Год провокаций

Роман Солнцев

Год провокаций

Повесть

1.

Вечером по стеклянным тротуарам весеннего, с морозцем,

Красносибирска брел, шатаясь и оскальзываясь, высокий молодой человек лет двадцати семи в распахнутом старом кожаном пальто, галстук крив, меховая кепка еле держится на затылке. Лицо белое, как сырой блин.

Но ошибся бы тот, кто презрительно скривил бы губы: пьяница!

Нет, молодой человек никак не был пьян. А если и выпил немного, то именно там, где ему сказали страшные слова и откуда он ушел. А выпил он воды из-под крана.

А сказала ему страшные слова молодая женщина, еще недавно принадлежавшая ему, а вот с сегодняшнего дня чужая, как все женщины, идущие сейчас мимо или замершие в автобусах. Совершенно чужая, до отвращения чужая со всеми ее резинками и нательными тряпками. Тем более чужая, что он мог бы и раньше догадаться о ее неверности. Но

Никита глуп, как пробка, слеп, как зеркальный шкаф.

Покойный сосед-художник Алексей Иванович Деев говаривал ему с детским дробным смешком:

– Выше шнобель, разуй шнифты, – что в переводе с тюремного означало: выше нос, открой глаза. – Жизнь прекрасна, братишка, только иногда оглядывайся, не то трамвай наедет.

Дядя Леха всё на свете повидал, но дяди Лехи вот уж как полгода нету в живых, остался Никита один-одинешенек. В общежитии Вычислительного центра, где бытовали они с этим человеком дверь против двери, нету больше никого, с кем можно было бы откровенно поговорить.

Сосед слева – забулдыга по фамилии Хоботов. Хоть и хороший человек, и человек знающий, лаборант, сам будет говорить и не выслушает…

Соседи справа – молодожены Михалевы, которые все время, когда они дома, лежат в постели, радуются друг другу – видимо, срочно создают дитя, чтобы руководитель ВЦ помог им через ипотеку перебраться в отдельную квартиру. Здесь-то что за жилье – комната в одно окно да крохотная, как лифт, прихожая: дверь, умывальник, туалет, вешалка.

Прощай, дядя Леха. Плохо Никите. Увидел себя в зеркальной витрине – не поверил, что это он сам. А еще недавно друзья поражались: какое у него лицо всегда невозмутимое, будто из серого камня… будто Никита настолько уверен в себе, что его не то что комар, а и оса не заставит поморщиться. Это от отца, конечно: отец

Никиты – хирург… хирург именно так и должен выглядеть. Только папа сейчас далеко, в своем Иркутске, и очень хорошо, что далеко…

И ведь какое показное благородство со стороны бывшей жены и ее теперешнего мужа! Лучше бы вела себя как последняя дрянь! Нет же, восхотела даже заплатить за часть своих нарядов, которые Никита покупал ей в последние полгода, когда она, как выясняется, уже изменяла ему, встречаясь с этим кривоносым и кривогубым майором.

Да, да, так и предложила, этаким ангельским голоском, растягивая слова, с улыбкой счастливой потаскухи, которую все любят:

– Я безу-умно виновата… я не смогла-а отказаться… а ты мне да-аришь и да-аришь.. Вот шу-уба, которую я уже не должна-а была принима-ать от тебя… и брасле-ет с камнями… Ты не ду-умай, у нас есть деньги.

– Уходи! – простонал он ей и засмеялся от нелепости слова своего: дело в том, что и гостинка-то была записана на ее имя, из его же глупого благородства. Он в тот год потерял паспорт, и ему его восстанавливали. А поскольку надо было срочно приватизировать выкупленную Никитой площадь, записали на жену. Коллеги говорили

Никите: напрасно так поступаешь, вдруг разойдетесь – и останешься ни с чем. Но Никита стоял на своем. А эти-то – еще благородней! Да-с!

Пообещали не претендовать на жилплощадь, пообещали немедленно переоформить на его имя, оплатив расходы по переоформлению.

И вот тут-то, этак небрежно, и заявила вчерашняя жена: я могу оплатить и часть своих нарядов, которые… когда ты еще… а я…

Он убежал прочь, они остались там, и ключ остался в двери. Они, наверное, прихватят ключ, чтобы никто не проник в квартирку

Никиты – все-таки на столе электроника, компьютер наиновейший… Стало быть, Никите придется снова встречаться с ними, чтобы ПОПРОСИТЬ ключ? Может быть, догадается эта тварь в погонах отдать ключ любым соседям и записку оставят?

