Газета Завтра 800 (64 2009)

Фактор N4 — перестановка фигур на глобальной шахматной доске.

Фактор N5 — права человека, возводимые в ранг главного элемента межгосударственных отношений.

Фактор N6 — моральный шок, используемый для обеспечения катастрофических (и абсолютно аморальных, кстати говоря) результатов.

Фактор N7 — неэластичность бюджета.

Фактор N8 — взятие международных кредитов под политические обязательства.

Фактор N9 — разрыв между качеством ситуации и качеством вовлеченного в нее опорного класса.

Фактор N10 — разрыв между качеством ситуации и качеством вовлеченного в ее анализ экспертного сообщества.

Я дошел до одиннадцатого фактора, указал, что фактор N11 — это разрыв между всё той же ситуацией и качествами самого политического субъекта. И…

И должен снизить темп для того, чтобы объяснить, что десять факторов — это просто факторы, а одиннадцатый фактор — это, на самом деле, один из элементов так называемого системного фокуса, иногда называемого "суперфактором". Я мог начать с рассмотрения суперфактора. Но тогда политическая аналитика превратилась бы в стерильно-академическое исследование. И мы в итоге ничего бы не поняли. Потому что предмет-то нашего рассмотрения весьма неакадемичен. И это — очевидность, не требующая доказательств.

Итак, я не мог начинать с фактора N11. Но я не могу сейчас, дойдя до этого фактора, не оговорить, что это на самом деле не очередной фактор, а некое слагаемое суперфактора, системного фокуса, на который все замыкается.

ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ правильный десятиугольник со всеми возможными связями между всеми его углами. И фокус, в котором эти связи пересекаются. Такова простейшая модель "перестройки". Она абсолютно недостаточна для того, чтобы описать интересующее нас явление, потому что факторов не десять, а больше, и расположены они не на окружности, а на довольно сложной гиперсфере. Но даже на основе такой простейшей модели (десятиугольник и фокус) можно сделать некие выводы. А на основе выводов — оценить содержание тех политических акторов, которые предлагают осуществить у нас еще одну "перестройку".

Среди этих акторов есть, кстати, демагоги, которые с наивным видом спрашивают: "А чем плоха "перестройка"? Ну, перестраивается что-то — и что?"

Поскольку с этим псевдонаивняком придется сталкиваться все чаще, то надо раз и навсегда оговорить, что "перестройка" — это не перестраивание чего-нибудь, а исторически заданный прецедент, который и надо рассматривать в качестве такового. Он таковым, кстати, является для всего мира. Русское слово "perestroyka" стало международным. И не говорите нам, пожалуйста, что когда кто-то из политиков (тот же Немцов, например) апеллирует к перестройке, то он не к прецеденту апеллирует, а так, вообще.

"Перестройка" — это исторический прецедент осуществления цивилизационного слома и регресса. Это прецедент, который хотят вновь воспроизвести у нас. С поразительно малыми коррективами. Осуществление этого прецедента во второй раз — "перестройка-2". Могут попытаться осуществить еще и в третий раз — "перестройка-3" и так далее.

Итак, у вас есть десять факторов (на самом деле их гораздо больше). И есть межфакторные связи. Связи эти имеют фокус. Фокус в многофакторной системе называется еще "суперфактором". Оговариваю еще раз — факторов на самом деле больше. Но по причинам как исследовательского, так и политического характера мне удобнее сразу после описания простейших факторов разобрать суперфактор. Объяснив при этом, что он такое. А после этого перейти к описанию других факторов.

Окончательный многоугольник будет не десятиугольником. Углов будет существенно больше. Но сколько бы их ни было, фокус (или суперфактор) будет все тот же. Так что же это за суперфактор?

СУПЕРФАКТОРОМ "ПЕРЕСТРОЙКИ" (-1, -2, -3 И ТАК ДАЛЕЕ) ЯВЛЯЕТСЯ ОБЕСПЕЧЕНИЕ БЕССУБЪЕКТНОСТИ. ЖЕРТВА "ПЕРЕСТРОЙКИ" ("ПЕРЕСТРОЙКА" — ЭТО В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ) ДОЛЖНА БЫТЬ ЛИШЕНА СУБЪЕКТНОСТИ. А ЗНАЧИТ, И СПОСОБНОСТИ ОСМЫСЛЕННО ПРОТИВОСТОЯТЬ КАТАСТРОФЕ, В КОТОРУЮ ЕЕ ВОВЛЕКАЮТ.

