Ужас победы

– Я – глас вопиющего в пустыне, – улыбнулся Кир.

– А-а… Я поняла – бесполезно все это, – подумав, сказала Соня.

– О какой “пользе” ты говоришь? – саркастически усмехнулся он. -

Я предлагаю тебе Вечную благодать, а не “пользу”!

– С этим… говорил? – хмуро осведомилась Соня.

– Как-то ты слишком утилитарно… принимаешь веру!

– А кто тебе сказал, что принимаю?

Я тоже не понимал Кира: зачем вербовать верующих в санатории

Политбюро? У них своя вера! Лишь потом, узнав Кира поближе, понял, что главное для него – быть на виду.

Дверь открылась, и в кабинет ввалился сам Плюньков – лицо его было слишком знакомо по многочисленным плакатам. Сейчас он дышал прерывисто, по квадратной его плакатной ряхе струился пот, челка растрепалась и прилипла ко лбу.

– Ну как… Софья Михайловна? – пытаясь унять дыханье, выговорил он. – Теперь вы верите… в мое исправленье? – Он робко улыбнулся.

– Будущее покажет! У вас десятидневный курс! Идите, – жестко произнесла Соня.

Вот это да! Послушно кивая, Плюньков вышел.

– В общем, не созрела! – почти так же жестко, как Плюнькову, сказала Соня. – Созрею – позову!

– Я не какой-то там… член ЦК… чтоб ты мной помыкала! – Губы Кира дрожали.

– Ты соображай… все-таки! – гневно произнесла она, многозначительно кивнув куда-то вбок, где, видимо, отдыхали небожители от изнурительных тренировок.

– Я здесь вообще больше ни слова не скажу! – Кир гневно направился к двери. Я за ним. Мы почти бежали вниз по тропинке.

– Ты… крестить ее хочешь? – наконец решился спросить я.

– Это наше с ней дело! – проговорил Кир обиженно.

“Пришел к своим, и свои Его не приняли”… Я тоже Книгу читал!

– Может, она начальства боится? – Я попытался ее оправдать. Но

Кир, как понял я, больше обижен был на свое “начальство”.

– Если бы Христос ждал… разрешения местного начальства… мы до сих пор жили бы во тьме! – произнес Кир, и мы вышли за калитку.

Да-а-а… Высокие его порывы явно не находят пока поддержки – даже среди близких.

– А я… в этом качестве… не устрою тебя? – вдруг спросил я неожиданно для себя.

Кир остановился.

…Теперь уже просто так мне не выбраться отсюда! Умею влипнуть!

Однажды на Финляндском вокзале какой-то человек дал мне ведро в руки и просто сказал: “Держи!” И я держал, пока он не вернулся, и даже не сказал “спасибо” – а я из-за него опоздал на электричку.

“Нет добросовестнее этого Попова!” – говорила наша классная воспитательница с явным сочувствием, и от слов ее – начиная с первого класса – веяло ужасом. Подтвердилось!

Проснулся я в комнате Кира. Судя по наклонному лучу солнца, было утро. Как раз в этом пыльном луче, по словам Кира, он видел

Знамение. А я отвечай! Я с отчаянием глядел на луч. Мне-то он явно “не светит”! Я не готов. Я спал в брюках, на полу, на тонком матрасе. В бок мне вдавливалось твердое: финка! Этой весной мы ехали из Мурманска, где с представителями нашего КБ плавали, размагничивая подводные лодки, – такая суровая профессия мне досталась от института. На обратном пути на станции Апатиты в вагон сели вышедшие уголовники и стали довольно настойчиво втюхивать нам свою продукцию – выточенные в лагере финки с прозрачными наборными рукоятками. Да, тут они были мастера – нож, как говорится, просился в руку. С той поры я с финкой не расставался. Ради чего? С этим ножом, как и с подводными лодками, впрочем, мне страстно хотелось разлучиться – и как раз с этим отпуском я связывал смутные надежды. Сбылось? Я смотрел на луч. И вдруг по нему прошла волна – золотые пылинки полетели вбок воронкой, словно от чьего-то выдоха! Я застыл.

Стало абсолютно тихо. Потом в голове моей появились слова: “На пороге нашего дома лежат дым и корова”. Что это? Я оцепенел.

Пылинки в луче сновали беспорядочно. Сеанс окончен. “Дым и корова”. Откуда они? Похоже, пришли оттуда, и специально для меня. Кто-то уже произносил это на земле? Или я первый?

