Имя потерпевшего – Никто

– Нет, Владик, спросить не хочу, я хочу услышать твой ответ и сравнить с тем ответом, который появился у меня в голове.

– Опять экспериментируешь? Я не понял, ты кого на дурость проверяешь, меня или себя?

– Себя, конечно. Ты умный и ушлый, это всем известно.

– Ладно, не подлизывайся. Я думаю, жили они на денежки расстрелянного муженька Бахметьева. Видно, во время следствия изъяли только небольшую часть, а остальное где-то осело и досталось вдове.

– Вот и я так думаю. Выходит, я не глупее тебя, Владик, и меня это искренне радует. Ты понимаешь теперь, почему мне интересно заниматься убийством супругов Шкарбуль? Они бизнесом никогда не занимались, стало быть, их убийство – это не разборка на почве отношений, возникших сегодня или хотя бы вчера. Ревность я уже проверила, она там близко не лежала. На удивление прочный брак. И, кстати, внешне пара очень красивая, что Елена, что ее муж. И остались у меня всего две версии: ограбление и платежи по старым счетам.

– Какая же тебе кажется интереснее?

– Ой, Владик, они друг друга стоят, эти версии. Мы-то с тобой понимаем, что те деньги, которые припрятал и спас от конфискации Сергей Бахметьев, наверняка принадлежали не лично ему. Или не целиком. Ты лучше меня должен эту мафиозную кухню представлять. Там всегда есть какие-то сложные взаиморасчеты, общие котлы и прочее. Короче, по-видимому, на те деньги и ценности, которые с чистой совестью взяла себе Елена Бахметьева-Шкарбуль, нашлись и другие претенденты, которые с точно такой же чистой совестью полагают, что имеют на них право. Другой вопрос, почему они так долго ждали, чтобы заявить о своих правах.

– Ну, это-то понятно, – отозвался Стасов. – В то время, я имею в виду в течение нескольких лет после расстрела Бахметьева, шевелиться было нельзя. Взяли, по-видимому, только нескольких человек из огромной группировки, а остальные затихли, чтобы не привлекать к себе внимания. Буря над головой пронеслась – и слава богу, что не задело, только шляпу сорвало ветром. Тем более что и вдова Бахметьева могла ведь не сразу начать тратить эти деньги, она, если была дамой разумной, тоже решила выждать какое-то время. А то милиция сразу увидит: жена расстрелянного валютчика швыряет купюры направо и налево – значит, не все изъяли, осталось еще. Потом время прошло, вдовушка оклемалась, осмелела, ручонку к деньгам потянула, но сперва робко, аккуратненько, так что претендентам ничего такого в глаза не бросилось. А потом-то их и посадить могли, верно? Так что момент вожделенной дележки естественным образом отодвигался.

– Согласна, – кивнула Настя. – Правда, все, кого посадили в конце семидесятых – начале восьмидесятых, давно уже на свободе. Так почему сейчас, а не раньше, сразу после освобождения? Я думаю, тут есть одно привходящее обстоятельство. Понимаешь, Владик, есть чувства-долгожители, а есть – однодневки. Когда у тебя отбирают кусок, честно или якобы честно тобою заслуженный, тебе обидно до слез и хочется его вернуть. Немедленно. Во что бы то ни стало. Но через год тебе уже не хочется за него драться, а через пять лет ты о нем вообще забываешь. За пять лет ты заработал и получил множество других кусков и не станешь выедать сам себе печень из-за одного какого-то куска, который тебе недодали когда-то давно. Верно ведь?

– Ну, в общем, похоже на правду.

– Но если ты новых кусков не заработал и оказался в ситуации, когда деньги нужны позарез, когда они жизненно необходимы, вот тут ты про этот недоданный кусок будешь вспоминать двадцать пять часов в сутки. Если бы у меня были эти деньги… Если бы меня тогда не обманули… Если бы мне тогда заплатили… Я бы не оказался в таком дерьме, как сейчас… Ну и так далее. И в зависимости от конкретной ситуации и характера конкретного человека мы бы получили труп или трупы тех, кого он считает виноватым в несправедливой дележке. Если у этих виноватых есть что взять, то путем убийства и сопутствующего ему ограбления преступник решает свои финансовые проблемы. Если брать у них нечего, то убийца по крайней мере потешит свою ненависть и злобу, убивая тех, кого он считает виноватыми во всех случившихся с ним несчастьях. Конечно, если соседи по дому видели именно убийцу, а не случайно забредшего в дом нервного молодого человека, можно говорить о найме неопытного киллера, поскольку люди, лично причастные к богатствам Бахметьева, молодыми быть никак не могут. Мне было бы страшно любопытно покопаться в биографиях всех тех, кто тем или иным боком был причастен к делу Бахметьева, проследить их биографии и посмотреть, не оказался ли кто из них в данный момент в сложной ситуации. А еще лучше – найти таких, которые еще полтора месяца назад были в трудном финансовом положении, а сегодня у них все благополучно. Но разве мне дадут заниматься археологией? И мечтать нечего.

– Это точно, – подтвердил Стасов, – и не мечтай. Но версия у тебя любопытная, я бы над такой и сам с удовольствием поработал. Все, подруга, приехали. Тебя до лифта проводить?

Настя открыла дверцу машины и с опаской выглянула наружу. Возле соседнего подъезда кучковались акселераты, судя по голосам, сильно нетрезвые и весьма агрессивные. Точно таких же пьяных обормотов можно было увидеть не только на улице, но и на лестницах, где они обычно оккупировали площадки между этажами.

– Лучше до квартиры, – попросила она. – Если не трудно.

Они вошли в подъезд и сели в лифт. Не успела Настя вставить ключ в замок, как дверь квартиры распахнулась. На пороге стоял ее муж Алексей Чистяков в смокинге, на белоснежной сорочке игриво порхал крыльями галстук-бабочка.

– Уй, елки… – ошалело выдохнул Стасов. – Это что, профессор? Ты куда собрался?

– Я только что пришел.

Чистяков отступил назад, пропуская Настю и Стасова.

– Заходите. Я всегда страшно злился на Аську за то, что она не ходит со мной на банкеты и прочие общественные мероприятия. Но сегодня я ее понял.

– Что, тяжко было? – посочувствовала ему Настя.

– Не то словечко. Знаешь, никогда я так не маялся, как сегодня. В костюмах всегда совершенно нормально себя чувствовал, пил-ел в свое удовольствие, танцевал, за девушками ухаживал. А смокинг оказался для меня смертельным номером. И деваться некуда было, в пригласительном билете написано «black tie», тут уж не вывернешься, без смокинга неприлично идти.

– Не ходил бы, – фыркнула Настя. – Бери с меня пример. Я вот никуда не хожу и отлично себя чувствую. Лешенька, поставь чайник, а?

– Правда, Леш, не ходил бы, – поддержал ее Стасов. – Зачем же так себя истязать?

– Не ходить? Вам легко говорить, вы ребята независимые.

Чистяков пошел на кухню ставить чай и заговорил громче, чтобы не прерывать тираду:

– Отечественная наука сегодня развивается в значительной степени благодаря разным грантам и спонсорским программам. Поэтому на сходняки вроде сегодняшнего ходить надо обязательно, чтобы знакомиться с богатыми или влиятельными людьми, очаровывать их и внушать им, что российская технократия находится в бедственном положении, выползти из которого может только благодаря щедрым пожертвованиям. Я, ребята, у нашей российской математики стал кем-то вроде свадебного генерала. Под меня деньги дадут, поэтому меня и просят посещать всякие приемы и политические тусовки.

Да, под профессора Чистякова, академика нескольких иностранных академий, возглавляющего собственную научную школу и широко известного за рубежом, деньги дадут. Настя это понимала. Поэтому просила только об одном: чтобы Леша не заставлял ее ходить на эти мероприятия вместе с ним. Шум, толпа, духота в сочетании с узкими туфлями и нарядным платьем делали для нее такое времяпрепровождение невыносимым. И потом, ей было откровенно скучно.

– Все, профессор, принимай свою супругу по описи, две руки, две ноги, три головы и одна большая сумка. Я побежал, – заявил Стасов, пожал руку Алексею, чмокнул Настю в нос и умчался.

Настя уселась на кухне и стала терпеливо ждать, пока закипит чайник. Алексей в комнате снимал свой парадный наряд. Она подумала, что раз он был на приеме, то, наверное, ужина нет, напрасно она мечтала о горячей вкусной еде. Придется перебиться чем-нибудь быстрым и холодным. Она стала прикидывать, с чем бы сделать бутерброд, и не смогла вспомнить, остался ли у них сыр или ветчина или они вчера еще все съели. О том, чтобы встать со стула, подойти к холодильнику и заглянуть в него, речь, разумеется, просто не шла.

– Леш, – крикнула она, – а у нас чего есть на хлебушек положить?

– Зачем тебе?

– Кушать очень хочется. Бутерброд к чаю сделаю.

Леша заглянул на кухню и озабоченно посмотрел на жену.

– А что, отбивные с цветной капустой не будешь? Ты же их всегда любила.

– Разве у нас есть?

Чистяков молча прошел к холодильнику, достал кастрюлю и сковороду и с грохотом поставил их на плиту.

– Твоя лень переходит всякие разумные пределы, – сердито сказал он. – Ладно, ты ленишься готовить и разогревать, но хотя бы посмотреть в холодильник ты можешь?

– Извини, солнышко, – пробормотала Настя пристыженно, – я была уверена, что ты из-за банкета ничего не готовил, у тебя времени, наверное, не было.

– А ты, наверное, если бы пришла домой раньше меня, так и сидела бы на стуле и мечтала о кренделях небесных, пытаясь вспомнить, что у нас есть такого, из чего можно приготовить банальный бутерброд. Аська, я не понимаю, как я это терплю столько лет.

– Ну я же сказала: извини. Между прочим, у Стасова большая жизненная радость. – Она попыталась увести разговор в сторону от собственных недостатков.

– Какая? – живо заинтересовался Леша.

Он стоял возле плиты в майке и плавках и укладывал на сковороду отваренную цветную капусту и отбивные. Вид у него был забавный – высоченный, худой, сутулый, со всклокоченными рыжими волосами, Чистяков был в эту минуту страшно похож на персонажа из какого-то мультсериала, только Настя не могла вспомнить какого.

– Татьяна согласилась переехать в Москву.

– Да?

Леша оторвался от сковородки и бросил на жену непонимающий взгляд.

– И в чем радость?

– Да ты что, Лешик, – возмутилась Настя, – Танюшка же его любимая жена. Как это «в чем радость»? В том, что она переедет в Москву и будет жить с ним вместе.

– А что же она раньше не переезжала? Они ведь, если память мне не изменяет, женаты уже больше года.

– Не хотела. А Стасов ее все время уговаривал и наконец уговорил. Ты что, Леш? Ты чем недоволен? Что тебе не нравится?

– Мне не нравится твой энтузиазм. Татьяна всю жизнь жила и работала в Питере, там ее отец, родственники, друзья, коллеги. И совершенно понятно, почему она не хотела переезжать. С какой стати она должна все это бросать ради Стасова? Она что, решила принципиально сменить стиль жизни и род занятий?

– Кажется, нет. Стасов сказал, что она переводится в следственный комитет на такую же должность.

– Значит, она добровольно решила поставить крест на своей карьере. Она не сможет сразу стать в Москве хорошим следователем, здесь для нее все чужое, чужие люди вокруг, чужие интриги, в которые она начнет все время вляпываться и тратить время и нервы на то, чтобы из них вылезти. Профессионально она сразу спустится на несколько ступенек вниз, и еще неизвестно, через сколько лет ей удастся все это наверстать. И ради чего? Ради Стасова? Асенька, я прекрасно отношусь к нему, но я не поощряю мужчин, которые пытаются навязать своим женам собственное представление о том, как нужно жить и организовывать быт. Поэтому при всей моей любви к нашему другу Стасову я считаю, что он поступает неправильно, заставляя Таню переезжать. Разве ей плохо в Питере? И разве ей будет лучше здесь, где она никого не знает? Если уж он так страдает без нее и хочет видеть ее каждый день, пусть собирает вещички и уматывает на берега Невы. Если он не может без нее жить, то пусть он и испытывает неудобства, связанные с отрывом от дочери, матери, друзей, привычного жилья и интересной работы. Он, а не она, понимаешь? Нельзя решать собственные проблемы за счет других людей.

Настя удрученно молчала. Леша прав и не прав одновременно. Интересно, как бы ей понравилось, если бы он попытался заставить ее переехать к нему в Жуковский и оттуда мотаться на Петровку каждый день. Если бы он начал устраивать ей сцены из-за отсутствия детей или из-за того, что она не занимается домашним хозяйством. Нет, ей бы это категорически не понравилось, но Леша и не стал бы этого делать. Он, как и она сама, приверженец четко сформулированного принципа: не пытайся менять людей и делать их такими, какими они тебе понравятся; либо принимай их такими, какие они есть, и люби такими, либо не люби их совсем, тебя никто не заставляет. Любить человека или не любить – это твоя проблема и твой выбор, и не пытайся облегчить его за счет другого.

Настя с такой постановкой вопроса была полностью согласна. Но в то же время это правило, существовавшее для нее самой и ее мужа, вовсе не было обязательным для Стасова и Татьяны. Они – другие, у них другие внутренние правила и принципы. Стасов считает возможным настаивать на том, чтобы Татьяна переехала. Лешка никогда бы этого не сделал, но он – Чистяков. А Стасов – это Стасов. И нельзя требовать от него, чтобы все его поступки отвечали твоим личным стандартам.

– Не злись, Леша, – примирительно сказала Настя. – Может быть, ты и осуждаешь Владика, но он так искренне радуется, что просто нельзя не радоваться вместе с ним. И надень на себя что-нибудь, пожалуйста, ты замерзнешь.

Алексей, однако, ничуть не злился.

* * *

Убийство Елены Шкарбуль и ее мужа по всем статьям тянуло на корыстное, совершенное с целью ограбления. Приехавшая на место преступления бригада обнаружила в квартире полный беспорядок. Вещи разбросаны, валяются на полу, дверцы шкафов открыты, встроенный в стену сейф тоже открыт. Беда была, однако, в том, что никто не мог сказать, какие ценности похищены.

Главным источником информации был, конечно же, сын Елены Шкарбуль Виталий.

– Я не знаю, что хранилось в сейфе, – говорил он. – Отец не разрешал мне туда заглядывать. И вообще, сейф был в родительской спальне.

– Ну хорошо, вы не знали точно, что именно там лежит, но, может быть, у вас есть предположения? Что там хранилось? Деньги? Ценности? Ювелирные изделия?

Следователь Гмыря был терпелив и никуда не торопился. Он, в отличие от многих своих коллег, не любил, когда у него подследственные сидели под арестом месяцами, и в этих случаях обычно спешил закончить дело. Но коль никто не арестован и даже реальных подозреваемых нет, то можно колесницу не гнать.

– Честное слово, я не знаю. Но я не думаю, что там были деньги. Мама с папой всегда очень боялись пожара или кражи и, сколько я себя помню, деньги держали в сбербанке.

Это было похоже на правду. При обыске обнаружили сберкнижки на разные виды вкладов, общая сумма получалась солидной.

– А украшения из драгоценных металлов? Могли они лежать в сейфе?

– Не знаю. Какие украшения? Все, что у мамы было, она носила. Она очень любила надевать золотые вещи. Никаких других украшений я у нее не видел.

То, что «мама носила», лежало, по словам Виталия, на туалетном столике в спальне, в специальной красивой шкатулочке. Все это исчезло и было со слов того же Виталия тщательно перечислено в протоколе. Кроме того, были опрошены знакомые семьи, бывавшие в доме у Шкарбулей, и в опись похищенных украшений Елены были внесены уточнения и дополнения. Разумеется, трудно ожидать от двадцатичетырехлетнего молодого человека, что он точно вспомнит, сколько лепестков было на цветке-кулоне или сколько камней в перстне и какой модели была толстая цепь, которую Елена носила на шее, Картье или Шанель.

Самым «легким» подозреваемым, конечно, с самого начала был Виталий Шкарбуль. Надоело жить под родительским надзором, надо их убить и жить одному (или с кем захочется) в просторной четырехкомнатной квартире и тратить мамины-папины денежки. Такие случаи в практике попадались, но нечасто. Однако почти сразу эту версию пришлось подвергнуть сомнению. Во-первых, Виталию и без того ни в чем отказа не было, Елена и Юрий давали ему столько денег, сколько он попросит. Во-вторых, опрос друзей самого Виталия подтвердил, что если он и просил у родителей деньги, то немного и далеко не каждую неделю. Он был вполне благополучным молодым человеком, закончил академию экономики и финансов и работал в одном из московских банков. Звезд с неба не хватает, но дисциплинированный, спокойный, с хорошими перспективами в плане карьеры, если будет постоянно повышать квалификацию. У него не было замашек, свойственных некоторым «новым русским», и он вовсе не стремился к тому, чтобы рубашки, которые он носит, были непременно за 100 долларов и от Диора. Он, конечно, как и все молодые люди его возраста, хотел ездить на «Феррари», но пока что катался на «Жигулях» седьмой модели и был вполне доволен, оставив «Феррари» на будущее, как некую мечту, к которой надо стремиться. Если ему нужно было куда-то позвонить, когда он ехал в машине, он выходил и звонил из автомата, даже не заикаясь отцу, что хочет иметь сотовую связь.

Никто не усомнился в том, что Виталий любит своих родителей, и никто не посмел утверждать, что жизнь с ними была для него в тягость. Они были хорошей дружной семьей, а места в квартире было более чем достаточно, чтобы никто никому не мешал. Кроме того, как утверждали друзья семьи, супруги Шкарбуль неоднократно предлагали сыну разменять квартиру и отселить его, на что юноша отвечал твердым отказом, говоря, что ему и с родителями очень даже хорошо и в отделении нет никакой необходимости. Вот когда дело дойдет до женитьбы, тогда, может быть… Однако и в вопросах женитьбы Виталий Шкарбуль проявлял завидное здравомыслие, вовсе не стремясь повесить проблемы неработающей жены и маленького ребенка на шею маме и папе. Он полагал, что должен встать на ноги и иметь возможность самостоятельно содержать семью, поэтому жениться собирался не раньше чем годам к тридцати. О чем и ставил в известность всех своих знакомых девушек, чтобы не обольщались понапрасну, если не готовы так долго ждать.

Кроме того (и это было для следователя Гмыри одним из решающих аргументов в пользу снятия подозрений с сына погибших), у Виталия Шкарбуля не было ни долгов, ни порочных пристрастий к азартным играм, то есть не было острой необходимости в срочном добывании денег, да еще таким ужасным, отвратительным способом. А для того чтобы убить собственных родителей не под влиянием каких-то особо давящих обстоятельств, а просто так, без причины, «на голубом глазу», надо быть уж совсем не человеком. Нет, на такое Виталий явно не тянул.

Разбираясь с убийством супругов Шкарбуль, Настя Каменская вспомнила одно странное на первый взгляд убийство, совершенное меньше года назад. Девица-наркоманка застрелила отца и мать и спокойно объяснила свои действия тем, что они ей свободы не давали и вообще надоели своим присутствием. Но она была настоящей наркоманкой, практически не выходящей из состояния транса. А Виталий… Абсолютно нормальный парень. Кстати, не только наркотики не употребляет, но и не пьет и даже не курит.

И, наконец, были следы. Следы кого-то постороннего в квартире. Вполне вероятно, того самого молодого человека, которого видели соседи как раз в то время, когда, по заключению медицинского эксперта, наступила смерть Елены Шкарбуль и ее мужа. Иными словами – вечером, около 22 часов, 6 ноября.

Кто этот молодой человек? Где его искать? Какое отношение он имеет к семье Шкарбуль? А если никакого, то кто его нанял?

Вопросы, вопросы… Настя Каменская с удовольствием посвятила бы все свое время поискам ответов на них, но времени этого у нее не было. Были другие убийства, другие потерпевшие и другие преступники, которые требовали внимания более настоятельно, чем убийство врача-стоматолога и его неработающей жены.

* * *

Ему снова снился этот сон. Он приходил к нему почти каждую ночь и заставлял просыпаться в холодном поту и с застрявшим в горле криком. Огромные лужи крови, даже не лужи, а моря, только неглубокие, и он зачем-то ходит по этим морям, не то ищет что-то, не то задание какое-то выполняет. Ему не хочется ходить по щиколотку в крови, ему хочется выйти на берег и идти по траве, но он все ходит и ходит, потому что должен. Только он никак не может вспомнить, что же он должен сделать, зачем ходит по этим морям крови.

Самое страшное, что потом сон поворачивается каждый раз по-разному. Кровь в одной из луж начинает пениться и вздыбливаться, потом принимает очертания головы. Одной только головы, без тела и шеи. Кровь медленно стекает с нее, и появляется жуткое мертвое лицо. Он никогда не знает заранее, чье это будет лицо. Иногда это бывают лица знакомых девушек, иногда – ребят, с которыми когда-то вместе в школе учился, иногда даже школьных учителей, которых он ненавидел в детстве, или даже соседей по дому. Иногда это было лицо матери или отца. Иногда – сморщенное старческое лицо с запавшими губами над беззубым ртом и со смешными круглыми очками на носу. Этого старческого лица он боялся больше всего. И каждый раз, когда во сне кровавая лужа начинала пениться и бурлить, принимая форму человеческой головы, он в ужасе твердил про себя:

– Пусть это будет не она! Пусть это будет не она! Кто угодно, только не она!

Эти мгновения ожидания и были в том кошмаре самыми страшными.

* * *

Попытки разыскать таинственную Зою Николаевну Гольдич пока результата не давали, но Татьяна Образцова чувствовала, что дело тут не в ее личности, а в самом факте ее существования, появления и исчезновения. Если бы Татьяне предложили объяснить этот феномен, но взамен лишить ее возможности выяснить, кто такая Гольдич и почему у нее на руках фальшивый паспорт, следователь Образцова немедленно согласилась бы.

Второй допрос подследственного Сурикова она решила провести на следующий день после первого. Это тоже было частью старой отработанной тактики: вызывать человека из камеры на протяжении полутора-двух недель ежедневно в одно и то же время, а потом «забыть» про него. Очень хороший эффект иногда дает.

Суриков уселся напротив нее все с той же нагловатой ухмылкой.

– Ну, здрасьте, Татьяна Григорьевна, а я уж было приготовился с новым следователем знакомиться. Даже пожалел в глубине души.

– Отчего же? – сухо спросила Татьяна, быстро заполняя бланк протокола допроса.

– А вы добрая. Покурить мне дали. И потом, вы красивая, на вас смотреть приятно.

– Подследственный Суриков, если вы плохо чувствуете дистанцию, я буду вынуждена постоянно указывать вам на ваше место, чтобы вы его не забывали. Тогда наша беседа вряд ли покажется вам приятной. Так как, можно мне называть вас Сергеем Леонидовичем или вы собираетесь вынудить меня называть вас подследственным?

Ей показалось, или ухмылка на его лице словно бы чуть-чуть померкла? Самую капельку. И снова засияла во всей красе.

– Ладно, извините, погорячился. Так о чем сегодня будем говорить?

– О Зое Николаевне.

– А это кто ж такая будет?

– А это я у вас, Сергей Леонидович, хочу спросить. Кто такая Зоя Николаевна Гольдич?

– Ах эта… Да какая-то знакомая моей хозяйки. Я с ней и незнаком совсем.

– Как она выглядит?

– Зоя-то? Ну, видная такая, дородная, лет сорок пять, наверное, фигуристая. В теле, в общем.

– Цвет волос какой?

– Цвет? Этот, как его… Коричневый.

– А прическа?

– Что – прическа?

– Ну, прическа у нее какая?