Гармония по Дерибасову

Елизавета Юрьевна Михайличенко

Юрий Арнольдович Несис

Гармония по Дерибасову

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

ПРОБА ТОПОРА

Глава 1

Назарьинские страдания

— Гармония, — сказал Михаил Дерибасов.

Супруги умиротворенно сидели на новой импортной пятисотрублевой завалинке и постигали, как наливается светом заходящего солнца свежеподвешенная люстра.

— Что гармония? — не поняла Евдокия Дерибасова.

— Гармония по тебе плачет, — расхохотался муж Михаил.

За околицей страдала гармонь, и это было потрясающе. Дуня Дерибасова деланно зевнула, огладив бока, вскинулась и пошла гоголем, выкрикивая:

Неприлично я гармоничная! А не видит кто — тот и сам не то!

— Дура, — укоризненно покачал головой муж Михаил, — то шутка была.

— Так и это шутка, — строго сказала Дуня, и вдруг зайчики от золотых ее зубов запрыгали по комнате, высветлив новый телевизор «Рубин», отечественные подушки на импортном диване, золотые звезды ручек на землистом небосводе новой «стенки» и пару дорогих ковров на полу и стене. Хрустальная люстра сияла.

— А люстра-то, — сказал с сожалением муж Михаил, — того…

— Чего? — перестала улыбаться Дуня.

— Того, на стекло похожа, — покачал головой муж Михаил.

— Вот, говорили умные люди, — сказала с сердцем Дуня. — «Евдокия, на что он тебе такой дурной?» А я-то глазами хлопала: цветы покупает каждый день по три раза…

— На завтрак, обед и ужин! — расхохотался муж Михаил. — Дунь, так то ж у Еремихи целый огород цветов, что ж их покупать-то было?

— И-и! — сказала Дуня и ушла на кухню, хлопнув дверью.

За околицей слышалось то же.

Дерибасов воровато оглянулся и, натянув парадный пиджак, исчез в окне. Он шел по селу, шел на голос гармони, но не прямо, а чуть левее и в сторону, шел не наобум — он старался не позволять себе этого. Дерибасов знал, что в ближайшее время его не хватятся — жена Евдокия будет заниматься перед новым «Рубином» аэробикой, а потом долго отходить на ворсистом ковре. Дерибасов шел к Заиньке — Зоеньке Осиновой, прилежной ученице 10 класса средней Назарьинской школы.

Заинька светло сидела у реки и, опустив глаза, баюкала на руках три ромашки.

— Зоя Андреевна! — взволнованно сказал Дерибасов.

— Михаил Венедиктович? — подняла на миг Заинька светлые свои глазки.

Михаил Венедиктович взволнованно вздохнул, разведя ребра веерком и переполнив легкие до отказа. От этого вздоха колыхнулись недвижные листья ивы и светлые Заинькины реснички.

— Зоя Андреевна? — выдохнул Дерибасов и оглянулся.

— Михаил Венедиктович! — произнесла Заинька. — Вы знаете… Эта наша первая встреча должна быть, я решила, последней…

— Да! — бросил Дерибасов с вершины своего четвертьвекового опыта, и маленькое слово с грохотом покатилось вниз, устроив Заиньке полный обвал.

— Как?! — прошептала Заинька, страдая.

Михаил Венедиктович с трудом держал паузу. Ее, как взятую на грудь штангу, надо было или куда-то выталкивать, или бросать к чертовой матери. Бросать было жалко. Дерибасов был готов понять и развить самый невнятный шепот своего внутреннего суфлера, но тот даже носа не казал из подкорки.

Не найдя слов, Дерибасов перешел к пантомиме и швырнул себя на поваленное дерево рядом с Заинькой:

— Заинька! — простонал Михаил Венедиктович.

— Михаил Венедиктович! — испуганно пискнула Заинька. — Михаил Венедиктович, пахнет-то как! Цветами?

— Цветами? — ошалело переспросил Михаил Венедиктович. — Ну, конечно, цветами! — Он обнял Заиньку за плечики и, почувствовав под губами нежные колечки светлых ее волос, закрыл глаза и застыл. Казалось, что еще миг, еще одно движение или слово, и его порыв превратится в неконтролируемый поток, чего допускать, это Дерибасов еще понимал малым участком мозга, было рано.

Заинька сидела тихо, смирно, ощипывая ромашки. В мыслях ее появлялись и исчезали любимые героини, все они писали стихи, красиво топились или бросались под поезда, убежденно провозглашая хором: «Любовь — свет, нелюбовь — смерть!»

— Как прекрасно! — счастливо вздохнула Заинька, пытаясь не замечать легкого чесночного запаха, сопровождавшего вздохи Михаила Венедиктовича.