“И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины”, – вспомнил я. Накануне почти до утра читал книги, которые дал мне Кир. Готовился! “Нет добросовестнее этого

Попова”. От этого не отвязаться уже, как и от “дыма и коровы”.

Дверь скрипнула. Вошел Кир.

– Ну… все готово! – проговорил он.

Выйдя на крыльцо, я бросил финку, и она, кувыркаясь, улетела в бурьян.

Церковный двор неожиданно понравился мне. Хмурые мужики с ржавыми трубами проходили мимо, на сваленных в углу досках выпивали хулиганы. Все настоящее! Жизнь, а не декорация, не ладан и не елей, а папиросный дым!

Мы вошли с Киром внутрь. Совсем недавно еще – или до сих пор? – это был механический цех: по стенам стояли тяжелые верстаки с привинченными тисками. Местами напоминает камеру пыток – для нас, первых христиан, вошедших сюда. Мы с Киром точно первые после огромного перерыва.

Над пустым алтарем висел плакат: “Делись рабочим опытом!” Делимся.

Зябко как-то! Что скажет начальство? Явно не одобрит: земное начальство уж точно. И в большей степени это крещение для Кира, чем для меня.

Впрочем, какие-то прихожанки тут уже были – явно неравнодушные к

Киру, молодому длинноволосому красавцу, и, похоже, – ко мне.

– Ишь какой сокол к нам пожаловал! Я б с ним пошла! – сказала одна старушка другой, и это мне понравилось. Уважают!

Соня и Жоз следовали за нами, тоже явно волнуясь, хотя волноваться в первую очередь надо было мне. Что я, впрочем, и делал!

Главное – тут еще пилили и колотили. Но, поглядев на наше шествие, рабочие переглянулись и вышли. Святое дело им было явно по душе.

– Встань тут, сын мой! – проговорил Кир торжественно. Он был одет соответственно, хотя и не во всем положенном облачении: мы подпольные христиане, нам можно и так. Но действительно: можно ли? Это нам предстоит решить. И Ему. Откликнется ли? Я почему-то чувствовал, что – да. Впрочем, это чувствуют все, кто этого хочет. И механический это цех или церковь – не так существенно!.. Я настроился.

Кир с тихим бряканьем установил подставку, уложил книгу.

Какой-то мальчик принес светлую купель с заклепками, явно сварганенную в этом цеху. Потом туда звонко полилась вода.

Я стоял не двигаясь. Наверное, торжественно и надо стоять?

Последний раз я волновался так, когда меня исключали из комсомола. Но тут вроде бы не исключают, а принимают? Куда? Уже когда мы подходили к церкви, Кир сообщил мне, что “прежний” я сейчас умру и возникну новый. Раньше бы надо сказать! Жалко прежнего-то.

– Стой спокойно, сын мой! – проговорил Кир благожелательно. -

Символ веры ты знаешь хотя бы?

– Учил, – ответил я растерянно, как первоклассник.

– Тогда разуйся. И засучи штаны.

Присев на скамью, я разулся и уже босой встал с ним рядом.

– Я буду творить молитву, а ты повторяй. И когда я произнесу:

“Отрекохося!” – повторяй с чувством!

– Хорошо, батюшка!

И пошла молитва. Какие странные, тревожные слова! Смысл их вроде бы понятен, но они гораздо глубже смысла и страшней…

“Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым”…

– Отрекохося! – прогудел Кир.

– Отрекохося! – повторил я.

Потом, сделав паузу, он вынул из шкатулки пузырек и кисточку, обмакнул и липким, сладким, душистым веществом сделал крест на лбу, на устах, на запястьях и сверху – на стопах. Каждый раз я вздрагивал.

Потом вдруг, приблизив лицо, крестообразно подул мне на лоб. Про это я раньше не знал – и разволновался особенно.

Потом он велел приблизиться к купели и сперва, зачерпнув ладонью, поплескал водой мне за шиворот, на грудь, а потом весело и как-то лихо вдруг макнул меня головой, надавив на затылок. Потом я ошеломленно распрямился, изумленно озирался.

Неожиданно было! И словно глаза промыло: все стало светлей!

Потом мы выходили из церкви. От капель, оставшихся в ресницах, все вокруг сияло. Я посмотрел на купол – креста не было, и вдруг солнечные лучики там скрестились и ясно сверкнул крест!

