Слесарь был бледен. Слесарь ненавидел меня. Чаркастически улыбнувшись, он сказал:
— Без шве-едика! А как же без шведика сифон зачеканишь? Если бы трихтер был сделан толково, то можно! Но на нем же центра потеряны и во фланце три нитки сорвано, так что я одними клипцанками обойтись не смогу.
— Ну знаете, — воскликнул я, разводя руками, — уж этого я от вас не ожидал! Значит, трихтер, по-вашему, сделан бестолково? Ха-ха! Просто смешно! Где же, господи боже ты мой, видно, что на нем центр потеряны?
— Как это где? — буркнул слесарь. — А допуска на заплечиках с зазором!
Я покраснел до ушей и смущенно сказал:
— Действительно… Я ведь и не заметил, что допуска на заплечиках у него с зазором. Правда ваша. Без шведика тут не обойтись.
И он пошел за шведиком. Ибо из-за того, что допуска на заплечиках были с зазором, трихтер действительно был сделан бестолково и центра на нем оказались потеряны, так что без шведика невозможно было бы зачеканить сифон с целью раззенковки пуфера, от которой зависело, дать ли ему шабровку, чтобы законтрить штендер, что в свою очередь позволило бы разогнать фершлюс, который оттого плохо работал, что дроссельклапан был отрихтован не в аккурат и теперь люфтил.
Из дневника нервного человека
12 декабря
Вчера собирался на раут. Побрился безопасной бритвой. И довольно прилично, хотя щетина у меня жесткая. Был даже в неплохом настроении. Муки начались, когда надевал крахмальную фрачную рубашку. Застегивая воротничок, думал — лопну. Пальцы у меня млели. Нечеловеческим усилием протолкнул запонку сзади на шее. Сразу же выскочила передняя. Слабая была какая-то и ненадежная. Другой не оказалось. Пришлось прикрепить нижней тесемкой. В конце концов удалось. Но уже у зеркала, завязывая галстук, заметил на пластроне красную капельку. Капнуло, видать, с подбородка. Хотел стереть и размазал еще хуже. Снял рубашку и воротничок с помощью ножниц. На раут не пошел.
13 декабря
Ждал сегодня на остановке семнадцатый. Сначала пришла девятка. Потом пятерка. Потом — снова девятка. Наконец показалось, что вдалеке двузначный номер. Девятнадцатый. Потом двадцать третий. И снова пятерка. Тут я завелся. Остановил такси. Когда отъезжали — пришел семнадцатый.
14 декабря
Ожидание приводит меня в ярость. У телефона в кондитерской был сегодня шестым в очереди. Очень обстоятельно разговаривали дамы. Одна информировала приятельницу, во что были разодеты разные там шлюхи в ночном дансинге. Другая объясняла какому-то мужчине, что не сможет. Сцепился с одним из-за места в очереди. Удалось настоять на своем и пойти первым. Номер был занят. После двадцати минут ожидания! Тот, с которым я поскандалил, ухмылялся. Снова встал в очередь. Впереди четверо. Четыре дамы.
16 декабря
Сегодня наблюдал одного в кондитерской. Он повесил трость на спинку стула. Немного повисев, трость свалилась. Субъект поднял ее и снова повесил. Трость, разумеется, снова свалилась. И так — несколько раз. А я все это время нервничал — ждал, когда упадет. Но всего больше меня бесила несообразительность этого человека. После трех-четырех раз он мог бы, наконец, понять, что следует изменить способ вешания и падать не будет. Болван, однако, не догадался.
17 декабря
Уже пять дней не ношу подтяжек. Старые разорвались, новых купить не могу. Боже! Выбирать в магазине подтяжки! Мне абсолютно ведь все равно какие, а там откроют несколько коробок… «Может, вам оригинальные английские?»… начнут расхваливать, показывать. Наконец, решился. Говорю: «Мне подтяжки». «Какие изволите?» Ответил «Джексона и Хумпердина, оригинальные с праполетами, номер девятнадцать с половиной!» Изумленный приказчик посмотрел на меня уважительно: «Таких не имеем». Я ушел с безразличным и высокомерным лицом.
18 декабря
Прицепляю брюки к рубашке булавками, и очень даже неплохо держатся. Настроеньице ничего. Доволен. Побывал у зубного. Исключительно удачно. Не застал его дома.
19 декабря
Морду разнесло. Английские булавки рвут рубашку. Прислуга принесла идиотский сифон, приходится долго трясти, пока набежит чуть-чуть. Сняли занавески и портьеры. В комнате голо, светло. Звонил Сташек, просил обратно свою рукопись. Куда я ее дел — не знаю. Перерыл шкафы, комоды, столы. Все есть, кроме рукописи. У этого паразита, видите ли, «нет копии». Почему же ты, спрашивается, не сделал копию?