Для того мы и обсуждали так долго условия субъектности, чтобы теперь иметь возможность обсудить этот суперфактор.

Суперфактор состоит из двух слагаемых — суперфактора А и суперфактора Б.

Суперфактор А — это лишение субъектности через эрозию смыслового ядра у той системы, которую обрекают на катастрофу. Системой может быть семья (мы говорили уже о семье Отелло), организация, нация, цивилизация и так далее. Какова бы ни была система, ее можно вовлечь в катастрофу и провести через все фазы катастрофы нужным образом, доведя катастрофу до летального финала, только в случае, если система лишена способности к удержанию и сотворению смыслов, адекватных вызову катастрофы.

Система, которая лишена способности к удержанию и сотворению таких (адекватных катастрофе, в которую ее вовлекли) смыслов — это уже не субъект, а объект.

"Перестройка" — это изымание смыслов с целью превращения субъекта в объект. Франкл помогал людям обрести смысл. А фашистские психологи изучали способы разрушения у человека смыслов. Изучали методично и изощренно. Что, например, станет с человеком, если его заставлять делать нечто очевидно бессмысленное? Например, если требовать от него, чтобы он заправлял свою койку, измеряя качество заправки с помощью теодолита, и наказывать за отклонение от правильной заправки на доли миллиметра? Или заставлять перетаскивать камни — сначала из точки N1 в точку N2, а потом назад из точки N2 в точку N1, и так до бесконечности?

А листовки, адресованные солдатам, оказавшимся в окружении? Все они основаны на том, что сопротивление бессмысленно. Нет смысла, то есть. Москва сдана, Сталин бежал, все руководство партии и страны бежало, военачальники предали. Как только человек теряет смысл, он теряет способность выстаивать.

И не только человек. "Перестройка-2" повторит убийство смыслов, осуществленное "перестройкой-1". "Перестройка-1" уничтожила советские смыслы и основанную на них советскую идентичность. Помните трехчленку: "что мне делать?" В ней главное — МНЕ. Для того, чтобы это главное было, я должен БЫТЬ, то есть обладать бытием. Обладание бытием — это идентичность. Потеря идентичности — это потеря "я", то есть способности быть. Если нет способности быть, то какой смысл обсуждать, что делать? Некому это делать. В жизни вполне возможна ситуация, когда у КТО налицо дефицит по части "ЧТО делать". Но невозможна ситуация, когда проблема "ЧТО делать" бывает решена в отсутствие КТО. Организаторы катастрофы будут атаковать смыслы, процесс смыслообразования и идентичность, то есть возможность появления КТО.

Можно пережить низкие цены на нефть и газ, можно отразить демарши с юга или даже с трех сторон (Запада, Востока и Юга). Но все это можно сделать, если ты есть. Если ты субъект, КТО. А если ты объект, и тебя нет — то и сделать ничего нельзя.

Как же избавляют от субъектности страну, нацию, цивилизацию да и любую другую систему?

С одной стороны, систему проблематизируют. Как? По-разному. Ее проблематизируют с точки зрения полезности ("а зачем нам государство, если мы голодаем?"). Ее проблематизируют с точки зрения справедливости ("мы голодаем, а они жируют"). Ее проблематизируют иными способами. Наша система под названием РФ дает колоссальное количество поводов для таких проблематизаций.

Но ведь одних проблематизаций мало. Пользы нет? А разве к пользе все сводится? Мы детей ведь не для того заводим, чтобы иметь от них пользу в виде обеспеченной старости.

Справедливости нет? А мы ее вернем. Зачем нам систему разрушать? Мы ее исправлять должны.

То есть, для избавления от субъектности нужна еще и деперсонализация. Нужно, чтобы никакого "мы" не было, и чтобы это "мы" — "не дергалось". Для этого надо "мы" назвать, например, "совки". И, используя имеющуюся у этого "мы" склонность к самоуничижению (основанную на неких религиозных традициях — кенозис, покаяние и т.д.), начать демонтаж "мы". "Кто вы такие? Вы "совки", шедшие неверным путем! У вас все шиворот-навыворот. Вы не возникайте в ответ на наши проблематизации, а делайте, что вам говорят. Потому что по сути и нет вас, есть только ошибка природы и истории, которую другие будут исправлять".

Сочетание множественной проблематизации с деперсонализацией избавляет граждан от государства. Проверенное и патентованное средство. Суперфактор А в рамках многофакторной спецоперации "перестройка".

Если "перестройка-1" смогла за счет проблематизаций и деперсонализаций изъять советские, достаточно прочные к 1985 году, смыслы, под которые подкапывались многими десятилетиями, то изъять путинский "тучный патриотизм" намного проще. Ибо этот патриотизм сооружен политтехнологами. И помножен на невнятные надежды регрессирующего общества, цепляющегося за остатки собственного бытия, за воспоминания о возможностях такого бытия, за остатки собственного "мы", и не более.

Ущербность "тучного патриотизма" как смысловой системы компенсировалась "тучностью" этого патриотизма, то есть объедками со стола высоких нефтяных и газовых цен. С одной стороны, изымаются эти компенсации. С другой — демонстрируются уродства, обнажающиеся в момент изъятия компенсаций. Уродств хватает. Их всегда хватает, а в данном случае их через край. Тщательная работа по демонстрации уродств превращает сооруженную одними политтехнологами "великую воскрешающуюся Россию Путина" в сооруженные другими политтехнологами "эрэфию" или "путинярню".

Этот процесс уже идет полным ходом при попустительстве действующей власти. Говоря о попустительстве, я имею в виду не отсутствие жестких репрессивных мер, которые в этом случае имеют очень усеченную эффективность, сопряженную с большими издержками. Я имею в виду отсутствие адекватного смыслового ответа на данный вызов. То есть отсутствие всей и всяческой субъектологии, которая только и может противостоять деструктивному технологизму в условиях, когда конструктивный технологизм обесточен. Да и может ли технологизм вообще быть по-настоящему конструктивным?

Так называемые "конструктивные" технологи будут цепляться за "тучный патриотизм" вопреки всему, что будет входить в нашу жизнь вместе с катастрофой. "Деструктивные технологи" будут это входящее специфическим образом интерпретировать. "Ну, лопнул ваш "тучный патриотизм", — скажут они. — Что поделаешь? Теперь настало время антипатриотизма… Регионализма… Трансгосударственного патернализма, произвольных региональных декомпозиций и сборок".

Чем можно им ответить? Реальным ответом в нынешней ситуации может стать только "тощий патриотизм". Патриотизм, не нуждающийся в "объедочных" компенсациях. Но этот патриотизм несовместим с гламуром и шиком власть имущих. Нельзя призывать низы "затягивать пояса", одновременно демонстрируя вопиющую роскошь омерзительных куршавелевских оргий. И паллиативами по принципу "ай-яй-яй" тут не обойдешься. Тут нужно не "ай-яй-яй", а "а-та-та".

ЭТО — КАК МИНИМУМ. И не надо рассказывать сказки о том, что никто не знает, как это сделать. Когда надо — делали. Те же люди, которые сейчас говорят, что не знают, как это делать, — делали. Почему же тогда делали, а теперь, видите ли, не могут? Потому что тогда делали это самое "а-та-та" отдельным представителям класса, и класс соглашался это принять с ухмылкой ("Бабки-то у кого-то надо взять! У кого власть — у того и бабки! Сатисфакция называется… хе-хе-хе…").

Новые "а-та-та", способные создать предпосылки для эффективности патриотизма в тощие годы, должны задеть святое — возможность класса устраивать гедонистические оргии. А зачем этому классу страна, если он таких оргий закатывать не может? Зачем ему даже деньги? Ему деньги нужны для оргий, а страна — для денег, на которые можно осуществлять оргии. Оргии — это святая святых.

И класс говорит тем, кто на это посягает: "А вот это ты — не замай! Хочешь поизгаляться над несколькими нашими собратьями и полакомиться их бабками — ради бога! Но все мы как целое хотим гулять и будем гулять! Да хоть бы и на собственных политических похоронах".