Как же я ненавижу твою румяную морду с кривым сплющенным носом, с кривыми губами и рыжими усиками твоими, моргающими, как морда мышки, ты, опер-супер! Как я ненавижу твой снисходительный взгляд. “Я жалею людей”, – сказал ты в разговоре. Вот, дескать, почему после армии и пошел работать в милицию.

Мент поганый! Прав был дядя Леха: каждый второй милиционер – вымогатель, каждый третий – тайный маньяк в погонах.

Никита никогда ни о чем опрометчиво не судит, он доселе был человек степенный, в отца, но теперь-то согласился бы с дядей Лехой. Увы, нету больше старика на свете… лежит в сырой земле бывший зэк, художник, философ, мастер на все руки, за которого дрались все завлабы на ВЦ, упокоился под сваренным из стальных прутьев крестом на кладбище в двадцати километрах от города…

Крест сваривал Юра Пинтюхов, зачем-то оплел его проводом и свесил компьютерную “мышку”. Наверно, пьян был… дескать, кто захочет, тот на связь с дядей Лехой выйдет…

В комнате у Никиты где-то валяется второй ключ от комнаты Деева.

Забыл отдать. Алексей Иванович просил подержать у себя на случай, если вдруг потеряет свой. А кому теперь отдавать? На ВЦ еще не решили, кто и когда вселится, да и вселится – непременно сменит замок…

– Прости! – рассказав сегодня о своей измене, буркнула красавица с рыжим наглым зачесом на лоб и обольстительными глазами, посверкивающими сквозь этот дождь волос, как у собачки. – Я все не решалась… Новый год… потом день Российской армии…

Жалела, стало быть. Сама после работы бегала к майору миловаться, а ему, Никите, говорила ночью, когда он хотел обнять ее, что плохо себя чувствует, устала с больными…

И вот настал этот день, когда словно небо с треском лопнуло, обнажив червивое красно-сизое нутро, и молодой человек остался одинок и шел теперь по морозной весенней улице, молча лия слезы, утирая их кожаным рукавом, на котором с краю наросла ледовая пленка.

Никиту едва не задавила иномарка. Выросла за спиной, замигала фарами, заорала сигналом, запищала тормозами, заюлила.

– Ты что?.. Уху ел???

Он отступил в сторону и снова тащился далее, как невменяемый. Его окликали и другие машины. Он переходил на тротуар и затем почему-то снова оказывался на середине улицы, на двойной белесой черте. Смерти искал?

Он не расслышал даже гула бетоновоза, который, окутавшись синим дымом, развернулся поперек дороги, чтобы не сбить молодого человека.

– Ты что??? Парень!!! – Водитель спрыгнул на асфальт, подбежал к странному пешеходу, но, глянув ему в лицо, что-то понял, сплюнул и полез снова в кабину. Только и добавил: – Иди в парк, сядь там, посиди.

Да, наверное, в совете шофера был резон. Там, среди черных деревьев, на мертвой каменной скамье, он одиноко посидит и что-то решит для себя. Да, да, посидит и что-то решит. Не папе же с мамой в Иркутск, в военный городок, звонить? Папа спокойно прилетит да и скальпелем майора зарежет. Шутка.

2.

А ведь дядя Леха Деев что-то почувствовал в ней, когда Никита пригласил его на ужин и познакомил с женой.

Глядя, как быстро она и ловко раскладывает салат по тарелкам, ставит рюмки, режет хлеб, при этом не опуская взгляда на пальцы, а улыбаясь то гостю, то мужу, не забывая при этом и в зеркало взглянуть, а то и на экран включенного телевизора, гость только давился старческим смешком. Когда Никита, гордо высясь над столом, как памятник самому себе, счастливому, беглым взглядом спросил у него: ну, как?.. – дядя

Леха пропел:

– Да-а-а-а.

Что он хотел этим сказать? Что? И позже, на ВЦ, на все намекающие вопросы Никиты он ничего определенного так и не ответил.

– Всё при ней, – хихикал лысый темнозубый сатир, по-мальчишески швыркая носом, шкарябая пальцами бороду. – В наше время песенка была: “как возьмешь портвейну, береги его, он ведь с красным знаменем цвета одного”. А один со мной сидел, переиначил: “как возьмешь партейную, берегись ее…”

– Она никакой не член партии, – смущенно хмыкнул Никита.

– И очень-очень хорошо.

