
Роман Солнцев
Красный гроб, или Уроки красноречия в русской провинции
Повесть
Евг. Попову
…Попытался написать я об оковах сердца моего – и разбил их с ожесточением, как древние – младенцев о камень…
Осень
1.
“Я прожил пустую и бессмысленную жизнь. Пустую, как эта бутылка.
Бессмысленную, как Сизифов… труп. Именно труп! Зачем существую? Я же не бабочка, которая счастливо порхает, не ведая, что с первым темным дыханием ночи замертво упадет?!.”
“Опять эти речи! У тебя есть ученики!”
“Что такое ученики? Пышные, юные облака над деревом. Может быть, листья мои и породили влагу, которая вошла в эти облака, а может быть, эти облака всосали влагу из болота, где слепнут и глохнут от омерзения даже лягушки…”
“Ну ты златоуст!”
“Бери выше!”
“Если острить, как ты, – златолысина. Погоди! Давай серьезно. Вот я зачем живу? Сын наш погиб. Другого уже не будет. Я для этого стара.
Да и если бы сумела, не хотела бы… для озверевшего мира… опять убьют”.
“Не надо!”
“Что ты хочешь сказать?!”
“„Не надо, не надо, не надо, друзья. Гренада, Гренада, Гренада моя!”
У тебя есть работа. Ты умеешь упросить молодежь читать хорошие книги”.
“Они обманывают! Я приклеиваю волосинки с головы к торцам книг – и они возвращаются неразорванные. Я скоро тоже облысею – библиотека большая”.
“Пусть хоть в руках подержат, сидя перед экраном. Придет время – раскроют. А мои ученики хуже: бегут из России, выдергивая босые ноги из сапог…”
“Но ты же рад успехам своего лауреата?”
“Пленный русский солдат, хоть взорви он пол-Берлина, не оправдал бы генерала Власова…”
“О, Валентин Петрович впадает в демагогию. Тебе пора записываться в компатриоты”.
“Секунду! Как перевести слово „компатриот” в ребус? Рисуем компас, вычеркиваем „с”. Дальше цифра три. Рисуем кота, убираем „к”…”
“А если там кошка? Опомнись, милый…”
“Действительно, кошка в темной комнате приятней. Спасибо, Машенька.
Не бойся, я Дубровский. Я проснулся. Я вернулся к нашей замечательной капиталистической, мистической, фантастической действительности”.
Вечные эти их споры вполголоса, а бывает, и молча, про себя…
2.
– Может, не пойдешь?
Они стояли в сумерках. Случаются странные ощущения, которые связывают времена. Нет, не симптом “дежа вю”, когда кажется: это с вами уже было… наоборот, он знал: будет именно здесь, в вечернем полумраке, стоять и раздумывать: идти к незнакомым, сильным людям мира сего или нет. Но, как в прозрениях своих не ведал, решится или нет, так и сейчас, казалось, плыл по течению… будь что будет.
Да если и заглянет, продавать душу свою бессмертную не намерен ни за какие пряники. Слишком мало осталось времени для жизни.
– Передумаешь? – Они замерли, как тени среди теней, в ранних осенних сумерках, Углев с полотенцем под мышкой и его жена. В молоденьком сосняке, очень частом и тесном, как во сне, и высоком-высоком, наполовину высохшем из-за недостатка света и места, пахло смолой и паутиной, под ногами потрескивали упавшие сучки и шишки. Но снега еще не было. На северо-западе, за горой коттеджей, меж черных стволов, дотлевал закат, а на юге, за рекой, упавшей на дно лога, горы и облака сияли малиновым отраженным светом. Можно было подумать, что на дворе август. В Сибири иногда случается такая странная затяжная осень. Что-то нам зима сулит…
– Может быть, не пойдешь? – снова спросила жена. Зачем повторяется?
Вечно играет в некий театр, руки на груди сложила, хотя для маленькой женщины это смешная поза. Ермолова ты моя.
– Да ладно. Соседи. – И, все еще не решившись, он закурил сигарету.
– Опять куришь! – Он не ответил. – Только не лезь в жар, не доказывай.
Если она имеет в виду споры этих молодых людей, он так и так не полезет, вряд ли это интересно. А что касается парной, и доказывать нечего – что ему, недавнему моржу, стоградусные прогревы? Валентин
Петрович и стоял-то сейчас в лесу босой, с подвернутыми штанинами трико, в майке.