Класс мешает создать смысловые предпосылки, позволяющие обществу выдержать катастрофические нагрузки. Это прямой повтор ситуации перед 1917 годом. Одним — рысаки, рестораны и шампанское, а другим — кормить вшей в окопах? Извини-подвинься!

Класс тогда не ждал, что его "подвинут" так кроваво и неожиданно. А нынешний класс чуть ли не ждет, что его "подвинут". Как минимум, он к этому в своей основной массе полностью готов. Он запасся социальными "аэродромами" за бугром — виллами, дворцами, счетами в банках. А кое-кто и полноценным западным бизнесом.

Принять социальный постриг, начать разворот к настоящей аскезе с себя — он не может. Он не субъект. И будет сделано все, чтобы он субъектом не стал. Он не обладатель смыслов, которые он может протранслировать другим. Он не держатель тех поведенческих эталонов, которые нужны, чтобы выстоять в катастрофе. Он — тот самый гогочущий гусь, которого готовят для подачи на стол.

Гусь — не человек и не обладает способностью осмыслить траекторию, по которой он движется к состоянию шедевра кулинарного искусства. Класс — это люди. И отнять у них способность осознать эту самую траекторию (а значит, и способность сойти с нее) нельзя по определению. Но с каждым месяцем самозадание на переход от статуса объекта (гуся) к статусу субъекта (выстаивателя, спасателя) будет усложняться.

Всегда есть выход из катастрофы. Иногда он состоит в том, чтобы уйти с траектории, которая ее обеспечивает. Иногда в том, чтобы самопреобразоваться в ее горниле. Но суть катастрофы в том, что на каждом новом этапе такой выход будет требовать все больше воли и разума, а их будет становиться все меньше.

Итак, обеспечение бессубъектности является суперфактором в рамках перестройки (-1, -2, -3 и так далее). Обеспечение бессубъектности будет осуществляться не только через изъятие смыслов. Субъект — это единство смыслов и связей. Связи поддерживаются смыслами. Смыслы подкрепляются связями.

Продолжение следует

Денис Тукмаков ECCE HOMO

Человек беспредельно свободен. По обе стороны от его смерти нет ничего, что могло бы сковать его и подчинить, и принудить, и запрячь в ярмо.

Человек свободен от гнёта физических законов и немощей собственного тела. Он может сделать то, на что не отважатся ни боги, ни камни — свести счеты с этой грубой плотью, мешающей ему летать или жить безгрешно. Яблокам всемирного тяготения не повредить его могучий дух.

Человек свободен от правил и общественных установлений. Если он и соблюдает их, то лишь из своего великодушия. В любой момент он может восстать против кем-то выдуманного "порядка", и дальше всё решит сила его воображения. Но и самый приземлённый из людей способен схватить отцовскую "беретту" и перестрелять, точно воробьев, тех, кто покушался на его свободу. "А если он — в оковах, в узилище, перед расстрельным рвом, какая же тут свобода?!" Да всё та же, конечно. Даже в самой поганой ситуации наша "беретта" лежит под подушкой, заряжена.

Человек свободен от вышестоящих: семьи, "наставников", государства. Никому и ничего он не должен. Ложью является мысль, будто человек кому-то обязан своим становлением. Он сам стал тем, кто он есть: ведь никакие "учителя" не способны ни на йоту повлиять на "ученика". Учителя не учат, наставники не наставляют, власти не властвуют. Человек может, конечно, воздать им должное — он может даже принести себя в жертву государству, но не из чувства долга, а от своей великой любви.

Вообще, идея, будто человек является "глиной", из которой внешние обстоятельства в лице родителей, преподавателей или властей лепят на свой вкус очередного своего адепта, — одно из наиболее дурных заблуждений. Человек — не глина, но цветок в этой глине. Он растёт из собственного ядрышка — растет вверх, наливаясь силой и раскрывая бутон — и никакие "селекционеры" не в силах изменить цвет его лепестков.

Человек свободен и от тех, кто якобы зависит от него, — от его детей. Максимум, что может он им передать, — это собственные черты лица. Всё остальное, включая пищу и кров, ценности и заповеди, те возьмут от мира сами, если так сложится их судьба.

Но даже от судьбы своей человек свободен. Всё, что с ним совершается и свершится ещё, диктуется не внешними обстоятельствами, а скорее внутренним произвольным складом его характера.

Человек свободен от "смыслов жизни". Любой из вопросов о "предназначении человека" подразумевает, будто он — лишь инструмент и средство чьей-то воли, персонифицированной или нет. Но величие человека заключается хотя бы в том, что он способен любую уготованную для него мессианскую роль разбить о стену собственного высокомерного пренебрежения: "А зачем это? Дальше-то что?" Если задавать этот вопрос достаточно долго (впрочем, для экономии времени достаточно двух "контрольных точек": смерти Солнца и гибели Вселенной), ответы иссякнут, и последует грозный окрик: "Ну-ка, замолкни сейчас же!"

Какие есть максимы из наиболее известных? "Спасти Вселенную"? "Победить Смерть"? "Побороть Зло и приблизить Царствие Небесное"? "Прервать цепь страданий"? Ну или "Послужить пищей для плесени и вирусов"? Все прочие, более мелкие цели ("Продлить свой род", "Послужить людям", "Достичь совершенства") так или иначе сводятся к подобным метафизическим максимам…

— А зачем? А дальше что? — И в конце концов последует оскорбительный для человеческого духа ответ: "Дальше — ничего. Затем, что так уж получилось". И тогда человек посылает этих "предназначенцев" к чёрту, понимая, что он волен жить ради чего угодно — лишь бы не быть чьим-то средством.

И любовь, и красоту, и даже несуществующую справедливость человек творит и принимает свободно. Иначе-то с ними и не совладать. Рабу неведома любовь, скованным глазом не охватить красоту, и справедливость человек может явить, лишь уйдя "по ту сторону" от смешных условностей и установлений, вроде конституций или партий.

Свобода — это отсутствие страха потерять. Но человеку ничего не принадлежит в этом мире, кроме него самого, поэтому по-настоящему потерять что-либо невозможно. Да и в последующем мире нет ничего, что человек мог бы назвать своей собственностью. Так чего же бояться?

Бессмысленен вопрос "Для чего же нужна такая свобода?" Свобода — это не молоток, чтобы ею вбивать гвозди. Если чем-то человек и отличается от облаков, зверей и звёзд, так это тем, что он свободен, а они — нет. Человек знает, что мир вокруг него любой на выбор, и единственным из всех здесь является Творцом. Он творит себя, а значит, сотворяет и весь мир вокруг.

Когда Сан Хуан де ла Крус написал:

Своими милостями щедро одаряя,

Он торопливо над листвой дерев скользнул.

Все твари замерли, взирая.

Под их благоговейный гул

Он обликом своим весь мир обволокнул,

— он написал про человека.

Александр Проханов — Михаил Кузменко СХВАТКА ЗА БУДУЩЕЕ Беседа главного редактора газеты «Завтра» с Генеральным конструктором НПО «Сатурн»

Александр ПРОХАНОВ. Михаил Леонидович, я всю жизнь сочиняю романы. Писательское творчество состоит из разумных, рациональных решений и из абсолютно иррациональных, связанных с озарением. Имеет ли что-нибудь общее между собой творчество художника и конструктора? Как вы изобретаете двигатель? Улучшаете старые образцы? Откликаетесь на жесткий заказ военных? Или испытываете художественное озарение?

Михаил КУЗМЕНКО. Мне кажется, творчество художника и инженера объединяет свойственная только человеку потребность создать что-то новое, до него небывалое. Обстоятельства, побуждающие к творчеству, могут быть ужасные, — гонка, давление, даже насилие. И вдруг из всего этого возникает результат, рождается удивительное по своей новизне изделие. Трудно понять глубинную природу творчества. Иногда ищешь одно, а находишь совсем другое, как бы косвенное, параллельное. Иногда ты поддаешься обману, тебе начинает казаться, что это ты изобрел новое, забывая, что ты — интегратор усилий и устремлений тысячи других людей, каждый из которых переживает прозрение. Я думаю, что творцом становится тот человек, которому интересно творчество. Интерес — вот исходное для любой новизны, любого творчества. Это не значит, что интерес, увлеченность обеспечат победу, но это необходимое условие будущей победы.

А.П. Был сделан качественный скачок от поршневого двигателя к реактивному. Это было главным изобретением. Впоследствии это изобретение шлифовалось, улучшалось, но к нему не добавлялось качества.

М.К. А как же фотография? Какими были первые фотографии? А сегодня в неё пришли цвет, объём, компьютерные технологии, даже запах. Фотография превратилась в голографию. Так же и с двигателем.

А.П. Возможен в авиации скачок от реактивного двигателя к чему-то абсолютно новому?

М.К. Полагаю, возможен, — например, с использованием новых принципов физики. Но дело в том, что потенциал реактивного двигателя далеко не использован. В нём скрыты огромные возможности. Наше творчество направлено на выявление и достижение этих возможностей. Эти возможности обнаруживают себя в процессе накопления знаний, и под давлением запросов общества. Синтез того и другого приводит к открытиям. Само же открытие — это загадка, как загадка — рождение ребенка. Какое количество обстоятельств должно совпасть, чтобы именно в этот крохотный сгусток материи залетела душа, и родился конкретный, непохожий ни на кого другого человек? Я думаю, главное направление человеческого поиска будет там, в глубинах жизни. Дело, которым я занимаюсь, конечно, важное, на него есть огромный спрос, но оно ближе скорее к ремеслу, чем к науке. Слишком много канонизировано, слишком много прописано. Но, разумеется, в процессе работы будут сделаны открытия, быть может, косвенные, для других направлений в технике. В конечном счете, речь идет о перемещении человека в пространстве. Человек хочет быть одновременно везде. Мы занимаемся именно этим, и эта сверхзадача будет стимулировать открытия, которые даже не грезятся.

А.П. Вы чувствуете себя открывателем, первопроходцем, или только рационализатором, "улучшателем"? Бывали озарения? Чувства прорыва?

М.К. Не часто, но были. Хотя, имейте в виду, над двигателем работают тысячи человек. У каждого из них есть небольшое открытие, небольшое озарение. Казалось бы, все они действуют по инструкциям, почти по шаблонам, но, по закону больших чисел, вдруг возникает эффект чуда, эффект прорыва. Хотя это трудно объяснить словами. Главное, повторяю, человек должен стремиться к открытию. Это стремление, само по себе, уже есть половина открытия. Ты порой не знаешь, что ты откроешь. Только чувствуешь приближение этого мгновения.

А.П. Как зарождался в вас конструктор?

М.К. Я с детства занимался моделированием. Строил самолетики, кораблики, автомобильчики. Это целое искусство, целая культура. Есть изысканные мастера, виртуозные создатели. Но вдруг, в один момент, все это мне наскучило. Мне это показалось бесполезной игрой. Захотелось получить полезный, действенный результат, которым можно было бы воспользоваться. И мы с приятелем решили сделать настоящую лодку, сделали и поплыли на ней по таёжной реке. Вот это была победа, это был успех. Мы сделали рабочую, полезную, действующую в среде вещь. Наверное, в этот момент я стал конструктором.

А.П. Вы создали уникальный двигатель для истребителя "пятого поколения" 117-С. Какова его история? Как он создавался?

М.К. Казалось бы, ничего хитрого. Есть базовый двигатель для истребителя "Су-27", есть его устоявшиеся характеристики. Но самолет развивается, с каждым годом ему предъявляются всё более жесткие требования — дальность, скорость, управляемость, вооруженность, защита от вражеского оружия, от помех. Это все стимулы для модернизации. Если самолет не развивается, он очень быстро увядает, чахнет, "выпадает из неба". Все требования к самолету отражаются на двигателе. Он должен становиться мощнее, компактнее, долговечнее. Это объективные требования. И на эти требования откликается коллектив разработчиков: предложения по турбине, по компрессору, по камере сгорания. Все эти новые улучшения должны быть в пределах прежнего габарита, чтобы не менять базовый размер самолета. Здесь целые цепочки переделок, затрат, которые выводят нас за пределы заданных параметров, а мы их возвращаем обратно. В этом борьба, состязание канона и новизны. Здесь острие творчества. Ты находишь решение. Ты должен убедить в правильности этого решения множество людей, тех, что дают деньги. Тех, что будут воевать на этой машине. Ты выбираешь в своей работе предельно возможный, но осмысленный уровень и стремишься достичь его. И здесь начинается не менее главное — ты должен найти соучастников проекта, — предприятия, которые помогут тебе реализовать открытия. Металлурги должны предложить новые сплавы. Термообработчики — новые технологии обработки турбин. Специалисты по системам управления вносят свой вклад. А ты должен их всех собрать, вдохновить, скоординировать, увлечь в общее дело.

А.П. Значит, вы как Главный конструктор не только генерируете новые идеи, но организуете творческий процесс сотен и тысяч людей, правильно организуете "мозги", и в этом немалая часть вашей работы?

М.К. Иногда тебе кажется, что ты действительно генерируешь новую идею, но ведь идей витает в воздухе великое множество, и ты, на самом деле, выхватываешь одну из них, самую оптимальную, и все твои усилия сводятся к тому, чтобы ее реализовать. И здесь возникает вопрос коллектива, вопрос организации, — способен ли ты устремить в работу самые разные умы, дарования? Являешься ли ты интегратором этих дарований?

А.П. Но ведь это две абсолютно разные задачи. Ты можешь быть гениальным прозорливцем и никчемным организатором, и наоборот.

М.К. Именно так. Человек, который ведет такое направление, как создание двигателя, должен увлечь в работу целые коллективы, комплекс предприятий, чтобы они спланировали под разными углами точно в цель. И очень важно, чтобы люди тебе поверили. Поверили в конечную победу. Ведь люди тратят на это дело долгие годы, практически жизнь, а потом оказывается, что все это зря. Это трагедия, и коллективов, и лидера. И эволюция техники усеяна подобными трагедиями. Так что не отвечу вам, что важнее — работа с людьми или с этим металлическим изделием, имя которому двигатель. Уверяю вас, гораздо приятнее работать с материальным предметом. Ты и он — вас двое. Я беру глыбу мрамора и высекаю из нее статую. Возникает ощущение — я сам все могу. Надо вовремя избавиться от этой иллюзии. Конечно, ты сможешь лучше проработать ту или иную деталь. Но ведь таких деталей тысячи, и ты должен научиться передоверять. Ты должен найти тех, кому можешь передоверить. Воспитать их, если нужно. Подготовить к рискам, подготовить к поражениям, которые абсолютно неизбежны. Вот и получается: ты задался целью создать двигатель, а косвенным результатом оказывается создание великолепного коллектива, которому нет равных. Кто же ты, конструктор двигателя или социальный инженер, конструктор человеческих коллективов? Но в конце этой кромешной работы есть замечательный момент, когда ты подписываешь акт комиссии по приемке двигателя. Дело состоялось. А потом ты видишь, как взлетел самолет с твоим двигателем. А потом ты видишь, как поднимается в небо полк. Это счастье.

А.П. Вы можете хотя бы себе самому сказать, что это вы — автор 117-го двигателя? Что это ваше детище?

М.К. С точки зрения технократа я могу сказать, что сегодня я главный, я веду этот двигатель. Я говорю, что двигатель мой. Но когда я это говорю, я знаю, что множество людей то же самое скажут о себе: "Это мой двигатель". Такие вещи не делаются в одиночку, и имя одного человека лишь условно затеняет собой множество других имен, других самоотверженных создателей.

А.П. Писатель, в отличие от конструктора, — одиночка. Он один пишет роман. Но поднять в небо свой самолет он не может без издателя, критиков, отношения к тексту читателей, властей, которые могут препятствовать печатанию романа. Писателя от писателя отличают стиль, почерк. Стиль добывается художником в неудачах, в отчаянных попытках вырвать у неведомого еще один малый фрагмент знания. Стиль — инструмент, который ломается, соприкасаясь с черным веществом неведомого. Иногда этот стиль уродлив — так изгибается, гнется этот инструмент.