И все-таки не договаривал! Что он хотел сказать, художник, зоркий, как коршун, кружащийся над землей? Бывшая жена Никиты (ее имя забыто навсегда!), очень общительная, яркая, быстрая, тараторит с кем угодно о чем угодно, она и дяде Лехе всё о себе поведала: она из рабочего поселка, приехала учиться в медтехникум, на практике и познакомилась с Никитой: работники ВЦ проходили обследование после того, как в их подвале обнаружилось с полцентнера кем-то разлитой ртути. Девчушка брала кровь у Никиты из вены. Перед этим другая студентка истыкала ему руку, а эта – раз – оплела резинкой, два – поработайте “кулаком”, три – вонзила иглу, и всё, и ватку на сгиб:

– Согните руку. Следующий!

– Молодец! – только и молвил усталый желтолицый преподаватель, приведший в поликлинику студенток. – Ловкая. Быть вам врачом.

Да, ловкая и гибкая. А плечи крепкие, как у мальчишки. В детстве родители ее не баловали: приходилось и дрова колоть, и за скотиной ухаживать. Любую работу делает стремительно, и при этом – невинная рассеянная улыбка, как будто сию секунду только что из воды вынырнула и еще не успела разглядеть ослепивший ее мир.

И ведь мигом заарканила невозмутимого (а вернее, старающегося быть всегда невозмутимым) Никиту:

– Ты – мой герой! Ты – Шварценеггер! Ненавижу вертлявых!

И Никита при ней держался еще более каменным. Ходил медленно, держа подбородок повыше, говорил скупо. В постели с любимой, конечно, сбрасывал маску, хотя заметил: ей нравится, если и в близости он грубоват…

Дядя Леха Деев каждый раз при ее виде разбрасывал руки и давился старческим смешком, но увы, его мнение о ней осталось при нем.

Однако если вспомнить, что он вообще говорил о жизни и смерти, о том, какого рода власти царят над бренным человеком, то получится: он говорил и о женщине. Да, да, да! И если экстраполировать…

– Нет никакой такой жизни, Никитушка, где мы главные, – однажды начал, похохатывая, Алексей Иванович (он любил пофилософствовать в конце рабочего дня, когда мониторы погашены, лаборатория проветрена, сигнализация еще не включена – можно крепкий чаек попить, заваренный в стеклянном чайнике размером с валенок). – Ни здесь нету, ни в небесах, а есть, Никитушка, сон, и снится-то он не тебе или мне, а кому-то третьему, может, собаке, которая в лесу березовый сучок грызет. Когда я парился в зоне, мне казалось: я, может быть, есть сон вертухая на вышке. Но, с другой стороны, почему его жизнь не может сниться мне? То есть нету Главного. И президент такое же говно, как бомж, который сейчас спит под канализационным люком.

– Может, мы все друг другу как бы и снимся? – спросил задумчиво

Никита. Ему часто такая мысль приходила. – Но кто же тогда координирует, и, самое главное, зачем мы созданы, если живем не своей как бы жизнью?

– Вот, вот! – ткнул дядя Леха в живот Никите пальцем и показал желтые, обломанные жизнью зубы, среди которых и два стальных. – Хоть до тебя и доходит как до жирафа… ты метр восемьдесят?.. ты понял.

– Метр восемьдесят два, – нехотя уточнил, поведя каменным носом,

Никита, любивший во всем точность.

– Только не говори при мне больше это “как бы”, гнусная бессмыслица!

“Мы с тобой как бы в кино пойдем. Я тебя как бы обожаю”, – и, хмыкнув, старик продолжал: – Мы, братан, какие-то лампочки в его телевизоре. Но, клянусь косой моей жены, это еще самый щадящий вариант, вроде статьи номер сто один – “Принудительное лечение в психушке”, часть третья, “при постоянном наблюдении”. С отбором всего острого и с временным лишением пуговиц… – Старик снова захихикал-закашлял, вскинув руку и играя пальцами, словно пытаясь ухватиться за что-то над головой. – А вот зачем он дразнит нас бабами, башлями, вещдоками, говоря ментовским языком – зачем провоцирует? Чего хочет? – и убежденно добавил: – Вся эта жизнь – сплошная провокация. И если сам хочешь что-то понять, делай, как он.

