Имя потерпевшего – Никто

– Ну вот, видишь, а если терпишь, то и сорваться можешь, глупостей наделать. Знаешь, от чего в войну иногда умирали? Не от голода, а от того, что разум теряли, когда еду видели. Так наголодаются, бывало, что остановиться не могут, едят и едят, было бы что. И умирали от заворота кишок. Так и ты, терпишь, терпишь, держишь себя на голодном пайке, а потом подвернется случай – и забудешь про все, закрутит тебя баба, подомнет под себя, опять в дурную компанию попадешь. А я тебя обратно не приму, я же предупреждала, что второго раза не будет. Или, что еще хуже, за изнасилование сядешь. Бабы – они знаешь какие бывают? Не приведи господь. Не понравится ей, как ты себя ведешь, она и пойдет в милицию на тебя жалобу катать, дескать, ты ее силой заставил. А в милиции-то ей поверят, а не тебе. И пропадешь ни за что. Ты послушайся моего совета, найди себе зазнобу. Тебе же самому легче жить станет. Только сюда ее не приводи, мы уговаривались, чтобы здесь посторонних не было.

Когда дело с кассиршей Галочкой сладилось, старуха Бахметьева узнала об этом раньше, чем Сергей переступил порог квартиры. То ли чутье у нее было, то ли сытость кошачья у него на лице была написана, но Софья Илларионовна улыбнулась ободряюще.

– Вижу, послушался моего совета. Молодец, Сереженька, правильно жизнь свою организуешь. Чужая или из своих?

И опять он настолько растерялся от ее проницательности и прямоты, что ответил сразу и не задумываясь:

– Наша, из магазина. Кассирша.

– Вот и славно, – обрадовалась Софья. – Очень я за тебя рада. Молодая?

– Тридцать два.

– Замужем?

– Да.

– И дети есть?

– Есть, мальчик, в первый класс ходит.

– Ну и слава богу, – закивала старуха, словно для нее было принципиально важно, какую именно женщину выбрал Сергей для решения своих проблем, и ответы его были такими, как ей нравится.

И в этот момент произошло нечто такое, что привело самого Сергея в состояние полной растерянности. Он шагнул навстречу Софье, наклонился, крепко обнял ее и расцеловал в теплые морщинистые щеки. В горле у него стоял ком, который он никак не мог сглотнуть, на глаза навернулись предательские слезы.

– Спасибо вам, Софь-Ларионна. Спасибо, – бормотал он, уткнувшись лицом в ее реденькие волосы.

– За что же, сынок? – тихо спросила она, и голос ее был строг и серьезен.

– За все. За то, что вы есть. Вы мне как мать, даже больше, чем мать. Мать никогда меня ни о чем не спрашивала, ей неинтересно было. Я никогда от вас не уйду.

Бахметьева осторожно высвободилась из его рук, отступила на шаг и внимательно посмотрела в лицо Сергею. Лицо ее медленно озарилось улыбкой.

– Большой, – сказала она, – совсем большой стал. Взрослый. Любить научился.

– Да что вы, я ее совсем не люблю, – начал торопливо оправдываться Сергей. – Это так только, для здоровья, как вы советовали.

– А я не про нее говорю. Пойдем ужинать, Сереженька, я как чувствовала, пирог яблочный испекла.

Он тогда не понял, про какую любовь говорила Бахметьева. И вообще не понимал, что это на него нашло, с чего вдруг он полез к бабке Софье обниматься. Прошло еще несколько месяцев, прежде чем Сергей Суриков осознал, что Софья Илларионовна Бахметьева – единственный человек на свете, которого он любит.

Да разве он мог ее убить? Он молился на нее. Он бы сам умер с радостью, если бы ей это было нужно.

Глава 6

Ночь в вагоне Настя провела почти без сна, о чем очень жалела. Вагон был чистым и теплым, она уютно устроилась на верхней полке и с удовольствием предвкушала несколько часов крепкого сна, но надеждам ее не суждено было сбыться. Соседями по купе оказались супруги с маленьким ребенком, и ребенок этот никак не желал оценить всю прелесть спокойной ночи в поезде. Он постоянно хотел то пить, то писать, то конфетку, то сказку, то к маме (если лежал на полке с отцом), то, наоборот, к папе. Кроме того, он не любил спать в темноте, и Насте пришлось сначала выслушать длинные и смущенные объяснения его родителей, а потом всю ночь терпеть бьющий в глаза верхний свет.

Зато утром ее порадовало сразу несколько обстоятельств. Во-первых, проводница не стала будить пассажиров за час до прибытия с истошным криком: «Сдавайте белье!» – как это делалось раньше. Во-вторых, на завтрак давали не только чай, но и кофе, а также предлагали бутерброды, булочки и печенье. Это было весьма кстати, поскольку совершенно неизвестно, когда Насте вообще удастся поесть в ближайшее время. И в-третьих, судя по проносящемуся за окном пейзажу, в Питере не так сыро и слякотно, как в Москве, стало быть, есть шанс проходить целый день с сухими ногами.

Настя никогда не встречалась с родственницей Татьяны Образцовой, которая должна была ждать ее на платформе, но надеялась, что сумеет узнать ее по словесному описанию, данному накануне Стасовым.

– Ирочка – это Ирочка, – авторитетно заявил Владислав. – Знаешь, есть люди, которые идеально соответствуют своему имени. И заметь себе, бывают люди, к которым уменьшительное имя прилипает намертво на всю жизнь, невзирая на процесс взросления, а потом и старения. Наша Ирочка как раз такая.

– Субтильная, что ли? – догадалась Настя, вспомнив известную поговорку о маленькой собачке, которая «до старости щенок».

– Нет, не то, – поморщился Стасов. – Она, конечно, не огромная и пока еще достаточно молодая, но она… Как бы тебе сказать… Она юная. Понимаешь? И это видно во всем. У нее глаза юные, взгляд девичий. Она вся какая-то радостная. Короче, увидишь и сразу узнаешь.

– Ладно, – вздохнула Настя, поняв, что ничего более конкретного она не дождется. – Хоть цвет волос у нее какой?

– Волосы? – Стасов задумался. – Вообще-то темные, она брюнетка, если не перекрасилась. У вас, девушек, это быстро, за вами не заржавеет.

Несмотря на некоторый скепсис, Настя вынуждена была признать, что Стасов абсолютно прав. Ирочку она узнала моментально. Действительно, женщину с таким выражением лица вряд ли кто станет называть по имени-отчеству. Красивая молодая брюнетка в дорогой шубке из светлой норки стояла как раз там, где остановился вагон. Как только Настя шагнула на перрон, Ира тут же подошла к ней. По-видимому, Татьяна, в отличие от Стасова, сумела дать совершенно четкий словесный портрет.

– Настя?

– Да, здравствуйте, Ира. Спасибо, что встретили меня.

– Ну что вы, – смутилась Ира. – Пойдемте, у меня на площади машина стоит. Сейчас я отвезу вас к нам и накормлю, а к одиннадцати часам поедем к вашему следователю. Таня с ним договорилась и оставила адрес.

– Спасибо, – еще раз от всей души поблагодарила Настя. – Вы очень меня выручили.

– Ничего, – улыбнулась Ира, – вы нас тоже выручите. Таня вам вечером все объяснит.

* * *

Ровно в одиннадцать Настя звонила в дверь квартиры бывшего следователя Федора Николаевича Макушкина.

– Проходите, – гостеприимно распахнул двери хозяин, – я вас жду.

Квартира была очень старой, но понять это можно было только по расположению комнат. Во всем остальном жилище Макушкина выглядело вполне современно и радовало глаз свежепобеленными потолками и светлыми, модного рисунка обоями.

Федор Николаевич усадил Настю в кресло рядом с большим письменным столом, сам устроился на маленьком, кабинетном диванчике.

– Так что вас интересует? Какое-то конкретное дело?

– Да, и очень давнее. Семьдесят третий год, Бахметьев.

– Ну как же, как же, помню, – живо откликнулся Макушкин. – Было такое. Сейчас достану свои бумажки, посмотрим вместе, что там на него есть. А вы, кстати, дело в Верховном суде смотрели?

– Пока нет, – призналась Настя. – Не успела. И потом, мне кажется, ответов на мои вопросы там все равно нет. Ведь оперативная информация, которая не нашла подтверждения, в официальные документы не попадает, а меня интересует именно она.

Макушкин притащил из угла комнаты стремянку и принялся перебирать папки, лежащие на самой верхней полке высокого, до самого потолка, стеллажа. Над его головой закружилось и медленно осело облачко пыли. Двигался Макушкин легко и стремительно, ничем не напоминая стереотипный образ пенсионера-графомана, корпящего над мемуарами. Если бы Настя не знала, что он уже несколько лет находится на пенсии, то ни за что не дала бы ему больше пятидесяти пяти лет.

– Вот! – Федор Николаевич торжественно поднял над головой картонную папку с завязками. – Сейчас поглядим, что там есть. Так-то мне трудно припомнить детали, но если начну читать – сразу вспомню. А вас что конкретно интересует?

– Меня интересуют соучастники, которые не были осуждены вместе с Бахметьевым. И любая информация о деньгах и ценностях, которые не были конфискованы.

Макушкин бросил на нее быстрый острый взгляд. В нем снова проснулся профессионал.

– А что, сейчас что-то выплыло? След появился?

– Не знаю. Пытаюсь понять. Может быть, мне все это мерещится.

– Деталями не поделитесь?

– Извините, – смутилась Настя.

– Ничего, ничего, – усмехнулся Макушкин. – Я понимаю. Не положено.

Он уселся на диванчик, развязал тесемки и стал быстро проглядывать старые записи.

– Боюсь, я вас разочарую, – наконец сказал он. – Мне, видите ли, тогда был интересен не столько механизм хищений и махинаций, сколько всякие психологические выверты. Я больше свои впечатления от встреч с подследственными и со свидетелями записывал. Могу вам сказать, что сам Бахметьев был личностью совершенно неинтересной. Умен, оборотист, энергичен, но таких тысячи. Изюминки в нем не было. Ну, нагл, конечно, безмерно. А вот кто действительно был интересен, так это его мать. Это, я вам скажу, персона! О ней можно книгу написать. Удивительная женщина.

– А вам не показалось, что она знает о делах сына намного больше, чем вы? – с надеждой спросила Настя. – Я поясню подробнее, а то действительно получается, что мы с вами в кошки-мышки играем. Меня интересует, не был ли Бахметьев держателем чьих-то чужих ценностей, может быть, хранителем или распорядителем, и не получилось ли так, что после его расстрела к этим деньгам получила доступ его вдова. И ни с кем не поделилась.

– Ах вот оно что, – протянул Макушкин. – На вдову, значит, наехали?

– Ну… – Настя замялась. – Да. Версий много, но одна из них связана как раз с присвоением тех денег, вот я и пытаюсь узнать, чьи это были деньги и кто может на них претендовать. Конечно, я понимаю, что речь может идти только об эквивалентных ценностях, а не о самих купюрах, им сегодня только в коллекции место.

– Если эти ценности вообще были, – добавил Макушкин. – Но у меня, честно признаться, большие сомнения на этот счет. То, что конфисковали у Бахметьева не все, – это сто процентов. «Всего» никогда не бывает. Понятно, что львиную долю он где-то схоронил. Но я не думаю, что у этой доли были другие хозяева, кроме самого Бахметьева.

– Почему?