Потом я вытащил из брюк ручку, бумажку и записал: “На пороге нашего дома лежат дым и корова”. Кир умильно смотрел на меня, думая, что я записываю какую-то молитву.

Бутылка на столе опустела.

– Ну… что теперь делаем, народ крещеный? – Кир, чуть заметно зевнув, поднялся.

…Уже все? А я-то думал, что мы с ним теперь все дни будем проводить в душевных беседах. Всегда я так: лечу куда-то с восторгом, и – мордой об столб!

Кир демонстративно мыл рюмки. Все правильно. Теперь он будет многих крестить – с моей-то легкой ноги, и что же: теперь каждого поселять у себя?

Я тоже поднялся. Как ни странно, наиболее расстроенным выглядел как раз “народ некрещеный” – Соня и Жоз. Начиная с церкви они глядели на меня не сводя глаз и явно чего-то ждали: то ли я превращусь в зверя какого-нибудь, то ли сразу в ангела?

Отсутствие внешних изменений будоражило их: как же это? Соня чуть было карьеру свою не поставила на карту ради этого… ради чего? Я старался, как мог, – глядел радостно, улыбался светло: вот, мол, что сразу же делается, буквально на глазах!

Они были явно озадачены: что-то, конечно, есть… но вот он сейчас уедет и увезет разгадку с собой, так и не узнаем, было ли что?

Но чем я им мог сразу помочь?

Уже чувствовал себя виноватым… Да ну их! Поеду!

– Так ты куда теперь? – Кир вложил в этот вопрос всю свою душевность, оставшуюся на мою долю.

– Я?.. Да в Крым, наверное, махану! – проговорил я беззаботно.

Не болтаться же тут у них под ногами, позоря полученное звание…

А так – останется светлая тайна.

– Мы с тобой! – неожиданно заявил Жоз. -…В смысле – до парома проводим.

Надо же, как их проняло!

И Кир тоже решил проводить. Все-таки я у него первый, и неизвестно, будет ли второй? Оделся почему-то как хиппи – не скажешь, что батюшка… “Батюшка” он пока что лишь мне. А Соня, наоборот, гляделась торжественно – изысканный наряд “от купюр”,

Жоз тщательно причесал свою буйную голову. В последний путь, что ли, провожают меня?

Мы томились на асфальтовом пятачке. Развернулся автобус. Из кабины вылез крупный, основательный мужик в белой рубахе и черных нарукавниках… тоже, что ли, принарядился? Окстись! Ничего особенного не происходит – вон полно народу помимо тебя! Жоз подошел к водителю:

– Здорово, Богун!

Тряс ему руку, при этом многозначительно, как мне казалось, поглядывая на меня, потом на водителя: гляди, мол, кого везешь!

Кого – кого!..

Скорей бы это кончилось – с ходу напьюсь, расслаблюсь, сброшу с себя эту епитрахиль – тем более не знаю, что это такое!

Богун все же что-то почувствовал, внимательно глядел на меня. Я быстро влез в автобус – дайте спокойно уехать, не терзайте меня.

Тут, наверное, половина крещеных, судя по возрасту… причем – нормально крещенных, не то что я!

– Подвинься, что ли!

Жоз! И вся компания тут же! Что им от меня надо? Слово?.. не созрело еще! Почему я главный-то оказался? Вон пастырь, Кир, – к нему обращайтесь… но он как-то увернулся, с усмешкой на меня поглядывает: ну-ну… Запряг!

Сейчас что-нибудь отчебучу, и все – коту под хвост! Дождетесь!

Подмигнул игриво Соне, но ответный ее взгляд был суров и требователен: работай!.. Кем? Много на меня повесили – все проблемы свои. Я их должен решать? Сами креститесь – и вперед!

Подопытный кролик! И для Кира, судя по его взгляду, – тоже. Ну, поехали, что ли? Чего стоим?

Наконец задребезжало! С глухим завыванием в утреннем тумане тянулись в гору. Все, прикорнув, досыпали. Я один, значит, должен быть начеку? Но постепенно все просыпались, поднимали голову, недоуменно вглядывались… Что это? Сперва выскакивали еще иногда из тумана темные грани скал, камни у дороги, но все постепенно заволокло. Некоторые даже резко привставали, словно скидывая с себя остатки сна, – надеясь, что это им снится… Да нет! Соня и Жоз поглядывали на меня с тревогой: на небо, что ли, забираешь нас, так сразу? Ждали чуда – и получите! Пожалуйста.