Вокруг был вечер. Река Назарка катила свои прелести по илистому дну. Неподалеку страдала гармонь. Вечер был пропитан запахом звезд, реки и навоза — Назарьино издавна славилось непревзойденными по молочности и упрямству коровами. Коровы давали много молока, при условии полной свободы, и по неписаному закону считались в деревне почти священными — коровы ходили где попало, мычали что попало, оставляли визитные карточки, терлись рогами о свежепобеленные стены и особенно любили купальню — илистое мелководье рядом с вышеупомянутым бревном.

Подул легкий ветерок, но сразу же перестал, так и не охладив потный покатый лоб Михаила Венедиктовича Дерибасова, зоотехника назарьинской фермы.

— Михаил Венедиктович! — снова вздохнула Заинька. — Я стихи новые выучила! Вот, послушайте… Это так подходит к этому вечеру, это… это так прекрасно! Их написала одна моя подруга Татьяна, у которой случилась несчастная и трагическая любовь… Вот:

…Соловьи, соловьи, соловьи… Как же вышло — вечер в июне, Золотой и безудержно лунный. …Говори, говори, говори… Невозможность уйти навсегда, Беспощадно ломается счастье. Я любила, Вы — только отчасти. Мне июнь не забыть никогда…

Михаил Венедиктович похлопал глазами и закатил их. Галстук жал, пот стекал.

— Эта Татьяна, — продолжала Заинька, и румянец выступил на нежных щечках, — она очень светлый человек… Она будет поэтом — она уже написала много стихов и послала их в областную молодежную газету!

— Да! — сказал Михаил Венедиктович и, сняв пиджак, накинул его на Заинькины плечики.

— Мне жарко! — испуганно сказала Заинька.

— Ты вся дрожишь! — опалил ее ухо вздохнувший свободно Михаил Венедиктович. — Ну почему ты вся дрожишь? — бормотал Дерибасов, шаря под пиджаком.

Пульсировавший участок мозга перестал пульсировать, и порыв снова расправил свои широкие плечи.

Михаил Венедиктович схватил Заиньку в охапку и начал целовать пухленькие ее губки, курносенький носик, выпуклый лобик хронической хорошистки. Пиджак упал в траву, и Дерибасов вдруг остро пожалел новый пиджак, кажется, познакомившийся с коровьей визиткой.

Заинька бестолково вертела головкой, уклоняясь от претензий Михаила Венедиктовича, но вот глазки ее закатились, горлышко дернулось, издав невнятный стон, а на тоненькой светлой шейке забилась жилка.

— Ми… ми… хаил Be… Be… — прошептала Заинька, — я никогда… я ничего… я вас люблю!.. Как Татьяна! — голос ее звенел. — Это я стихи писала! Сама! — кричала она с восторгом признания.

— Тихо! — оборвал Дерибасов и стал быстро шептать Заиньке что-то очень ласковое, долгое и общепринятое, отчего та сникла и перестала возражать старшим.

Где-то страдала гармонь. Вместе с ней маялся хрипловатый баритон:

…На рассвете вышла на берег крутой посмотреть на полыхающий рассвет. Тут Назаров сзади — парень молодой, раскрасавец, двадцати неполных лет. Мочи нет, мол, дожидаться до венца, Степанида, дорогая, не гони, ты не бойся ни мамани, ни отца, ты ко мне со всею силою прильни! И красавец мой не слышит ничего, обнимает меня крепко, как жену. Рассердилась я и бросила его прям в Назарку, в набежавшую волну!..

Наконец Осип Осинов, в самый неподходящий для своей племянницы момент, отложил инструмент, зашел в хату, включил свет и достал «Уединенные наблюдения и размышления над людьми, природой и временем, том 29-й». Раскрыв свою 29-ю девяностошестилистовую душу в черной коленкоровой обложке на середине, Осип благоговейно перечитал итог вчерашнего дня:

«Заключаю: частая смена вождей вызывает падение нравов, но ускоряет прогресс. И лишь Назарьино, как всегда, мерно и спокойно шествует сквозь бедлам».

Осип задумался и подошел к окну. Он грыз ручку и смотрел, как по одной возвращаются с Назарова луга запоздалые коровы. Чуть позже он записал:

«Коровы, словно добрые пчелы, целый день собирают с лугов.

Вымя берет у земли сок и округлость.

Отсюда умозаключается, что молоко женщины — плоть, от коровы — душа трав.

Прочитав в пятницу, в „Литературной газете“, что городские парни кличут своих девок „телками“, вывожу: падение нравов исподволь сопровождается глубинным прозрением».

Глава 2

Дерибасов и Назарьино

— Это, — сказала Евдокия, — кабана резать будем.

— Бум, бум, — кивнул муж Михаил, потянувшись так, что стал выше и тоньше.