– Это трудно объяснить. Просто впечатление такое у меня сложилось. Видите ли, Бахметьев был человеком крайне неприятным. Крайне. Знаете, бывают такие люди, на которых и смотреть противно, и разговаривать с ними противно, а уж дело иметь и вовсе не хочется. Тем более денежное дело. Я бы такому, как Бахметьев, рубля не доверил. И не потому, что он вор и аферист, а потому, что он неприятный. Омерзительный какой-то. Есть же обаяшки, вроде Остапа Бендера, а есть и такие вот отталкивающие типы. Жирный, самодовольный, рожа лоснится, губы толстые. У него на лице было написано намерение обмануть каждого, кто попадается на пути. Думаю, его сообщники признавали в нем организаторского и финансового гения, но понимали, что он их обманывает в части дележки прибыли. Вот смотрите, у меня тут записано: «14 августа 1973 года. Сегодня допрашивал Зинченко. Любопытный феномен: он несколько лет занимался хищениями под руководством Бахметьева, а ненавидит его люто. Не доверяет ему. Более того, как мне показалось, на дух своего шефа не переносит. Считает, что тот ему систематически недодавал при распределении прибылей».

– Понятно. Похоже, вы правы, Федор Николаевич, такому вряд ли доверят общую кассу. Может, еще что-нибудь вспомните?

Макушкин полистал записи и отрицательно покачал головой.

– Пожалуй, ничего существенного я вам не расскажу. Но мой вам совет: попробуйте найти мать Бахметьева. Она, наверное, уже совсем старая, может быть, ее и в живых-то нет. Но вы попробуйте. Меня тогда еще грызло чувство, что она что-то знает. Вполне естественно, что она ничего мне не сказала, ведь решалась судьба ее сына, но теперь, когда судьба эта давно решена и прошло столько лет, может вам рассказать.

– А откуда у вас появилось чувство, что Бахметьева что-то знает?

– Да понимаете, она вела себя как-то… Нетипично, что ли. Например, ни разу не заплакала у меня на допросах, а ведь матери всегда плачут, вы это не хуже меня знаете. Не пыталась оправдать сына. О снисхождении не просила. Просто отвечала на вопросы, и все. Она мне была чем-то симпатична, но я, как ни бился, расположить ее к себе так и не сумел. Между нами все время стена стояла. С одной стороны, это нормально, какое же может быть расположение у матери к следователю, который собирается посадить единственного сына? Но с другой стороны… Знаете, матери всегда в таких случаях начинают рассказывать, каким их сын был чудесным ребенком и все такое. Эта – ни слова. Потом-то я понял, в чем дело. Она, оказывается, была репрессирована, когда сын был еще грудным, так что она его и не воспитывала, и каким он был ребенком, конечно, не знала. Сейчас, сейчас, я тут одну запись ищу… Очень показательный был разговор… Где же она? Я точно помню, что записал в тот же день, настолько меня это поразило. А, вот, нашел!

Макушкин вытащил из папки исписанный мелким почерком лист.

– Я вам вслух прочту, а то вы мои каракули не разберете. «Бахметьева продолжает меня удивлять. Сегодня я сказал ей, что завтра закончу составлять обвинительное заключение. Следствие завершено. Она меня спросила: «Вы уверены, что поймали всех виновных?» – «Откуда такой странный вопрос, Софья Илларионовна? Вам известно, что есть и другие?» – «Нет, я не об этом. Если вы точно уверены, что отдаете под суд всех, кто виноват, то все справедливо. Когда меня, например, арестовали в тридцать пятом, я все двадцать лет мучилась вопросом: почему я? Ну почему я? Понятно, что был план по отлову врагов народа, и этот план нужно было выполнять за счет кого угодно. Но по какому принципу отбирались эти «кто угодно»? Очевидно, что по случайному. Просто судьба тыкала пальцем и попадала в кого-то. Вот в меня попала. Но почему именно в меня, а не в соседа? Вы понимаете, о чем я говорю? Элемент случайности убивает саму идею справедливости». Я ошарашенно смотрел на нее, не зная, что ответить».