– И что-о ему от тебя надо? – Снова, при всем своем уме, говорит никчемные фразы. Да еще тянет гласные, Ермолкина ты моя. – Наверное, что-то же на-адо?
Раздраженно морщась, он отстрелил под ноги, как в детстве, окурок, потом опомнился: вдруг загорится?.. – голой пяткой ввинтил его в почву, продрав хвойную подстилку.
– Хотя, коне-ечно… – продолжала она. – Изве-естный в городе человек.
– И он известный. Перестань.
Жена оглянулась.
– В темных кругах. Рынки, магазины.
– Азеры ничего, а если наш на базаре, так и?.. – Он недоговорил, но было ясно, что здесь должны бы последовать пресловутые слова:
“бандит”, “мафи”.
Жена поправила руки на груди, хотела что-то добавить, но, молодец, промолчала. Шла бы уж домой.
Они стояли, глядя неприязненно и все же с интересом, как неподалеку к высокой фигуристой, как торт, ограде из ярко-красного
“кремлевского” кирпича подкатил, мурлыкая мотором и щедро светя фарами, вслед за новенькой синей, как слива, “хондой”, черный
“мерседес”. Ворота Углевых располагаются в конце тупичка, где машины гостей как раз и могут развернуться. А сама дачка Углевых, деревянная, в один этаж, на бетонном цоколе, мерцает среди наступающей ночи, простреленная лучами заката, как будто из янтаря или – из чего делают свечи – из стеарина. Впрочем, вскоре охрана включит все свои четыре прожектора на мачтах, и дача засияет еще ярче. Вокруг сгустится тьма, а здесь, между двумя огромными коттеджами в три этажа, зажавшими домик Углевых, возникнет, как на театральной сцене, свой замкнутый мир с поленницей, собачьей конурой и дощатым туалетом. За пределами же освещенного пространства, в черном окружающем леске будут время от времени возникать молчаливые парни с автоматами и карабинами, порой донесется рык овчарок по имени Джек и Роза.
– Сиди дома, – Углев кивнул, давая знать, что уходит.
– Да уж… – тихо засмеялась она. У нее красивые беленькие зубы и глаза – в сумерках божественные, всевидящие и все понимающие. – Еще не разберутся и застрелят.
Конечно, новоявленные соседи создали много жутковатых неудобств, да что же поделаешь.
– Нас все запомнили, – бранчливо успокоил Углев жену, хотя и ему не следовало повторять очевидные слова. – Но лучше сиди дома… скоро буду… чаю завари…
Мария Вадимовна заперла жидкие воротца, сколоченные из остатков штакетника, просунув проволоку в щели и завертев концы. А муж побрел вдоль высокой каменной стены на сходку соседей.
3.
– Зачем тебе это надо? – спрашивала другая жена другого мужа. Она была одета как знатная молодая дама, собравшаяся на бал: в мерцающем вечернем платье с вырезом, с украшениями в ушах и на шее (что там поблескивает зелененькое, господа?.. уж не изумруды ли?..).
Татьяна и в самом деле уезжала сейчас в театр. Сегодня у мужа банный день, мальчишник, и она давала ему последние наставления.
Коротко остриженный, в распахнутом махровом халате, в красных плавках с молодцевато выпирающими гениталиями, в тапочках, он стоял, широко улыбаясь. Игорь Ченцов научился так улыбаться еще в деревенском детстве, увидев в кино, как держится истинный герой под ударами судьбы.
– Да, да… – кивал он ей, только слушал ли он ее? Выглядит куда моложе своей жены. Хотя старше на три года.
– Если ты пригласил Валентина Петровича, – сердясь, продолжала
Татьяна, – то зачем позвал этих полудурков?
Игорь секунду подумал.
– Он что, жизни не знает, людей не видал? Попрошу, чтобы Толик не пил, а дядя Кузя громко не кричал.
– Мне это не нравится. Надо было отдельно.
– Дядю Кузю отдельно приглашать? Ему важно, чтобы при всех. Толика?
И всех других? Опять же, тебе мое время не жаль? А время – деньги.
Татьяна не нашлась что сказать, тронула ладошкой пышную, сверкающую, как застывший фонтан, прическу и четко зашагала на высоких каблуках по мраморному двуцветному полу в гараж, который располагался через коридорчик под одной крышей с коттеджем, как, впрочем, и сама баня.