— Дохляк! — критически оглядев мужа, бросила солидная ладная Дуня и зевнула, прикрыв рот. Муж Михаил обиделся:

— «Дохляк!» — передразнил он. — В утонченности тебе не разобраться. Это от природы.

— Свинину повезешь ночью, — прервала Дуня, — завтра воскресенье, в городе базар. А я в магазин, — добавила она. Евдокия Дерибасова была признанной продавщицей назарьинского сельмага.

В Назарьино уважали продавцов. Каждый дом имел двор, при каждом дворе был участок. Дома стояли полными до краев чашами на большом, как обеденный стол, пространстве предприимчивости.

Назарьино было деревней в полном смысле этого слова, и не только не стеснялось, но даже гордилось этим. Большие неторопливые грузовики пахли здесь не бензином, а, словно коровы, навозом. В Назарьино любили цветастые до умопомрачения юбки, приталенные кофточки, даже хороводы у реки, любили гармонь, шуточки, от которых щекочет в носу, протяжные печальные песни и частушки. Уважение к частной собственности распространялось в Назарьино и на фольклор. Собственно, последнего, как такового, в Назарьино не было. То есть, народное творчество было, но коллективизации не подвергалось. Даже частушки оставались авторскими. В селе жил свой особый уклад, свой дух. Даже своя мода, однако молодежь не брезговала джинсами и стрижками. Джинсы были свои, доморощенные и домотканые, — ими промышлял старик Елисеич, делавший своими руками все — от уборки хлопка на маленькой собственной плантации до фирменной кожаной наклейки «Назарьино» на заднем кармане. За джинсами приезжали даже из города.

Назарьино было основательным по своей сути. История его восходит к некоему Назарию, который достопримечателен тем, что обитал 33 года неизвестно где, а потом ощутил потребность что-нибудь основать. После долгих колебаний, шатаний и даже бросков из одного уезда в другой наконец увидал он это самое место — ровное, гладкое, неподалеку от реки, с виднеющимся за излучиной лесом.

Далее предание гласит: «…подошел Назарий к середине того самого ровного места, возвышаясь на нем всей своей сущностью, и промолвил Назарий такие слова: „И скитался я 33 года, а больше не хочу. Скучно. Отныне я основываю здесь деревню. Ежели нет возражений, назовем ее Назарьино!“

Никто не возражал. Речка стала Назаркой, луг за речкой — Назаровым. Хотел Назарий назвать далекий лес за излукой Назаретянским, но это не прижилось, и лес остался „лесом за излукой“, а позже и просто Луковым лесом, и еще до смерти Назария родилось в деревне предание о том, что кто-то видел в этом лесу луковое горе. Впрочем, преданий в Назарьино много и рождается все больше с ростом культурного уровня.

Но одно в деревне было всегда незыблемым: „Сказки сказками, — строго говорили новорожденному ребенку, ласково пеленая его, — а дело делом“.

К делам в Назарьино всегда относились серьезно. „Хороводы и гармонь, — шептали ребенку, укладывал его спать, — вечером и на досуге. Еда, здоровье, дело — всегда. Больше радеешь — больше имеешь“.

Дети хлопали глазами и, долго ли, коротко ли, вырастали с определенным взглядом — прямым и пристальным.

И люди в деревне жили основательные, так уж повелось — большие и ладные. В Назарьино ценили стать и силу, поэтому Михаил Дерибасов особенно остро ощущал не всегда высказываемые в глаза, но всегда подразумеваемые его, Дерибасова, отклонения от общепринятых назарьинских норм и даже неполноценность.

Начать можно с того, что Дерибасов был невысок. Даже мал ростом. Даже плюгав, как сказала однажды, будучи сильно не в духе, Евдокия. Муж Михаил страдал два дня в унисон с гармонью, а потом добился от жены признания в ее собственной пристрастности со знаком минус. Но факт остался фактом.

Дерибасов был худ.

— Изящен! — поправил бы он со снисходительной улыбкой. — И-зя-щен. Это от природы.

И это было действительно от природы, потому что в родне Дерибасовых и Арбатовых (материнская линия) никто изяществом не отличался. Род Дерибасовых исправно поставлял людей ладных, крупных и честных, но с бесовинкой. В другом месте эта бесовинка могла бы довести черт-те до чего, однако Назарьино непорядка не признавало и утилизовывало бесовинку для общего блага. Все хозяйственные нововведения начинались Дерибасовыми — от Ферапонта Дерибасова, не выносившего стука спиц по вечерам и поэтому сварганившего еще в незапамятные времена вязальную машину мощностью в восемь баб, до упоминавшегося уже старика Елисеича.

Если род Дерибасовых, по мнению их самих, был первым, а по мнению куда более многочисленных Назаровых, вторым, то род Арбатовых считали последним все.