Он снова спрятал листок в папку и выразительно посмотрел на Настю.

– Видите, какая она? Элемент случайности убивает идею справедливости. Об этом можно монографию написать, по уголовному праву, например. Незаурядная женщина. Разыщите ее, очень вам советую.

Настя поднялась, стараясь изо всех сил скрыть разочарование. Ничего не вышло. Поездка впустую. Гордеев будет недоволен, она потратила время и казенные деньги, а результат нулевой. А она так надеялась!

– Спасибо, Федор Николаевич. Извините, что отняла у вас время.

– Ну что вы, что вы, – заулыбался бывший следователь, – мне было приятно. Вы когда уезжаете?

– Завтра вечером.

– Оставьте мне телефон, по которому я смогу вас разыскать. Вдруг да вспомню еще что-нибудь.

Настя продиктовала ему домашний телефон Татьяны Образцовой и распрощалась. У подъезда в машине ее ждала Ирочка, листая какой-то журнал в яркой обложке.

– Ну как, удачно? – спросила она.

– Нет. К сожалению, совершенно неудачно. Но ничего не поделаешь, неудачи случаются чаще, чем хочется. Ладно, несмертельно. Ирочка, мы можем откуда-нибудь позвонить Татьяне?

– Если только из автомата. Сейчас найдем. Вам срочно? Если нет, то можно поехать домой, оттуда позвоните.

– Нет, лучше сейчас. Может быть, придется еще в одно место съездить.

Ладно, раз уж она все равно в Питере и времени у нее вагон, то можно и в самом деле попробовать найти мать Бахметьева.

* * *

В отличие от Насти Каменской Татьяна Образцова пользовалась косметикой всегда и не выходила из дому без макияжа, хотя бы легкого. На работе все так привыкли к виду ее тщательно и умело накрашенного лица, что сегодня, когда она явилась без косметики, по кабинетам моментально разнесся шепоток: «У Тани что-то стряслось. Она на себя не похожа и выглядит плохо».

Начальный этап составленного Татьяной плана пока шел, как и задумывалось. Через пятнадцать минут после начала рабочего дня к ней в кабинет стали заглядывать коллеги и с невинным видом осведомляться, все ли у нее в порядке. Татьяна отвечала уклончиво, а после второго или третьего визитера с досадой сказала своему соседу по комнате:

– Никогда не думала, что буду так плохо себя чувствовать. Неужели токсикоз начался?

Сосед-следователь вытаращил на нее изумленные глаза:

– Какой токсикоз? Ты что…?

– Ну да. Потому и уезжаю в Москву. К мужу поближе. Прямо не знаю, как мне все эти дела закончить. В больницу бы не попасть. Пойду, наверное, сегодня к Исакову, попробую еще раз его разжалобить. Да какой из меня сейчас работник, ну ты сам подумай! Голова болит, мутит, спать все время хочется. Веду допрос и плохо понимаю, что мне говорят. По десять раз одно и то же переспрашиваю.

– Конечно, сходи, – поддержал ее коллега. – Исаков нормальный мужик, говнистый, конечно, но такие вещи понимает. У него самого трое детей.

Еще через час по коридорам пронесся слух, что Образцова беременна и ей удалось уговорить начальника отпустить ее прямо сейчас.

Еще через полтора часа Татьяна умирающим голосом заявила своему соседу по кабинету, что ей нужно съездить к врачу. Она уже надела пальто, когда на ее столе зазвонил телефон.

– Танюша, здравствуй, – услышала она голос Насти Каменской. – Сильно занята?

Татьяна украдкой бросила взгляд на коллегу, который сидел за своим столом, уткнувшись в бумаги.

– Частично, – осторожно ответила она.

– Слушать можешь?

– Да.

– Мне нужно разыскать одну женщину. Не лично, только адрес. Поможешь?

Татьяна достала листок и карандаш и склонилась над столом.