Подробности Гражданской войны

Голубев, Хитров и ещё один гость Голубева, банкир Рабинович, сели к столу. Мясо, овощи и красное чилийское вино были выше всяких похвал.

Они поели, неспешно поговорили о литературе, живописи и социальной ответственности бизнеса: и Рабинович, и Голубев спонсировали массу культурных городских мероприятий, и в двадцать три часа разошлись спать.

Хитров проснулся по служебной привычке рано, но когда он спустился в столовую, оказалось, что все уже на ногах. Деловой мир требует жесткого распорядка, и, не сговариваясь, они втроём уже пили кофе.

Потом Хитров и Рабинович отправились гулять, а Голубев пошёл позаниматься с детьми и поставить греться сауну: было решено, что в этот раз они напарятся, как следует, потом уже хорошо поедят и выпьют, а к вечеру шофёр Голубева отвезёт их в город.

Хитров был плохо знаком с Рабиновичем, поэтому первое, чем они занялись, это стали искать общих знакомых. Искать пришлось недолго:

Рабинович хорошо знал брата Бориса Хитрова, который с недавних пор руководил комитетом по финансам в областной администрации.

– Ваш брат – мудрый человек, – банкир обрадовался возможности сказать комплимент родственнику собеседника, сделав тому приятное, – таких редко встречаешь.

Борис несколько ревниво относился к своему брату, вдобавок по русскому обычаю не любил, когда в ходе разговора хвалили не его, а его знакомого. Поэтому он несколько холодно заметил:

– Умный – может быть. Но – мудрый? Ему всего сорок лет. В такие годы человек ещё не может быть мудр.

– Возраст здесь, мне кажется, ни при чём…

– Тогда что вы имеете в виду?

– Видите ли, ваш брат обладает искусством брать у людей деньги, не унижаясь, и платить, не унижая. Это я считаю мудростью.

Хитров вежливо согласился, поняв, что после такой характеристики говорить о брате свысока с его стороны было бы уже очевидной глупостью. Дальше они мало разговаривали, вдобавок тропа стала подниматься в гору.

Они шли по смешанному лесу. Была уже середина мая, припекало солнце, и стояла редкая для леса настороженная тишина. Иногда слышалось карканье ворон, но весёлого щебетания птичек-невеличек, дробей желны или, тем более, утиного кряка до них не доносилось.

– Поди, скоро комары вылетят, несладко здесь Голубеву придётся, – чтобы поддержать разговор, сказал Хитров.

– Нет здесь комаров, не то что у нас в городе, – возразил Рабинович.

– Даже удивительно. То есть, конечно, они есть, но в очень даже небольших, можно сказать, приемлемых количествах – я как-то был здесь у приятелей в гостях в конце июня, в самый комариный сезон.

Так почти и не искусали.

– А в городе у вас что за комариное такое место?

– Да вот соблазнился, понимаете, предложением, построили хороший дом недалеко от моста, почти рядом с набережной. Но не учли розу ветров.

– То есть как это? – заинтриговался бывший ракетчик.

– А так это, что с двух сторон из четырёх, когда дуют ветры, на наш дом идут заводские газообразные выбросы. Иногда, поверите ли, просто дышать нечем.

– Это ещё ничего, – утешил его Хитров. – Я вот в советские времена был в Кемерове, там ещё тогда в центре города построили сливочный дом. Знаете, категории “дворянское гнездо”. И всё сделали правильно, просто сам Кемерово расположен в котловине, так что, с какой стороны ни подует, всё равно воняет, не то что у нас. Большая химия, очень большая.

– Само собой, бывает и хуже, – оптимистично заметил Рабинович. -

Однако вот объясните мне – там химия, и тучи комаров. А здесь – природа, и их очень мало. Я даже задумался тоже о том, чтобы здесь построиться, но пока денег не хватает, чтобы землю купить.

– Да, земля здесь дорогая, – важно подытожил их эколого-экономические наблюдения Хитров.

Они забрались на холм, куда их привела утоптанная тропинка. Холм, однако, оказался не холмом, а высоким речным откосом, резко обрывавшимся вниз к берегу. Кроме того, с другой стороны холма, почти противоположной той, с которой они пришли, с холма сползала бетонная дорога. Внизу на речном берегу да и вдоль дороги виднелись полуразрушенные останки каких-то инженерных сооружений.

– Вот ведь, только вид портят, – заметил Рабинович. – По-моему, это остатки причала.

– Может быть, – нехотя пробурчал Хитров.

С холма открывались прекрасные виды. Внизу блестела на солнце река; вода в ней казалась то синей, то зелёной и пускала зайчики в глаза смотревшему. Противоположный низкий берег был покрыт уже высокой травой, среди которой выделялись прошлогодние бархатные верхушки камыша. Ещё дальше подметал землю серебристый ивняк, над которым время от времени взлетали речные чайки. За ивняком виднелись непаханые и тоже зелёные поля, которые переходили в берёзово-тополиные рощи, среди которых виднелось несколько домов, обозначавших старый пионерский, а ныне современный то ли спортивный, то ли скаутский лагерь. Легко было представить, как в конце июня картина дополняется счастливым гомоном и беготней приехавших укреплять слабое городское здоровье различных хоккейных, боксёрских и прочих городских детских сборных.

Обернувшись назад, можно было увидеть светлую зелень берёзы и ольхи, тёмные кроны елей, светло-коричневые стволы и сочные кроны сосен. В то же время лес смотрелся не сплошным зелёным морем, но большими клочьями, разбросанными по одеялу земли. И даже в этих клочьях виднелись жёлтые участки погибших деревьев; ленивые лесники, видимо, не осуществляли положенные рубки ухода. Желтизна располагалась совершенно случайным образом, что придавало цветовой гамме леса дополнительную живописность.

– Смотрите, скопа, – сказал вдруг Хитров.

Над рекой, недалеко от их холма, описывал круги пернатый хищник.

– Говорят, их выпустили на заражённую рыбу охотиться, – ответил

Рабинович. – Но если он сюда добрался, значит, здесь тоже для него пища есть. Это как-то даже радует.

– В общем, да… – задумчиво сказал Хитров, и они стали спускаться с холма, возвращаясь к прогретой сауне и заждавшемуся Голубеву.

На обратном пути они почти не разговаривали. Оба вдруг заметили, что потратили довольно времени на прогулку, вдобавок поднялся ветерок, принёсший откуда-то с лесных полян запах прели и пыли. В результате они с радостью залезли в сауну, где Хитров сразу же стал обильно потеть. Спортивно выглядевший Голубев посмотрел на Хитрова одобрительно, отметил, что ему надо почаще париться, что это очень оздоравливает; Рабинович сказал, что дело хорошее, да вот некогда, а

Голубев ответил, что если человек чего-то хочет, то он всегда найдёт для этого время.

Как водится, сухой пар им скоро надоел, и на каменку полетело пиво.

С Хитрова лило ручьями, и он часть пива употребил вовнутрь.

Рабинович стал париться с помощью веника, потом его сменил Хитров, потом Голубев… Наконец они сделали первый перерыв, чтобы степенно поговорить в предбаннике за накрытым холодными закусками столом.

– Как вы относитесь к бане с девчонками? – спросил знакомых Голубев.

– Я – только за, – ответствовал Рабинович.

– Я – нейтрально, – сказал Хитров. – По-моему, мухи отдельно, суп отдельно. Лучше попариться, а потом можно и к девушкам.

– Вот-вот, я тоже так к этому относился, – сказал Голубев. – Теперь вот замечаю: раз в парную сходишь, другой… потом сажусь, бывает, и думаю – да что же это я? – такой грязный, что ли… А с девчонками как-то и при деле, и опять-таки повод снова помыться возникает.

– Так кто у нас хозяин? – заметил развеселившийся Рабинович. – Или это мы к тебе домой девушек должны были подвезти?

– Да нет, я не к тому… сейчас-то и поговорить можно. А так, когда парная дома, уже начинаешь относиться к этому не как к процессу, а как к действию. Так, словно накоротке душ принял. Баня же всё-таки требует отдохновения и включения.

Все коротко и легко задумались, переваривая сказанное. И в целом согласились с мыслью хозяина. И Голубеву было приятно.

Они допарились, домылись, отдохнули, переоделись, пообедали… Потом ещё посидели перед домом в шезлонгах, Голубев и Рабинович выкурили по сигаре. Хитров смотрел в голубое высокое небо и дремал, не думая ни о чём. Они прекрасно отдохнули. А потом шофёр отвёз их домой, вечер субботы каждый из них проводил в кругу семьи.

И наступила рабочая неделя, суета, дым от раскалившихся телефонов и прочей конторской оргтехники… И неделя прошла, оставив после себя ещё один маленький шаг страны к торжеству справедливости в мире, успокоению сирых и бездомных, укреплению престижа России на мировой арене и прочие столь же важные и нужные свершения, как положено отражённые и зафиксированные стоящими на страже свободы и демократии отечественными и зарубежными СМИ.

Хитров зашёл к брату, несколько панибратски уселся у него на край рабочего стола и сказал, прищурив левый глаз:

– А не выпить ли нам пива, брателло?

– У меня тут ещё пара смет лежит, – поморщился Сергей Хитров. – Не хочется на понедельник оставлять…

– Я вот в прошлую пятницу к Голубеву ездил. Между прочим, с

Рабиновичем познакомился. О тебе говорили. Интересно?

– Интересно, – сказал Хитров-младший.

– Тогда пойдём пива выпьем.

Так вот и соблазнил, оторвав от дел государственной важности и отсрочив тем самым неизбежное нервное и физическое истощение. И правильно сделал, поскольку всех надо беречь, но братьев своих – в первую очередь. И рассказал Борис Сергею о комплименте Рабиновича, сделав ему приятное. И расслабились братья, и разговор принял неспешный философский характер.

– Неподалёку от того места, где они свои имения получили, вообще-то, был испытательный стенд для ракетных двигателей, – сказал вдруг

Борис Хитров. – Удобно, грузили на баржи, доставляли до причала, перегружали на тягачи, поднимали вверх. Теперь там ничего не осталось, дорога разве что…

– То есть ты бывал в тех краях раньше?

– Бывал, бывал… Красивые места. У нашего завода там даже дом отдыха был неподалёку. Пошли как-то на лыжах, устали, пить очень хотелось, а снег такой белый-белый, красота…

– И что? – подтолкнул задумавшегося старшего брата Сергей.

– Да, несмотря на все мои предупреждения, что в снегу там чёрт-те что может быть, спутнички мои снежку поели. Один уже через год умер от рака, у другого от желудка одна четверть осталась. Полный инвалид.

– Что же там могло быть, в снегу?

– Так ведь ракетные топлива разные при испытаниях сжигали, и гептил тот же… а потом всё это оседало кругом. Но как оно оседало и распределялось по местности, никто же не знает. Я вот там тогда же по дурости неподалёку плавал летом – и ничего. Хорошо, понимаешь, никаких комаров – все передохли.

– Вместе с птицами, надо полагать?

– Птицы-то не дуры, они от такого грохота сразу же улетели подальше.

Зато сейчас вот возвращаются, я скопу видел. Значит, всё нормально.

– Так ты, получается, на наших миллионерах эксперимент ставишь?

Выживут – не выживут? – рассмеялся Сергей Хитров.

– А что такого, место красивое, снег зимой, надо полагать, они не едят. Потом, кто знает, может, уже разложилось всё давно. И вообще, чего ты смеёшься? Вон при коммунистах на противоположном берегу там пионерлагерь был, и ничего. До сих пор детей возят отдыхать.

Красивые места. Весь вопрос – в розе ветров… Я по старой памяти кое с кем переговорил, целевое назначение земель переоформили, ещё и бюджет на этом заработал, так что ты должен быть доволен…

И братья улыбнулись друг другу.

– Хорошая история, – сказал Сергей Хитров. – Жаль, рассказать никому нельзя.

– Разве что своему брату, – сказал Борис Хитров.

– Это точно, – ответил Сергей. – Знаешь, а ведь есть в этом что-то высшее, правильное…

– Так я и говорю. А ты не хотел пойти со мной пива выпить. Пятница, вечер, что ещё может быть лучше?

И они разошлись по домам. Сергей шёл, задумавшись о гармонии природы и человечества, и мысли ему по большей части приходили приятные. А ещё оттого ему было приятно, что не чувствовал он никакой классовой солидарности с людьми, подвергавшимися потенциальной опасности, ибо потенциальной опасности в России подвергаются все. Это скрепляет общество и элиту, и лишает всех плохого чувства зависти, порождая одну только радость, что ты ещё жив и здоров, поскольку ведь завтра этого уже может и не быть.

А Борис возвращался домой в хорошем настроении потому, что наконец поделился с кем-то своей историей, и его поняли. Он чувствовал лёгкий приятный хмель после трёх кружек пива и мурлыкал про себя старую песенку:

/

Светилась, падая, ракета,

А от неё бежал расчёт.

Кто хоть однажды видел это,

Тот хрен в ракетчики пойдёт.

/

3. ЛИФТ

Богатым и властным людям в России обычно не позволяется жить рядом с простым народом. Их депортируют за колючую проволоку в отдельно огороженные зоны, ставят по периметру телекамеры и датчики движения, за которыми наблюдают, удобно устроившись в мягких креслах, интеллигентные охранники, владеющие приемами восточных единоборств и подстриженные так, что на голове от удивления у них могут встать дыбом только брови. Элита России, посвятившая жизнь служению народу, за территорией зоны передвигается исключительно в сопровождении конвоя, поскольку умные талантливые люди так и норовят увернуться от своих обязанностей перед страной, посидеть в дешёвой закусочной, выпить народный кислый растворимый кофе из бумажного стаканчика или опрокинуть в себя разливного пива из полиэтиленового бокала, закусив горелой смесью соли, растительного масла, перца и крахмального клейстера, называемой чипсами. Но бдительные охранники разрушают эти незрелые порывы, заставляя соль земли русской запихивать в себя вонючий (а иногда и заплесневевший) французский сыр, пить чешское пиво с совершенно неприемлемым для большинства мужчин названием

“Козёл” и есть длинные, как сибирские километры, итальянские спагетти, которые так и норовят соскользнуть с вилки, как их на неё ни наматывай.

Многие богатые и властные люди примирились со своей горькой навязанной им родиной судьбой и безропотно несут тяжёлое бремя изолированных от общества и его простых удовольствий трудоголиков.

Дом – работа, работа – дом, кругом – конвой, куда тут ещё податься?

Редкие отпуска можно провести за границей, поскольку в России отдохнуть практически невозможно. Но есть ещё отдельные смельчаки, рискующие жить вне созданных резерваций для богатых, непосредственно смешиваясь с обывателями, время от времени передвигающиеся пешком и даже – в это трудно поверить! – примерно раз в месяц ездящие на общественном транспорте, повторяя подвиги первого секретаря

Московского горкома КПСС, а впоследствии самого демократического президента России, полностью искоренившего у себя различные народные привилегии3. При этом их почти не снимает местное или центральное телевидение, так что они могут толкаться, ругаться и наступать соседям на ноги при торможении или ускорении транспортного средства, наслаждаясь непривычной свободой и прячась от собственной охраны.