Игорь услышал, как мягко урчащий “феррари” выкатился из гаража и остановился. Наверное, жена что-то приказывает охране. Да что она волнуется? Овчарки тревожить попусту не будут, чужих тут нет и быть не может.
Сауна – это хорошо.
Он открыл деревянную дверь и оказался в горячем помещении предбанника, обшитом красивой рейкой. За резным деревянным столом, напоминающим лежащую на брюхе виолончель, уже собралась родная компания, полуголая, как и хозяин. Кто пил минеральную, кто уже пригубил водку и щипал черный испанский виноград, крупный, как перепелиные яйца. Для соседа-учителя была выставлена бутылка французского красного вина.
– Ну, отдыхаем, – улыбнулся мальчишеской улыбкой Ченцов.
– А сосед? – спросил Толик, хозяин многих бензоколонок в городе, плотный, как женщина, с обритым черепом, с очень синими внимательными глазами.
– Придет. Господа, кто первые?
Переглянувшись, поднялись и пошли в парную братья Калиткины по кличке Столбы; старший, Петр Васильевич, занимал в городе пост прокурора, младший, Федя, трудился в МВД. Они любили жар. Глядя вослед долговязым и мосластым браткам, Игорь заметил:
– Шибко веселых анекдотов при Валентине Петровиче не надо. У меня дело к нему.
Маленький старичок Кузьма Иванович, дернув волосатыми коленями, густо хохотнул:
– Да чего ты мшишься? Тридцать лет его знаю… Между прочим, с филологами из универса первый у нас тут сборник частушек собрал, – и пропел хриплым басом: – “Меня милый полюбил и завел в предбанник…”
– Эту я слышал! – высунувшись из двери, крикнул младший Калиткин. -
А вот я: “Ребятьё, ребятьё, вы кого же…”
– “Посмотрите, ребятьё, ведь оно совсем дитё!” – закончил Кузьма
Иванович и разочарованно оглядел стол. – Виноград, яблоки импортные… наверняка с химией, чтобы не гнили по полгода. А мне бы сейчас картошки с солью да малосольного хайрюзка…
– Будет хариус, – кивнул Игорь. – И нельма будет, и черная икра… Все наше. Это уж тут для антуража. Хотя виноград вкусный. Я ел, не помер.
– “Шел трамвай десятый номер, на площадке ктой-то помер… – забулькал младший Калиткин, мешая себе своим смехом четко спеть. – Тянут, тянут мертвеца, видят: тридцать три яйца… Дело было на Пасху”.
Послышался деликатный кашель, певец смолк, в дверях стоял Углев.
– Ты иди-иди, – буркнул остряку-милиционеру Толик, и тот, кивнув учителю, наконец исчез, показав веснушчатую спину.
– Здравствуйте, господа, – тихо сказал Углев. Встретился глазами со всеми, кроме Кузьмы Ивановича. Никак не ожидал встретить тут бородача. Если бы знал, что будет Кузьма Иванович, не пришел бы.
Мерзейший же человек. Кстати, слово “мерзость”, видимо, все же дальний отпрыск слова мороз. Право же, по всему телу искорки пробежали.
– Здрасьте… проходите, Владимир… Валентин Петрович!.. – донеслось от стола.
Кузьма Иванович ему тоже мотнул головой, да дважды, как ни в чем не бывало. Толик, продолжая сидеть, протянул широкую белую руку с синим якорем на кисти. А второй незнакомый Углеву человек, смуглый и худой, похожий на осетина или чечена, в плавках телесного цвета
(создается впечатление, что он вовсе нагишом), улыбнулся, чмокнул зубом:
– Далеко живем?
Он хамил или не знал, что дача Углева буквально за забором. Игорь стремительной скороговоркой (когда он волновался, он тараторил) перевел разговор на другое:
– Говорю жене, носи эти… стразы… а она: настоящий камень греет, а стразы пусть в сейфе лежат. А подругам врет: у меня в сейфе настоящие изюмы.
Толик стал очень серьезным:
– Не дергайся. Наши парни Кавказ прошли. Не дадут и глянуть никому,
– и пояснил смуглому: – Моя тоже черт знает что нацепит… потом дома считает: браслет брала? кулон? цепь?
– Женщины, – ответил смуглый, скривив презрительно тонкие губы.
Поделиться книгой: