— Дело в том, Мари, — сказал я, едва удерживаясь от смеха. Такой наивный вопрос могла задать только Марисель, которая очень плохо знала историю. — Дело в том, что в начале семнадцатого века тараны уже не применялись. Для разрушения оборонительных сооружений использовались пушки.

— Тогда почему они не разрушили ее пушками? — не унималась Марисель, словно ей хотелось, чтобы храм-крепость поскорее пал.

Я ответил, что, к сожалению, не жил в семнадцатом веке, поэтому не могу ответить на провокационный вопрос. Марисель язвительно пронзила меня блестящей чернотой хитрющих агатовых глаз и со значением хмыкнула. И тут мне на выручку пришла Фиделина.

— Какая ты, Мари, агрессивная, — сказала она, незаметно подмигивая мне.

Дескать, держись, я с тобой. — Почему ты так хочешь разрушить эту церковь?

Посмотри, какая она красивая!

Только что Фиделина говорила, что в ее родном Камагуэе церкви намного красивее. А теперь утверждает обратное… Такая она и была, Фиделинка-Делинка. Всегда старалась показать мне, что она целиком на моей стороне…

— Я не хочу ничего разрушать, — смутилась Марисель. — С чего ты взяла? Мне просто интересно узнать, почему эти… как это? Литовцы… Не захватили такую маленькую церковь, когда даже кремль был в их руках?

— Не знаю, — чистосердечно признался я. — Наверное, стены были очень крепкими…

— Ага! — обрадовано закричала Марисель. Да так громко, что верующие, которые толпились у церкви, оглянулись на нее. А одна старушка в черном одеянии испуганно перекрестилась. — Значит, не знаешь? А кто мне говорил, что все знаешь о своем городе?

— Ну, я говорил, — сказал я. — Но пойми, Мари, я же не большая советская энциклопедия…

Кубинкам, видимо, понравился мой ответ, и они звонко рассмеялись, снова привлекая к себе внимание верующих старушек. Смеялись они настолько заразительно, что я не выдержал и присоединился к ним.

Затем продолжил рассказывать о церкви.

— Когда враги поняли, что церковь им не захватить, они решили поджечь ее.

Это им удалось. Огонь был настолько жарким, что стены треснули, и пламя проникло внутрь храма. А в церкви, кстати, находились не только воины, но и простые посадские жители, в основном маленькие дети, которые спрятались от врага. Все они погибли. Сгорели заживо или задохнулись в дыму. Хотя могли остаться в живых: литовцы обещали всем, кто сдастся и выйдет без оружия, сохранить жизнь. Они говорили это перед тем, как поджечь церковь, но русские люди не пошли на поклон к захватчикам… Своды храма обрушились, погребая под обломками всех, кто был внутри. Существует старинная легенда, что каждый год в тот день, когда в храме погибли защитники города и невинные горожане, по стенам церкви течет кровь…

— Ой! — вскрикнула Фиделина, хватая меня за руку. Ее ладонь, потная от волнения, чуть дрожала. — Неужели правда?

— Не знаю, — ответил я. — Я же говорю, легенда, я ее слышал от экскурсовода. Но люди на самом деле погибли здесь, об этом даже летопись писала… Слушайте дальше. Когда литовцев прогнали русские войска, церковь была восстановлена. Но и после этого случая она несколько раз горела, но уже не от нашествия врагов, а от пожаров, которые часто опустошали Староволжск. Самые страшные пожары случились в 1674 и 1763 годах. Пожар 1763 года вошел в историю как Великий Пожар, сгорел почти весь Староволжск. Белая Троица пострадала и в 1941 году, во время Отечественной войны. Видите, какая бурная история у этой небольшой церквушки. А ты, Делинка, говоришь, что в Камагуэе церкви красивее…

— Но они на самом деле красивые, — тихо возразила Фиделина. — Ты же не видел… правда…

Она стояла напротив, опустив глаза. И я понял, что невольно задел Фиделину за живое, и она не знает, что ей делать. С одной стороны, ей очень хочется поспорить со мной, отстоять свою точку зрения, доказать мне, что в ее родном городе Камагуэе церкви более красивые, чем у нас в Староволжске. И это для Фиделины было бы естественно — она же приехала с Кубы. Куба была родиной Фиделины, и все, что осталось там, было ей очень дорого. И она хотела спорить со мной, доказывать мне свою правоту. И в тоже время Фиделина боялась невзначай обидеть меня. Она чувствовала, что история, которую я рассказал — это часть истории моей страны, России, страны, в которой она, Фиделина, оказалась благодаря случайному стечению обстоятельств. Не будь она дочерью кубинского военного, ее отца не отправили в советскую военную академию, и она никогда не увидела бы Староволжск. Не познакомилась бы со мной…

Фиделина не просто жила в России, в Староволжске, не просто дружила со мной — она еще пыталась понять, насколько это было возможно, эту неведомую страну, историю ее народа. Фиделина внимательно слушала меня, когда я рассказывал ей о русской истории. Она слушала, не перебивая, мои рассказы об истории Древней Руси, о монголо-татарском нашествии, о борьбе с иноземными поработителями.