В начале века тощий пегий вол втащил в цветущее дородное Назарьино арбу. Набитая сопливыми сонными детьми арба громыхала и виляла колесами через всю деревню, пока на выезде не сломалась ось. Кряжистый мосластый мужик неуклюже спрыгнул на землю, перекрестился, задумался, прислонил к пеньку икону и озадаченно спросил у широкой рябой тетки: „Знамение?“ „Ну знамение“, — согласилась тетка. „Здесь будем рубить избу!“ — объявил мужик и не рубил ее лет пять или шесть, объясняя тем, что в этом деле без помощников никак, так что пущай пацаны еще чуток подрастут.

Арбатовых не гнали, но в расчет не принимали и с ними не роднились. Семейство тихо и богобоязненно вырождалось. Впрочем, богобоязненность не мешала ни брехливости, ни вороватости.

По уверениям философствующего восьмиклассника Саньки Дерибасова, Арбатовы, как древние рептилии, с каждым поколением становились все крупнее, нескладнее и медлительнее. Все это делало их вороватость безобидной и даже забавной. Как правило, Арбатовы попадались на месте преступления, но, так как таскали», по мелочи, ярости хозяев не вызывали, а, напротив, пробуждали милосердие и в конце концов украденное оставлялось им, как подаяние.

Единственная в роду красавица Зинаида Арбатова расцвела с такой весенней силой и скоростью, что застала холостяковавших назарьинцев врасплох. Зинаида бродила по улочкам, сладострастно мычали быки, цветущие яблони, словно сбегающее молоко, кричали о цене мгновения. Зинаида стреляла глазками и подстрелила Венедикта Дерибасова. Сраженный дуплетом Венедикт сплюнул, круто развернулся и, покачиваясь, добрел до дома, где чуть не убил рикошетом всю родню, заявив, чтоб готовились к его свадьбе с Зинаидой.

— Я плод романтической страсти, — похохатывал Дерибасов, — тормоша расшалившуюся после вечерней рюмочки Евдокию.

— Токо недоношенный, — прыскала Дуня.

Однако доношен был Дерибасов от звонка до звонка. И действительно, когда повитуха Лукерья Гурова вышла на крыльцо сообщить Венедикту об успешном завершении работы (назарьинские женщины напрочь отвергали выпускников областного мединститута), над Назарьино стоял мелодичный звон колокольчиков — это на закате тянулись со всех сторон нагулявшие вымя коровы.

— Мальчик, — вздохнула Лукерья.

— Это хорошо, — Венедикт бросил окурок. — А то негоже, когда девки подряд идут. Обороноспособность падает.

— В рубашке родился, — нехотя продолжила Лукерья.

— Ну?! — обрадовался Венедикт. — Счастливчик, значит?

Повитуха огляделась по сторонам и зашептала:

— В рубашке-то оно в рубашке, да под рубашкой три петли на шее.

— Ты чего, сдурела?! — возмутился Венедикт. — У Зинки в брюхе виселица, что ли?!

— Пуповиной трижды обмотало, — пояснила Лукерья. — Другой бы уже задохся. Хиленький, правда, да, видать, живучий.

В общем, в назарьинские антропометрические стандарты Михаил Дерибасов не вписался. Зато он был кудряв, черняв, даже цыгановат, блестел прекрасными зубами и самобытным врожденным остроумием, отточенным за 25 лет жизни до неподражаемости.

Назарьино было местом, куда возвращаются. Не избежал этой странной закономерности и Дерибасов. После окончания в городе зоотехнического техникума и службы в армии, припал он к родным стопам назарьинских пенатов. Семья стала еще больше, удобств на всех не хватало. Дерибасов решился уйти в примаки, но оттанцевали в средней назарьинской школе уже два выпускных бала, а Дерибасов все не пристроился.

И вот тут, за околицей, очень кстати Дерибасов увидел Евдокию. Дуня, как он знал, была молодой одинокой хозяйкой большого старого дома, причем недавно отказавшей своему жениху. Дерибасов пригласил ее на танец, чувствительно этот танец станцевал, ощущая щекой округлую прелесть Дуниного подбородка, проникновенно сказал партнерше:

— Дуня, вы же лошадь! — за что схлопотал увесистую пощечину и преисполнился восхищения, оказавшегося взаимным.

И тем чудесным летом уже не Михаил Дерибасов говорил Евдокии Назаровой прелестные волнующие слова, с риском для жизни обрывал цветы у махровой цветочной монополистки Еремихи (назарьинские женщины не признавали не только продукцию местного мединститута, но и полевые цветы), но все это осуществлял тот самый вышеупомянутый порыв, перед которым и не устояла честная одинокая Дуня, околдованная журчанием дерибасовской речи.