Проверяй каблуком каждый шаг, тычь палкой в кусты, – и позевывая, что, кстати, не должно вводить в заблуждение слушающего (маскировка важнейшей мысли!): – Вся наша беда, Никитушка: мы жизнь пускаем на самотек… один водку пьет, другой до одури работает… я вот – веришь? – мог за день гениальную картину в масле замахорить!.. а ей надо вопросы, вопросы задавать, круглые сутки, не гася света, вроде следователя… Иначе твоя гениальность, если из космоса глянуть, копейки не стоит! Хи-хи-хи-кхи!..

Да, да, да! Никита упустил ее.

Он и в Вычислительном центре трудился с утра до сумерек, и дома, бывало, среди ночи на компьютере “Пентиум-4”, отрабатывая случайный договор. Хотя на кого работал? На нее и работал, все деньги, все подарки – ей…

3.

После трехдневного отсутствия она позвонила на сотовый телефон

Никиты, сказала, что заедет к нему, если он позволит, минут на десять со своим другом (“Так получилось…”), чтобы забрать свои вещи.

Сказала она это совершенно спокойным голосом, даже бесцветным.

Обычно у нее – голосок ангельский, быстрый, меняющийся от слова к слову по тону. Случалось, поднимала в течение одной фразы ноту голоса вверх чуть ли не на октаву, а потом опускала и снова поднимала – раза два-три. Этакими волнами. “Ну, МИ-Илый мой, ну, почеМУ же ты не КУ-Ушаешь?”

А сегодня – холодно проговорила, как робот в женской одежде.

– Заеду заберу.

Никита, конечно, не мог ответить: нет. Ответил:

– Заезжайте. – Наверное, получилось очень сухо.

А как он мог ответить, если она исчезла, не сказав ни слова, на целых трое суток. Правда, уходя, соврала (а может, и нет), что у нее ночное дежурство в больнице, и, когда не пришла на следующий день и

Никита позвонил в ординаторскую, ему ответили, что она ушла домой.

Но домой она не явилась. И на сотовый не звонила.

На следующий день Никита снова позвонил, и ему пообещали ее позвать, но затем чужой женский голос сообщил, что она на обходе и что сама потом прояснит ситуацию. Какие-то ужасные, холодные слова. “Прояснит ситуацию”.

Никита понял, что жены у него нет. И более не звонил.

И тогда она сама позвонила и приехала с этим майором. Правда, ее новый друг не был в милицейской форме, одет стандартно для зрелого мужчины: зимняя шапка, пуховик цвета золы, глаженые брюки и тяжелые чищеные ботинки.

Сразу видно – мент. Рыжие усики дергаются, как у мышки.

А она вошла с улыбкой, как бы даже с виноватой улыбкой, и первые слова были:

– Ну не сердись… я к тебе отношусь очень нежно… я боролась с собой, вот Андрюша подтвердит… но это… – открыв крашеный ротик, она покачала головой, давая понять, что не найдет слов, – какое-то безумие. Я возьму пока кое-что, а потом остальное. – безо всякого перехода, быстро, делово, она открыла шкаф и стала складывать своим вещи в огромный, едва ли не метр на метр, полиэтиленовый пакет, развернутый и разинутый перед нею ее офицером милиции.

Кстати, тогда она и попросила их познакомиться. И ее теперешний муж сам представился как майор из УБОПа или УБЭПа. Андрей Николаевич.

Фамилия – то ли Гуров, то ли Егоров… к черту! Вычеркнем вон из памяти! Прежде не знали и теперь не помним!

Накидав в пакет свои кофты, блузки, юбки, жемчуг, цепочки, она глянула на истерзанную постель Никиты:

– Тебе что-нибудь погладить?

– Н-нет, – простонал Никита, глядя в окно. Только б не заплакать.

Или не захохотать. Странное, разрывающее чувство. Он старательно вскинул подбородок.

– Постель я из стирки заберу, привезу. Теперь вот что. Ты нынче сильно потратился…

– Да, да, да, – закивал, оживая и слегка покраснев бугорками щек, майор.

– Я могу оплатить часть покупок, которые ты делал для меня… это будет честно, Никита… ты же… когда я…

И так далее. И так далее.

Скатертью дорога – вертелось в голове. Скатертью с цветочками. С барашками, у которых рога. Скатертью-скатертью дальний путь стелется… песенка есть.

– Закурить найдется? – спросили из темноты.

Оказывается, Никита давно уже сидит в ночном парке имени Горького, на каменной скамье. Он медленно поднялся… сейчас пристанут, будут бить? Сколько их? Двое? А я сопротивляться не буду. Ему было все равно.