М.К. Очень сложный стиль у Платонова. Чрезвычайно сложный, отличный от классического, стиль Маяковского.

А.П. Есть ли свой стиль у конструктора?

М.К. Безошибочного творчества не бывает. Приходится сводить воедино слишком много переменных. Иногда конечная задача рисуется неконкретно, неопределенно, и ты не знаешь, с какой стороны, с каким ресурсом знаний и умений к ней подойдешь. Интуиция значит много, но далеко не все. Каждая лопаточка турбины, каждый профиль тщательно просчитываются, и в результате расчетов появляется такая замысловатая поверхность, которую можно счесть уродливой, но она оптимальна. Стиль конструктора трудно определим, хотя он и есть. Но он складывается в результате колоссального труда коллективов, обладания научными знаниями, преодоленными ошибками, всем темпом создания нового изделия. Замысел, мечта, сновидения, образ совершенного и прекрасного, неотступность мыслей, а потом это все ввергается в колоссальный поток усилий, расчетов, испытаний, тонет в конкретных трудах, и в конечном изделии едва проглядывает и угадывается. Вот это едва уловимое, должно быть, и есть стиль.

А.П. Меня волнует один вопрос. В цехах я любовался лопатками турбины, выточенными на сверхсовременных станках. Они мне казались верхом совершенства. Их поверхность была рассчитана на воздействие стихий, раскаленных газов, плазмы, небывалых скоростей, перегрузок, они должны были действовать в условиях современного скоротечного боя, выдержать нагрузки всей цивилизации во всем ее объеме. И это делало лопатку совершенной и прекрасной. Как скульптуру Фидия. Как морскую раковину. Можно ли создать современный двигатель и современный самолет, не зная классической литературы? Не читая древних и современных классиков? Вы читали "Илиаду"?

М.К. Читал, но очень давно. И, признаться, мало что помню.

А.П. Вы заглядывали в Священное Писание?

М.К. Моя мама была филологом, она приобщила меня к литературе, философии. Я читал Священное писание. Сейчас я от всего этого отошел. Не хожу в театр, не слушаю концерты, редко открываю книги. Я погружен в другой мир, который переполняет меня.

А.П. Повторяю мучающий меня вопрос. Можно ли построить совершенный двигатель или спустить на воду небывалую подводную лодку, или отправить в другие галактики звездолёт, не зная ничего о фресках Дионисия?

М.К. Я думаю, что великие творения техники и науки, прорыв в будущее возможен только всей совокупностью культуры. Всем арсеналом добытых человечеством средств. Не обязательно тот или иной испытатель, или конструктор, или металлург должны читать Гомера или созерцать иконы Рублева. Но в интегральном интеллекте ученых, техников, военных, физиков, стратегов современной войны, антропологов, изучающих природу современного человека, присутствуют уникальные знания о природе творчества, литературного, художественного, религиозного. Иногда ты встречаешь человека, который тебе неприятен или кажется ущербным, или не внушает доверия. Но вдруг он достигает уникального результата. И ты заставляешь себя пересмотреть к нему отношение, видишь в нем нечто чудесное, необъяснимое, помогающее ему совершить открытие. Например, был такой человек Вернер фон Браун, нацист, приближенный Гитлера. Его политическое мировоззрение отвратительно. Но благодаря его открытиям люди побывали на Луне. Или первый реактивный самолет в мире, который делал фашист Хенкель. Он для меня не самый святой человек в мире, его оружие убивало моих соотечественников. Но я не могу не уважать инженера Хенкеля, который воплотил в металле робкие намеки, неуверенные эскизы молодых изобретателей и построил реактивный самолет. Почему я об этом вспомнил? Уверен, что это были люди глубокой культуры, которую им привила школа германского классического образования. Мой опыт такой: только там достигались крупные результаты, где к этим результатам были причастны люди высокой культуры. Я работал на Урале, где меня окружали очень культурные люди, цвет технической интеллигенции, и у каждого была гуманитарная составляющая.

А.П. Однако далеко не все гуманитарии несут в себе технократическую составляющую. Например, замечательные русские писатели-деревенщики. Едва ли они опишут современный двигатель или бой перехватчиков, или могучую работу атомной электростанции.