— На Ауэе очень хорошо! Лучше некуда! — резко бросила она, пронзив меня ледяным взглядом. Словно я спросил о чем-то очень неприятном или запретном, на что наложено строгое табу. — У нас все замечательно! Я же когда улетала, говорила тебе, что мы очень могущественные! Но вот… Луэлла запнулась. Плотно сжала тонкие, бледные губы. Лицо покрылось красными пятнами. Словно она была серьезно больна…

Луэлла резко вскочила с кресла, зачем-то рванулась к окну, отодвинула кисейную занавеску и выглянула на улицу. Затем резко повернулась:

— Пошли со мной!

— Куда? — опешил я, — на Ауэю, что ли, полетим?

Луэлла глянула на меня так, что я понял, что сморозил глупость.

— Нет. Туда не надо, — отрывисто бросила она, сморщившись, словно от боли.

— Мы пойдем в наш двор.

— Зачем? — еще сильней удивился я.

Луэлла не ответила. Мне даже показалось, что, занятая своими мыслями, она и вопроса не услышала. Ее беспокойный взгляд рассеянно блуждал по комнате, словно Луэлла хотела что-то найти, но никак не могла отыскать, и это было причиной ее беспокойства. Наконец ее взор остановился на книжной полке, где стояли собрания сочинений русских классиков, и Луэлла сказала:

— Видишь ли, Андрей, я очень давно не была в нашем дворе. Три года. Да, это так… У вас на Земле прошли три месяца, а у нас три года. В разных частях Галактики время течет по-разному… Теперь я стала старше тебя. По земному счету мне уже шестнадцать. Ты, я вижу, не ждал, что я могу так сильно измениться? — Луэлла слабо улыбнулась.

— Не ожидал, — выдохнул я. И добавил: — Ты теперь другая, а я…

— Да брось ты! — Луэлла судорожно махнула рукой. Так обычно отгоняют назойливых мух. — Ты, я вижу, немного не в себе от этого открытия. И по этой причине не знаешь, как ко мне относиться. Ведь правда?

Я кивнул. Луэлла, как всегда, была права…

— А ты относись как и раньше, — посоветовала она. — Будто все по-прежнему.

Прошу тебя как друга, считай, что не было этих трех лет. Ладно?

— Ладно…

— Вот и хорошо, — улыбнулась Луэлла. Но улыбка все равно была совсем другой. И эти маленькие холмики, обозначающие грудь… Что ж, придется привыкать к новой Луэлле…

— Я давно не была в своем дворе, — тихо проговорила Луэлла. — И очень хочу туда. Очень хочу увидеть Фиделину. Но… Не знаю, как… Она, наверное, ничего не знает обо мне?

— Знает, — сказал я, понимая, что мое сообщение обрадует Луэллу. Так и случилось…

— Правда? — оживилась она, и в ее глазах начали медленно зажигаться теплые огоньки. — Ты ей рассказал? И она тебе поверила?

— Поверила…

— Это хорошо! Ты не можешь, Андрей, представить себе, как это хорошо! радостно воскликнула Луэлла. В глазах сверкнула сумасшедшая, отчаянная радость.

— Почему? — спросил я.

Луэлла отошла от окна. Пересекла комнату из конца в конец и села на диван рядом со мной. Она была предельно возбуждена, взбудоражена. Глаза сверкали огнем, дыхание стало сбивчивым, горячим. И мне стало как-то очень неуютно, неловко рядом с ней — все-таки рядом со мной сидела не моя ровесница, а взрослая девушка! Я слегка отодвинулся от нее. От этих сумасшедших черных глаз. От этого горячего дыхания. От этих холмиков на груди, которые почему-то особенно пугали меня. И в тоже время манили — мне хотелось смотреть только на эти высокие выпуклости…

Это было новое, прежде неизвестное мне ощущение. И оно меня пугало…

Но Луэлле, видимо, не было никакого дела до моих переживаний:

— Я не думала, что все сложится так хорошо, — сбивчиво говорила она, обжигая меня горячим дыханием. — Я очень давно не видела Фиделину. Три года… И теперь, когда я снова на Земле, и когда уже все решено и поздно идти назад, я хочу напоследок увидеть свой двор. И Фиделину. Потому что мы с ней кубинки. Соотечественницы. — Луэлла грустно улыбнулась. — Понимаешь, Андрей, сейчас я снова чувствую себя кубинкой. Снова вошла в роль, придуманную мне на Земле ауэйцами, которые не предполагали, что я захочу навсегда остаться кубинкой. Да, я понимаю, что я не настоящая землянка и не настоящая кубинка. А Фиделина настоящая. И я хочу быть, как она…

Фиделина мне как сестра… И мне бы очень хотелось быть кубинкой и жить на Кубе, как Фиделина… но я не знаю, что станет со мной. Может быть, все обойдется, но… Я все равно уже никогда не смогу увидеть Кубу… И потому хочу напоследок увидеть свой двор.

Я мало чего понимал в бессвязной и сумбурной речи Луэллы. Что для нее решено? Почему «иностранный двор» и Фиделину она хочет увидеть напоследок?

Несомненно, она чем-то встревожена, поэтому и оказалась на Земле. Но почему она не рассказывает мне о своей тревоге? Может быть, ей трудно собраться с мыслями? И почему она так хочет быть кубинкой? Да, я тоже неравнодушен к Кубе, к кубинцам, и представься мне такая возможность, наверняка не отказался бы недолго пожить на этом сказочном острове и почувствовать себя настоящим кубинцем…

Вопросов было очень много. Гораздо больше, чем ответов. И найти ответы на эти вопросы могла только одна Луэлла. Подожду, когда она успокоится, решил я, — и расскажет мне обо всем, и все тревоги исчезнут сами собой…

Думая так, я оделся, и мы пошли в «иностранный двор».

Был поздний вечер, снег сверкал искристой синевой и таинственно хрустел под ногами. Деревья оделись в серебристое кружево инея и походили на заколдованных жителей далекой сказочной страны. Черное небо усыпали звезды. Дышалось легко. Вечер был прекрасен, и не хотелось думать о неприятном. Однако меня не покидало смутное чувство необъяснимой тревоги.

— Как ты думаешь, — нарушила тишину Луэлла, — Фиделина сейчас дома?

— Наверное, дома, — ответил я. — Если не ушла к кому-нибудь в гости…

— Надеюсь, что не ушла, — тихо проговорила Луэлла, — мне она сейчас очень нужна. Я должна увидеть ее…

— А что случилось? — задал я вопрос, который уже давно вертелся на языке.

— Пока ничего. Но может случиться… Знаешь, когда я летела к Земле, то боялась одного — что меня все забыли. Все мои друзья… И мне было очень тяжело на душе. Представь, Андрей, я прихожу во двор, спрашиваю: «Вы помните кубинку Марисель Ландровес?» А мне в ответ: «А кто это?». И никто не помнит меня… Это как страшный сон. Я очень этого боялась…

— Тебя никто не забыл, — сказал я. — Многие жалели, что ты так быстро уехала…

— Я боялась, что меня забыли, — продолжила Луэлла, словно не расслышав моих слов. — Как это плохо, когда тебя забывают. Словно тебя не было совсем…

Луэлла тяжело вздохнула и повторила совсем тихо:

— Словно не было совсем… — и добавила по-испански: — Como si yo no existera…

— Странная ты какая-то, — сказал я.

— Странная, — повторила, как эхо, Луэлла. — Странная…

— Но почему? Тебя что-то тревожит?

Луэлла не ответила.

До двора мы дошли молча.

Луэлла остановилась у третьего подъезда, у окна на первом этаже, где жила Фиделина. В окнах горел тусклый свет, и оттуда доносились тихие звуки музыки.

— Позови ее, — попросила Луэлла. — Попроси, пусть выйдет. Только сразу не говори, что я здесь.

И вдруг она резко запрокинула голову вверх, к звездам…

— Какая она далекая сейчас, моя Каэлла, — нежно прошептала она, и в ее голосе я уловил щемящие нотки, — какая она далекая, если смотреть с Земли.

Очень далекая… Особенно сейчас…

Луэлла стояла под окнами Фиделины, и если бы та сейчас выглянула в окно, то наверняка увидела бы свою подругу. Луэлла из-под ладони смотрела на свое далекое солнце, словно пытаясь на глаз измерить расстояние между нашими неблизкими мирами…

Я вошел в подъезд и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл отец Фиделины.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь выглядеть учтиво.

— Здравствуй, Андрес, — ответил он. — Пришел в гости к Фиделина? Но уже есть поздна. — Он говорил по-русски с жутким акцентом, и порой его было очень трудно понять. Разительный контраст с самой Фиделиной, которая выучилась говорить по-русски лучше любого русского.

— Извините, — сказал я, — позовите, пожалуйста, Фиделину. На минуточку…

— Уже есть поздна, — повторил отец Фиделины. Он был слегка удивлен. Я ни разу не заходил к Фиделине после девяти вечера.

— Ненадолго, — продолжал упрашивать я. — Это очень важно. Позовите ее, пожалуйста…

— Сейчас позову, — сказал он, скрываясь за дверью.

Отец Фиделины меня знал. Правда, наше знакомство приключилось при весьма драматических для меня обстоятельствах. Я боялся, что он надерет мне уши… Или — чего хуже — отправит в милицию. Но он ничего мне не сделал.

Только усадил рядом с собой на скамейку и спокойно сказал: «Я не понимаю, почему ты обижаешь Фиделину? Она девочка и младше тебя. Что она будет думать о России, когда вернется на Кубу?» Мне хотелось отбежать от него подальше и крикнуть: «А пусть думает что хочет, если она такая плакса!»

Но… почему-то я ничего ему не сказал. Кроме негромкого: «Извините, больше не буду…»

С тех пор я больше не «доводил» Фиделину, мы стали друзьями. А ее отец очень часто общался со мной. Инициатива этих разговоров, конечно же, исходила от него. Потому что я слегка его побаивался. Кто знает, что у взрослого человека на уме, тем более если он иностранец, военный! Вдруг он вспомнит, что я несколько месяцев назад подкарауливал Фиделину, и она прибегала домой вся в слезах! И решит подвергнуть меня, пусть и с опозданием, крутым воспитательным мерам…

Но мои опасения были напрасны. Отец Фиделины ни разу не напомнил мне о моих прошлых прегрешениях. При встрече даже здоровался со мной за руку, как с равным! Спрашивал, как я живу, на какие отметки учусь, чем занимаюсь в свободное время… Кем хочу стать, когда вырасту… Один раз он даже защитил меня от хулиганов из компании Жбана — толстого рыжего восьмиклассника с противной бородавкой на носу, который ходил по улицам в окружении своих «оруженосцев» и отбирал деньги. Говорил, что нужно отдать прошлый долг…

…А однажды отец Фиделины то ли в шутку, а то ли всерьез предложил мне съездить на Кубу. Но я испугался и поспешил сказать «нет». И теперь часто думаю: а если бы он действительно свозил меня на Кубу? И я своими бы глазами увидел бы архитектурные памятники Старой Гаваны, прошелся бы по набережной Малекон, взобрался бы на рыжие от времени бастионы древней цитадели Эль-Морро, побродил бы по переулкам вокруг Пласа-де-Катедраль…

Искупался бы в небесно-голубых водах Карибского моря…

— Но ничего этого не случилось. Мечта так и осталась мечтой…

— Salud, Андрей, — в дверях показалось заспанное лицо Фиделины.

— Ты что, спала? — удивился я.

— Смотрела кино и задремала, — улыбнулась Фиделина.

— Нашла когда дрыхнуть… Тут такое творится…

— Что творится? — заинтересовалась Фиделина. — Представляешь, папа меня разбудил и сказал, — тут Фиделина хитровато сощурилась и оглядела меня с ног до головы оценивающим взглядом. — Сообщил, что меня ожидает таинственный caballero[5] на коне и в доспехах, с длинным мечом. Теперь я вижу, что он немного ошибся… А я сразу поняла, что это ты. Что стряслось-то? Вид у тебя, я скажу, какой-то дурацкий.

— Выходи, узнаешь, — ответил я, пропуская мимо ушей ее замечание насчет моего вида. Посмотрел бы я на нее на моем месте!

— Интригуешь, caballero, — рассмеялась Фиделина. — Ладно, подожди, я сейчас выйду.

Она скрылась за дверью. Но ненадолго. Через минуту появилась снова, но уже одетая в пальто.

— Вот и я, — весело сказала Фиделина. — Где же твой Росинант? Почему не бьет копытами под окном?

Следом за Фиделиной вышел ее отец:

— Ты это, Андрэс, не надо надолго похищать моя юная принцесса. Скоро есть уже одиннадцать часов.

— Не беспокойся, папа, — сказала Фиделина по-русски. Наверное, чтобы и я понял. — Андрей не Бармалей, он не похищает и не кушает маленьких девочек, тем более с Кубы.

Отец Фиделины рассмеялся шутке, ласково потрепал дочь за волосы и ушел домой. Странно, что он не спросил у меня, куда я зову Фиделину. Будто так и надо. Будто я каждый вечер заявляюсь к ней в гости после десяти вечера и зову ее во двор. Видимо, он доверяет мне. Знает, что когда Фиделина со мной, с ней ничего не случится. Никто ее не обидит. И не съедят ее на ужин злобные бармалеи, и не похитят коварные космические пираты…

Мы вышли из подъезда во двор, где нас ждала Луэлла, и…

— Марисель!

— Фиделина!

…И вот мы снова вместе, снова втроем, снова стоим рядом в «кубинском дворе» и снова смотрим друг другу в глаза. Все как и раньше, и не существует сейчас для нас ни далеких межзвездных миров, ни пустых и мрачных космических пространств, ни разделяющих нас световых лет. Вся огромная и бесконечная Вселенная сжалась сейчас для нас до пределов маленького двора, и мы остались одни в этой крохотной Вселенной. Мы — три друга, три верных товарища, — обыкновенный русский мальчишка, обыкновенная кубинская девочка по имени Фиделина, и необыкновенная инопланетная девушка по имени Луэлла. И нам хорошо вместе, потому что мы друзья. Фиделина радостно улыбается, со смуглого лица повзрослевшей Луэллы исчезла черная тень тревоги, и ее черные как ночь глаза, как и прежде, озаряет лукавый огонек, словно она стала прежней кубинкой Марисель Ландровес.

И меня тоже распирает необъяснимое ощущение вечного счастья. Я счастлив, потому что встретились мои лучшие друзья, две кубинские девочки Марисель и Фиделина. Две лучшие девочки во всей Вселенной…

И обе они радостно глядят на меня черными, как ночное небо над нами, глазами. И их добрые дружеские взгляды заставляют радостно биться сердце, и мне хочется обнять их обеих и с помощью какой-то неведомой мне силы подняться вместе с ними в далекое ночное небо, и очень долго, почти бесконечно, лететь над Землей, над планетами, над звездами, над галактиками, над всеми космическими мирами…

И чтобы этот необычный полет продолжался всю жизнь…

Но ничего не бывает вечного в нашем земном мире…

Даже радость от встречи друзей не может длиться долго. Неожиданно быстро гаснет огонек улыбки в глазах Луэллы, и они тускнеют, снова становятся старше. Луэлла хмурит черные брови, и ее лицо становится непроницаемо-суровым, почти злым. И она начинает говорить, и ее усталый голос звучит сухо и устало. Почти безжизненно… Как и в те первые минуты, когда я впервые увидел Луэллу на лестничной площадке перед дверью в мою квартиру…

— Вот мы и встретились… И это очень хорошо. Я никогда не думала, что снова смогу вас увидеть. И я очень рада встрече… И вижу, что вы тоже рады… но было бы лучше, если бы… Нет, не буду… Да, друзья, я прилетела на Землю совсем не для того, чтобы предаваться воспоминаниям…

Я прилетала, чтобы… Вот ты, Андрей, спрашивал меня, что меня тревожит…

Ты заметил, что я стала не такой, как раньше… Все мы со временем становимся другими, все меняемся… Но… дело совсем в другом. Понимаете, друзья… Я не знаю, как вам сказать… Не знаю…

Луэлла замолчала. Когда она говорила, мне было почему-то не по себе. В бессвязных словах Луэллы было нечто такое, что заставляло загодя настраиваться на что-то нехорошее, недоброе… Я посмотрел на Фиделину.

Видимо, ей тоже передалось мое беспокойство. Она стояла нахмурившись, плотно сжав тонкие губы.

Подул слабый ветерок, медленно пролетели, пританцовывая, первые нерешительные снежинки. Они грациозно плыли к земле, играя нежной голубизной в белесом свете неярких уличных фонарей. И, казалось, боялись нарушить тишину и покой, которые воцарились в затаившемся в ожидании чего-то неизбежного мире.

А потом снежинки осмелели, и снег повалил плотными, как пена, хлопьями, заметая все вокруг: деревья и кустарники, скамейки и гаражи, улицы и дороги, города и поселки. Дунул несильный ветерок, и снежинки неистово закружились в воздухе. Вмиг стало белым-бело — и на земле, и в небе. А снег все сыпал и сыпал, оседая на непокрытой голове Луэллы, превращая черные волосы в иссиня-белые. Но Луэлла, казалось, ничего не замечала вокруг себя, она неподвижно стояла, смотрела куда-то вдаль и думала о чем-то своем. Наверное, о том. Что было причиной ее тревоги…

Неожиданно Луэлла вышла из оцепенения, тоскливо бросила на нас бесцветный взгляд и неожиданно громко проговорила, четко выделяя каждое слово:

— Я здесь потому, что вашей планете грозит гибель.