И однажды, примерно за месяц до того, как навсегда уехать навсегда, сказала мне? «Наверное, ты будешь историком. Ты очень много знаешь по истории своей страны». Ты ошиблась, милая Фиделинка. Я не стал историком, я закончил совсем другой факультет. Но историю люблю до сих пор…

— У Камагуэя, — сказал я, — более спокойная история. Враги не превращали твой город в руины…

Фиделина ничего не ответила — наверное, согласилась со мной. Молчала и Марисель. Обе девочки задумчиво смотрели на белокаменный храм, самый древний в Староволжске. Я не знал, о чем они думали в этот миг. Может быть, пытались понять, почему русские люди предпочли умереть, но не покориться врагу. Или они думали о тех безымянных русских мастерах, которые строили и воссоздавали из руин этот храм, вкладывая в мертвый камень тепло своих рук и любовь своих сердец. Или перед их взором вставали картины лютого побоища, которое произошло на этих заросших полевыми травами улочках Заречной слободы.

Я не знал, о чем думали Марисель и Фиделина, стоя перед древними стенами белокаменного русского храма. Не знал, о чем думала Марисель…

А она, наверное, уже знала, что пройдет совсем немного времени — и мы расстанемся.

Расстанемся навсегда…

III

Перед осенними каникулами погода установилась на редкость теплая.

Затянувшееся «бабье лето», казалось, не хотело уступать место промозглой осени. По-летнему теплое солнце весело лилось на землю с безоблачного бирюзового неба. И хотя листва с деревьев облетела еще в начале октября, обманутая долгим теплом травка кое-где зазеленела вновь.

Я изнывал на переполненной остановке, ожидая прихода трамвая. Однако трамвая сегодня явно не спешили развозить утренних пассажиров. И я решил, что не пойду на первый урок, все равно опоздаю, а раз не пошел на первый урок, то и на второй с третьим идти и вовсе необязательно. А лучше плюнуть на духоту пыльных классов и побродить по тихим улочкам Старого Города. По переулкам, каждый из которых хранит ему одному известную тайну — дорогу в Сказку…

Но моему заветному желанию не суждено было сбыться. На соседней остановке уже вырисовывались угрюмые очертания запаздывающего трамвая. А из своего подъезда вышла Фиделина. Что меня удивило: Фиделина была примерной ученицей, отличалась пунктуальностью и никогда не опаздывала на уроки. А о прогулах можно вообще не упоминать… И если Фиделина опаздывала, значит, мир перевернулся. Или случилось нечто экстраординарное…

— Ты знаешь, — тихо сказала Фиделина, подходя ко мне, — Марисель уезжает.

— Как уезжает? — спросил я, сраженный неожиданной вестью. — Серьезно?

— Конечно. Зачем мне врать?

— А когда?

— Завтра. То есть из города уже сегодня, — едва слышно ответила Фиделина.

— Но она говорила, что уедет только следующим летом, — глухо сказал я.

— Так получилось, — вздохнула Фиделина. — Обстоятельства изменились, совсем по-взрослому добавила она.

— И что теперь будет? — спросил я, в глубине души надеясь, что Фиделина сможет найти ответ на мой нелепый вопрос.

— Не знаю… Но Марисель просила меня сказать тебе прийти сегодня к трем дня к Старому мосту, — одним духом выпалила Фиделина. Ее тихий голос звучал очень печально. — Она очень просила тебя прийти. Ты придешь?

Я почувствовал, что мне хочется куда-то спрятаться. Исчезнуть… Чтобы меня никто не видел и не слышал. Чтобы никто не смог меня найти…

Спрятаться и сидеть в укрытии долго-долго, ни о чем не думая, никого не желая видеть. Со мной всегда было так, когда кто-то уезжал из «иностранного двора». Даже если уезжали те, с кем я почти не общался. Я ходил в «иностранный двор» вот уже два года, но никак не мог привыкнуть к тому, что дружба может когда-то кончиться. Что наступит миг, когда друзья уедут.

За эти два года уехало много тех, кого я мог назвать своими друзьями…

И вот теперь уезжает Марисель. Уезжает раньше срока…

Фиделина, видимо, поняла меня, потому что сказала:

— Что же делать… Я ведь тоже… Уеду когда-нибудь…

— Когда? — вырвалось у меня. Я испугался, что она ответит: «тоже сегодня».

Однако она сказала:

— Еще не скоро. Через полтора года, — она тяжело вздохнула. И вдруг взяла меня за руку. — Но ведь мы все равно останемся друзьями?

Я поднял глаза и увидел ее взгляд. Грустный взгляд больших черных глаз. И понял, что проваливаюсь в глубокую пропасть, со дна которой мне уже никогда самостоятельно не подняться…

…Целый день я не находил себе места. Думал только о том, чтобы скорее закончились все эти дурацкие уроки. Но время, как специально, тянулось очень медленно, и я пожалел, что пришел сегодня в школу, отбыть положенные часы, а не отправился бродить по переулкам Старого Города. К тому же мое и так не слишком радужное настроение оказалось омрачено двумя жирными двойками в дневнике. Самое обидное, что по литературе и истории — моим любимым предметам.

Наконец радостный звонок возвестил об окончании последнего урока. Я мельком бросил взгляд на часы — пятнадцать третьего, успею. И, кинув в портфель учебники, бросился двери.

Но неожиданно на моем пути возникло препятствие.

Этим препятствием оказалась Ленка Воронюк. По прозвищу Ворона. Староста класса. Она стояла в дверях, как стоит капитан на мостике своего корабля.

Скрестила руки на груди и сверлила меня буравчиками своих зеленых кошачьих глаз. И ее взгляд не сулил мне ничего хорошего.

— Ты куда это намылился, Бородин? — сурово осведомилась дылда Ворона. Ты, я вижу, забыл, что сегодня предпраздничная генеральная уборка школы.

Ты в списке, так что соизволь вернуться в кабинет.

— Не могу я сегодня, — промямлил я, мысленно проклиная и эти дурацкие списки, и тех придурков, которые их составляли.

— Можешь! — категорично отрезала Ленка.

— Но мне сегодня надо, — пролепетал я, пытаясь сообразить, как выпутаться из этой дурацкой ситуации. И это в то время, когда меня ждет Марисель!

— Да ничего тебе не надо, — еще категоричней отрезала Ленка. — Тебе сегодня нужно убирать кабинет. Скоро праздник, и директриса сказала, что школа должна блестеть. А к своим кубинцам ты еще успеешь смотаться, день большой.

Я вздохнул. Спорить с Вороной — себе дороже. Бесполезное дело… Особенно сейчас, когда речь идет о предпраздничной генеральной уборке школы. Мало того, что Ворона была старостой класса, так она еще отвечала за чистоту в школе. Ленка была очень принципиальной девчонкой, поэтому ее и назначили старостой класса и ответственной за генеральные уборки. В самом деле, не меня же назначать…

Но ее принципиальность никому покоя не давала. Стоило кому «слинять» без уважительной причины, Ворона поднимала такой вой, словно речь шла о шпионаже в пользу вражеского государства. На край света хотелось бежать…

Ворона обо все докладывала классному руководителю, — сгущая краски, разумеется. А классный руководитель — суровая накрашенная дама в строгом классическом костюме, — доводила полученную информацию до администрации школы и до родителей. Что происходило потом, лучше не объяснять…

Но все эти репрессивные меры касались только тех, у кого не было уважительной причины. Те же, кто сумел найти, могли не беспокоиться за свою судьбу. Классный руководитель ничего не узнавала, а Ленка брала с них честное слово, что они останутся убирать кабинет в следующий раз.

У меня, конечно же, была самая уважительная из причин — сегодня уезжала Марисель, и мне нужно было проститься с нею. Но бездушная Ворона не захочет принять во внимание мои аргументы. Моя причина для нее никакая не уважительная. Черствой душе общественницы Вороны совсем наплевать, что Марисель сегодня уедет, и я больше никогда не увижу ее.

— Ну? — насупилась Ворона.

Я еще раз бросил взгляд на часы. Прошло пять минут. Если я сейчас не найду способ договориться с Вороной, то наверняка опоздаю к встрече с Марисель.

К последней встрече…

Нужно было срочно что-то решать…

Но что? Не драться же мне, в самом деле, с Ленкой. Она хоть и вредная, но все же девчонка. Да и неприятностей потом не оберешься…

И тогда я решил соврать. Это было очень рискованно, потому что моя ложь могла не сработать. Да и сама Ворона наверняка узнает, что я соврал. И тогда мне точно несдобровать…

Но будущее меня сейчас волновало мало.

Гораздо важнее было успеть увидеть Марисель.

Успеть проститься…

— Послушай, Лена, — сказал я, — пойми, я действительно не могу сегодня. У меня мама вчера сильно заболела, мне в аптеку нужно сходить, в магазин.

Ну, будь человеком…

— Мама? Заболела? — Ворона недоверчиво просверлила меня желтыми буравчиками кошачьих глаз. В ее взгляде я не видел ни капли сочувствия.

Сейчас она скажет: «Как же так, Бородин? Сегодня утром я видела твою маму, она была жива и здорова. Как же так, Бородин? Не хочешь убирать кабинет, так и скажи. А врать-то зачем? Чревато последствиями…»

Однако она сказала:

— Ну, если мама, тогда иди, — ее голос чуть смягчился, однако взгляд по-прежнему был стальным. — Но не думай, я проверю. И если ты соврал, то знай…

Что я должен был знать, я так и не услышал, потому что стремглав несся вниз по лестнице, сбивая с ног зазевавшихся младшеклассников.

IV

Волжский берег был тих и пустынен. Слабый ветерок, играя, гонял по пустынному в это время года пляжу обрывки старых газет и прочий мусор.

Воробьи задиристо дарились из-за сухих хлебных крошек. Изредка на берег выплескивались ленивые волны. И ни одного человека вокруг. Мир словно затаился. Или вымер…

Только по Старому мосту туда-сюда сновали автомобили и автобусы, куда-то шагали по своим делам пешеходы.

Старый мост был самым красивым мостом Староволжска. Он легко висел над водой, изящный, ажурный, воздушный, словно сотканный из металлических кружев и перенесенный в наш город из сказок Владислава Крапивина. Его легкие фермы стремительно рвались в синий небесный простор, чтобы затем плавно опуститься к воде, были похожи на сказочные узоры, сотканные доброй рукой волшебника-мастера из ажурных металлических кружев…

Мост построили в начале нашего века по проекту одного немецкого инженера — кажется, Гашека, который прославился на весь мир тем, что возводил такие мосты во многих городах Европы. Но войны и людское равнодушие почти не сохранили мостов, построенных Гашеком, и во всем мира осталось только два его моста. Один у нас, в Староволжске, другой — за границей, в венгерском городе Будапеште.

До трех часов осталось немного времени, минут пять. Я присел на скамейку и стал ждать Марисель.

Над зеленой водой, пронзительно крича, носились сизые чайки. Птицы голосили так громко и печально, что мне тоже хотелось плакать… Сегодня уезжает Марисель… В пионерском лагере я слышал рассказ о том, откуда взялись чайки. Будто бы в незапамятные времена на берегу синего моря жила девушка, которую звали Утренняя Заря. Она полюбила юношу — Сына Рыбака. И юноша тоже полюбил ее, потому что она была красивая и добрая. Они хотели пожениться, но грозный Морской Царь, которому люди забыли вовремя уплатить дань, прогневался и погубил Сына Рыбака, утопила баркас, на котором он вместе с отцом выходил в море, чтобы добыть пропитание.

Узнав об этом, Утренняя Заря поднялась на высокую скалу и бросилась в морскую пучину. Но добрые боги сжалились над несчастной девушкой и превратили ее в птицу, которую люди назвали чайкой.

И девушка-чайка полетела над морем с плачем. Она летала над водой и звала, звала своего суженого. Но он не откликался…

С тех пор чайки всегда кружат над водой…

Надеются — вдруг Сын Рыбака отзовется?

И тогда Утренняя Зорька, превращенная в чайку, снова станет красивой девушкой. И выйдет замуж за Сына Рыбака. И будут они, как в сказке, жить долго и счастливо…

Эту печальную легенду мне рассказал один вожатый. Его тоже звали Андреем, как и меня. Он был очень хорошим и добрым, этот вожатый Андрей. Но его прогнали из лагеря, потому что он поругался с начальником — очень нехорошей и злой женщиной, которая не любила, когда ей не подчинялись. Ее все боялись. И я тоже боялся…

…Мне было всего восемь лет, меня обидели ребята из моего отряда, и я убежал к реке. А к реке никому нельзя было ходить без разрешения старших.

За это могли выгнать из лагеря.

Там, у реки, я и встретил вожатого Андрея.

Вначале я испугался, что он схватит меня за локоть и отведет к суровой начальнице лагеря разбираться.