20 декабря
Морда раздувается и раздувается, но не болит. Пристают насчет зубного. Был Сташек со скандалом: «Напишу в газеты». Пиши, удавись. Ношу ремешок с пряжкой. Выглядит элегантно, но нервирует. Точил карандаш. Сточил весь, ничего не осталось. На пере — волос.
21 декабря
Перенес ремешок на лицо, чтобы остановить опухоль. Не помогает. Начинает болеть. Занавески еще не повесили. Делают какую-то генеральную уборку. Мои книги расставили на полках согласно формату и цвету обложек. Высказался о домработнице. Уходит. В разгар уборки. Сташек прислал письмо. Не распечатываю. Третий день не бреюсь. Болит все сильнее. Мотаюсь, мотаюсь по квартире, одной рукой придерживаю щеку, другой — брюки…
О знакомых
Знакомым называется человек, с которым вы когда-то обменялись рукопожатием, сказав свое имя и при этом, вероятно, добавили: «Очень приятно!» Знакомый немедленно начинает пользование знакомством; раскланивается с вами на улице и свято верит в то, что знает вас «лично», ибо прежде он знал вас только «в лицо». Знакомы бывают всегда старые и хорошие. Мне ни разу не приходилось слышать, чтобы говорили: «Это мой молодой или плохой знакомый». О стареем же и о хорошем слышишь буквально на каждом шагу.
Для совершения знакомства достаточен обряд представления людей друг другу. Обряд этот, как правило, имеет место при любезном посредничестве третьего лица. Третье лицо является вашим знакомым, и у него есть знакомый, который является вашим незнакомым. Поэтому третье лицо представляет вам незнакомого, говоря: «Позвольте представить — пан Цыбуляк» (возможна и другая фамилия), затем Цыбуляк говорит: «Цыбуляк» или «Цыбуляк, с вашего разрешения», вы тоже говорите «Цыбуляк» или «Цыбуляк, с вашего разрешения», если случайно вы с ним оказываетесь однофамильцами, оба Цыбуляка пожимают друг другу руки — и с этой минуты становятся знакомыми. На всю жизнь. В свою очередь новый знакомый может представить вам всех своих знакомых, все они своих, и так до бесконечности, на веки вечные. Это как раз и страшно.
Когда-то, еще школьником, в будке с газированной водой я разменял двадцать копеек — у газировщика не было сдачи — некоему жаждущему газировки. Благодарный за великодушие мое возлиятель представился мне. Это случилось в 1912 году. С той поры человек этот раскланивается со мной на улице. И как сердечно! В будке с газированной водой он был взмокшим, красным от жары мальчиком. Теперь мальчик превратился в седеющего, одышливого, толстого быка; у него астма, и он ходит с тремя своими детьми есть морожено к Земянской, где со мной и раскланивается. Хотя он и начинает сиять, завидев меня, но, будучи человеком тактичным, знает, что между нами нет ничего общего, поэтому ко мне не подходит и разговора не начинает. Этот вид знакомства до гробовой доски — самый примитивный и относительно наименее вредный.
А бывает и похуже. Бывают роковые знакомые. Чудовища. Они подходят и разговор начинают:
— Тыщу лет! Как дела?
Обычно отвечаешь:
— Ничего… Помаленьку…
— Жарковато сегодня?
— Да.
— А ведь дождь вроде будет.
— Похоже.
— У вас тут не занято?
И садится. Садится, ибо он знакомый. Он знакомый, потому что Цыбуляк шел как-то с ним по улице, остановил меня и, будучи моим знакомым, спросил, как дела, и его представил.
— Цыбуляка видите?
Цыбуляк как бы связной. Мой собеседник убежден, что Цыбуляк — личность для меня живая и близкая. Цыбуляк — все, что этому человеку известно обо мне и о моей жизни. Цыбуляк наш общий знакомый. Он тот, кто нас познакомил, и, возможно, для моего собеседника он столь же посторонний, как и для меня, но Цыбуляк необходим для начала разговора. Он — некий мистический фактор. Спасительный обломок доски. Из доски этой сделан стул, на который за мой столик уселся знакомый. Разговор оживленно продолжается:
— А у вас что слыхать?
— Ничего, так, спасибо.
— Пишете?
— Пишу…
— Читал недавно, что у вас книжка вышла.
— Было дело
— Где ее можно достать?
— В книжном магазине.
— Обязательно куплю.
— Хорошо.
Я ведь знаю, что не купит, что его это совершенно не интересует и интересовать не должно, да и не может. Он пьет кофе, мутным взглядом глядит куда-то, курит мои папиросы, критикует правительство, говорит, что времена нелегкие, сетует, что «в его деле паршиво», спрашивает, что я думаю о Пилсудском («да в общем-то, как сказать…»), выражает уверенность в плодотворности торговли с Россией, высказывает дельную мысль, что литературой прожить, наверное, трудно, наконец, просит записку, чтобы дали контрамарку в театре.