Таким вот авантюристом, жившим в массе народной, и был в душе Сергей

Михайлович Хитров. Он постоянно рисковал, проживая в своей старой двухкомнатной квартире на последнем этаже девятиэтажного дома, которую получил ещё в начале своей работы в горфо в советские времена. Тогда этот дом был приличным, и в него заселялись работящие интеллигентные люди. Но постепенно те, кто мог себе это позволить, строили себе новое жильё, так что незаметно в новых домах группировались новые интеллигентные и обеспеченные люди, а в старых домах оставались бывшие интеллигентные и теперь уже совсем необеспеченные люди. Они никак не могли договориться об оплате труда уборщицы, которая по графику должна была мыть их подъезд всего лишь один раз в месяц, потому что в жилищно-эксплуатационной конторе не хватало трёх четвертей уборщиц, половины дворников, трети слесарей, плотников и электриков. Были полностью заполнены только вакансии руководства, которые с начала девяностых годов занимались актуальнейшим в России искусством – реформировали ЖКХ. Поэтому граждане должны были скидываться между собой и платить уборщице дополнительно, чтобы она вспоминала про их подъезд хотя бы раз в неделю. Но договориться бывшие интеллигентные люди между собой не могли: то ли у них не хватало денег, то ли терпения. А может быть, они, как это и должно было произойти в процессе строительства гражданского общества, уже окончательно преодолели социальные перегородки и слились с народом, так что такие мелочи теперь вообще не привлекали их внимание. Поэтому стены подъезда были испещрены рисунками и занимательными лозунгами, отражающими потребность простых взрослых людей и молодежи в творчестве, под ногами идущих часто оказывались пустые консервные банки, которые жильцы пинали, а этого делать не стоило, ибо в них находилось множество сигаретных окурков и табачного пепла, на окнах лежало какое-нибудь тряпьё, потому что в подъезд время от времени заходили ночевать прохожие, которым лень было идти к себе домой до ближайшей теплотрассы.

Прохожие по мере сил помогали в уборке подъезда, собирая пустую стеклотару, которую щедрые жильцы подъезда не выбрасывали в мусоропровод, а выставляли с ним рядом, надеясь такими простыми языческими дарами задобрить бога уборщицы.

Конечно же, Сергей Хитров не мог допустить, чтобы его жена и ребёнок-подросток жили в таком полном экзотики, приключений и здоровых социальных нравов месте. Он построил для них квартиру в гетто, куда свезли часть богатых и властных людей. Район патрулировался усиленными нарядами милиции, ночью там не выключались ряды торшерных фонарей, среди которых не бывало разбитых, вдобавок на входе в каждый дом там сидел, пялясь в видеокамеры, консьерж.

Случайные люди там не ходили, и даже молодые красивые женщины с ярким макияжем и в обращающей на себя внимание одежде всегда подъезжали на хороших автомобилях с одними и теми же номерами, поскольку развлекать уставших от забот о родине новых русских интеллигентов должны были профессионалы из агентства с надёжной репутацией. Хитров знал, что его семье там нравится: как-никак их окружали люди своего круга, и можно было не опасаться того, что четырнадцатилетний подросток вдруг решит, что газовая камера из полиэтиленового мешка и клея “Момент” предоставляют гораздо более интересные ощущения, чем углублённое изучение математики и иностранных языков. В то же время сам Сергей Хитров во время рабочей недели частенько предпочитал оставаться ночевать в старой квартире.

Дело было даже не в том, что до нового жилья от работы было дальше, чем от старого, а он часто задерживался в департаменте финансов допоздна. Скорее ему нравилось ощущение сомнительной свободы, которое предоставляло ему отдельное от семьи временное проживание, когда его никто не спрашивал, как прошёл день, а он в ответ не должен был интересоваться домашними делами. Долгое пребывание в одиночестве ему тоже надоедало, однако временная самоизоляция придавала некоторую остроту его чувствам к жене, сыну, их новому дому, соседям и даже работе. Да, наверное, стоит сказать, что в описываемый момент жизни Сергей Хитров был влюблён.

Предметом его страсти была молоденькая продавщица большого книжного магазина. Хитров время от времени заходил туда полюбоваться на неё и даже несколько раз спрашивал её мнение по поводу тех или иных книжек. Как и большинство новоявленных отечественных менеджеров по продажам, её мало интересовало то, чем она торгует, однако Хитрова её библиодебилизм с сопутствующим преклонением перед отечественной детективной литературой только восхищали. “Наив, свежесть, неиспорченность сомнениями… какая радость жизни”, – думал он.