Пишу торопясь и говорю, что следует поспешить.
— Это почему? Ведь сейчас только четыре…
— да, но пока дойдете…
Ушел.
Это был знакомый, у которого к вам «нет дела». Но есть знакомые, у которых «дело есть». Они не менее ужасны.
— Кстати же я вас встретил! Знаете, организуется театр, что-то вроде «Синей птицы»… Есть деньги, помещение, разрешение, труппа, все. Нужен репертуар…
Или:
— Организуется журнал… Который, знаете ли, сгруппировал бы и т. д.
Или:
— Здравствуйте! Чудно, что я вас встретил! У меня дело к вам. Моя кузина тяготеет к литературе, знает языки, может переводить. Очень способная барышня. Нет ли у вас чего-нибудь для нее…
С места заявляю, что ничего нет.
— Ну а вдруг! Давайте-ка на всякий случай я запишу ваш телефон, а вам оставлю свой, и, если вы что-нибудь узнаете
Начинаются поиски карандаша, бумаги и т. п. мучительство.
Театра и журнала никогда не будет. Знакомый об этом знает. Но все-таки пристает. Кузине с языками следует выйти замуж. Знакомый знает и об этом. Но все-таки морочит голову.
Зачем? Во всеуслышание спрашиваю: зачем?
О визитах
Стойко и неуступчиво борясь со всякого рода кошмарами жизни повседневной или попросту говоря: жизни (ибо где, как не в повседневности, та, другая, которую пишут с большой буквы «Ж»), я хотел бы поговорить о страшном обычае нанесения визитов, а также обо всем, что связано с этим демоническим явлением. Если существуют полицейские кары за нарушение общественного спокойствия, то штрафы во сто крат тяжелее, притом денежные, следует налагать на людей, нарушающих спокойствие личности, ибо «мой дом моя крепость», а легкомысленное посещение этой моей крепости так называемыми «знакомыми» (смотри трактат о знакомых) является взывающим к богу о возмездии нарушением элементарнейших прав человека на тишину и покой.
Конечно., у каждого из нас попадаются среди знакомых люди милые, близкие, умные, с которыми с удовольствием поболтаешь часик, даже полчасика, и не только поболтаешь, но и помолчишь, сидя за столом за несколькими стаканами чая, к которому подадут обязательно печенье или яблоки (о, тупые фруктовые ножики!). Повторяю — тут я не против. Такой гость — радость без преувеличения. И счастье — с преувеличением.
Но есть визиты дьявольские, визиты кошмарные — принудительные, словно каторжные работы. Вот об этих я и хотел подробнее порассуждать и порассуждавши, проклясть. Они делятся на внезапные и неожиданные визиты родственников, свойственников и, по божьему произволению знакомых, и на посещения этих же особ, заранее намеченные. Рассмотрим внимательней эту мерзость в обеих ее ничтожных разновидностях.
— К вам пришли.
— Меня нету.
— А я сказал, что вы дома.
Девушка из Люблинского воеводства, выполняющая вспомогательные функции в моем так называемом домашнем хозяйстве, окидывается взглядом своего благодетеля, означающим, что благодеяния могут и прекратиться.
И вот гость уже вешает пальто в коридоре, утирает нос, подправляет пробор перед зеркалом, застегивается, где следует, и, наконец, с торжественным и оживленным лицом входит в комнату. Вместо того чтобы сказать ему твердо и сурово с места и без обиняков: «Вон!» — а если станет упираться, взять за шиворот и вышвырнуть на лестницу, вы с какой-то скотской улыбочкой делаете вид, что приход этого типа явился для вас приятнейшей неожиданностью.
— Добрый вечер! Как поживаете? Пожалуйста! Садитесь…
Ну, и начинается. «Разговор» начинается. Злодей произносит сначала несколько вступительных фраз:
— Давненько я у вас не бывал. Дале, знаете, — совсем времени нет. А сейчас проходил мимо и заскочил на минутку. Я не помешал?
Единственный честный и деловой ответ был бы: «Да. Вы мне помешали. Даже очень. До свидания». После чего следовало бы, легко подталкивая гостя, вывести его в коридор, дать ему в руки пальто, шляпу, трость, калоши и прочие вещи, которые он принес с собой, и выставить его в прихожую. Пускай там одевается. Но врожденная мягкость и вежливость не позволяют мне прибегать к этим не принятым в обществе, хотя и естественным реакциям.
Поэтому я отвечаю:
— Что вы? Ради бога…
— Уж не прервал ли я вашу работу? (и ведь видит, бестия, что на письменном столе лежат раскрытые книги, разложена бумага и даже перо мокро от чернил!)
— Нет… Так… В общем-то… Да садитесь, пожалуйста! (А он уже сидит несколько минут, но что еще можно сказать?)
— Что поделваете? — спрашивает милый гость.
Поделиться книгой: