Помоги проекту - поделись книгой:
Шейкин пулей вылетел из кухни, уселся в автомашину.
— Как генерал?… Ничего?
Старшина промолчал. Шейкин вздохнул и затянул ремень потуже.
— Злой, что ли, генерал? — тронул он за плечо шофера.
— А вот сейчас увидишь, — ответил тот и остановил машину против командного пункта.
Из-за угла КП вышел генерал. Шейкин до того растерялся, что так и остался сидеть в машине. Генерал поглядел, сдвинул брови, потом приложил руку к шлему и доложил:
— Товарищ курсант, эскадрилья проводит учебно-тренировочные полеты. Происшествий нет. Доложил генерал-лейтенант Смирнов!
Шейкин вскочил, багровый румянец облил щеки.
— Товарищ генерал! Курсант Шейкин прибыл по вашему приказанию!
— Разгильдяй, а не курсант!.. Марш в самолет! Сачок! Посмотрю, каков ты в воздухе.
Впоследствии Шейкин рассказывал, что генерал сразу присвоил ему звание «Сачок», что означает, если расшифровать: советский авиационный человек особого качества. Но это было позже, а сейчас сержант бежал со всех ног к штурмовику и боялся оглянуться…
Самолет носился над приволжскими степями сорок минут. Резкими и неожиданными были его эволюции. Из пикирования — в боевой разворот. Из боевого разворота — в вираж. Крутые и энергичные «восьмерки». При больших перегрузках лицо генерала наливалось кровью, отяжелевшие веки прикрывали задорные глаза, а голос прорывался сквозь гул мотора:
— Хорошо! Кто научил тебя делать недозволенные фигуры? Ты и в воздухе разгильдяй! Ну ладно, давай еще разок, это неплохой финт для воздушного боя… Да не так! Давай покажу… Вот сейчас правильно! Выйдет из тебя штурмовик. Молодец! Набирай высоту. А теперь в штопор! Не можешь, боишься? — Генерал хватался за управление. — Что, не нравится? Этого не умеешь? То-то!.. Научишься падать сейчас — не упадешь в бою…
Шейкин, окрыленный похвалами генерала, отлично посадил самолет. Отпуская курсанта, Смирнов сказал:
— Неплохо. И откуда в таком сила? Беру к себе! Но если чуть что… смотри! А как у тебя дела? — обратился он к своему заместителю.
— В дивизию отобрал восемь человек. «Отлично» заслужил только один — курсант Тугов, — сдержанно ответил подполковник Лавров.
4. Необыкновенный радист
В радиоцентре Саратовского управления НКВД боевая тревога. Поднял ее дежурный радист третьего поста станции УКВ. Контролируя свой поддиапазон, он наткнулся на незапланированную передачу. Почти сплошным потоком лилась из динамика морзянка. Радист схватился за карандаш, но потом со злостью бросил его и нажал кнопку магнитофона.
Световой сигнал тревоги заплясал на электротабло дежурных пеленгаторов, и через несколько секунд медленно завращались круглые антенны направленного действия.
На настольном пульте полковника Старикова тоже засветилась красная надпись:
Стариков вышел из кабинета, неторопливо спустился с третьего этажа, прошел через двор и в радиооператорской выслушал рапорт командира связи. Голос его звучал четко и очень громко:
— Неизвестный радист дал триста знаков в минуту. Принять смогли только на магнитофон. Пеленги получились неустойчивые и размытые. В зону размыва попало здание сельхозинститута и военный аэродром авиашколы. Сближение оказалось невозможным из-за короткого времени радиосеанса. Даже не успели завести автомашины! Цифровой текст радиограммы принят почти полностью, он сейчас у дешифровщиков. Во время сеанса неизвестного радиста в сельхозинституте шли занятия, а на аэродроме авиашколы производились полеты штурмовиков «ИЛ-2». Доложил…
— Вольно! — прервал офицера Стариков. — Что еще можете добавить?
— Есть странности, товарищ полковник. Во-первых, скорость передачи. Даже знаменитый Кренкель не способен на такой радиогалоп. Работал феномен! В нашей зоне таких радистов нет!
— Как видите, есть, дорогой товарищ.
Офицер немного смутился от вольного обращения начальника, но продолжал высказывать свои наблюдения. Он сообщил, что передача велась на радиоволнах, не обеспечивающих дальность. Обычно на этих частотах не работают ключом, а ведут передачи голосом. Необычная скорость передачи оказалась неожиданной для радиста, поэтому он и запоздал с приемом радиограммы. Офицер обратил внимание полковника на то, что месяц назад они бы не смогли контролировать такую передачу — не было новых ультракоротковолновых пеленгаторов, которые полковник видит сейчас в радиооператорской.
К концу дня начальник дешифровальной группы доложил полковнику Старикову о затруднениях криптографов в расшифровке перехваченной радиограммы. Они считали: ключом к цифровому шифру является какой-то текст прозаического или стихотворного произведения, поэтому предстоит трудная работа…
— Ну, а как подписана радиограмма? — перебил его полковник.
— С интервалом отбита цифра «тринадцать».
Отпустив начальника дешифровщиков, Стариков вызвал лейтенанта Гобовду и поинтересовался ходом следствия по делу ракетчицы Гертруды Гольфштейн.
— Я считаю, она сказала все, — так закончил свой короткий рассказ лейтенант.
Гобовда был совсем молодым следователем, и обычно ему поручались наиболее простые дела. Дело Белки дало побочные линии, усложнялось и казалось лейтенанту малоперспективным, почти нераскрываемым.
— Почему вы так думаете? — спросил Стариков.
— Белка дала нам Хижняка, Тринадцатого и Корня. На Хижняка — только словесный портрет. На Тринадцатого — авиационную эмблему при лунном свете. Как установила экспертиза, адрес Корня записан почерком, не принадлежащим никому из семьи Гольфштейн. В нашем распоряжении были письма всех членов семьи. Давность написания — пять-шесть лет назад. Скорее всего адрес случайный, так как найден не в тайнике, а в письменном столе, и человек, проживающий по нему, если он еще там проживает, не имеет никакого отношения к Белке и старой Гольфштейн.
Стариков закурил и, выпуская клубы дыма, пристально смотрел на Гобовду. Ему не понравились ни скороспелые выводы следователя, ни его настроение. Следователь «не вошел» в дело, оно его не захватило. В таких случаях лучше заменить исполнителя. Но опытных сотрудников не хватало. Да и этому крепкому, энергичному пареньку нужно набирать опыт.
— Я вам хочу предложить одну версию, Гобовда. Она основана на предположении. — Стариков поудобнее устроился в кресле. — Давайте сопоставим показания Белки и некоторые факты. Вы считаете, что она передала Тринадцатому портативную радиостанцию?
— Да, товарищ полковник, его вопрос: «И усилитель здесь?» — мог относиться только к радио- или электроустройству.
— Допустим. Вы также считаете Тринадцатого причастным к авиации? Понимаю, понимаю: на петлице — авиационная эмблема. Допустим и это, хотя форму он мог бы надеть любую. Итак, радиостанция, которая передана Хижняком, обрела хозяина, авиатора. Для чего он ее взял?
— Не любоваться же…
— Для работы. И вот сегодня — следите внимательно, Гобовда, — сегодня наши радисты засекли неизвестный передатчик. Пеленг на него прошел через аэродром авиашколы, где в это время летали. Нерасшифрованная радиограмма подписана индексом «тринадцать».
— Вот здорово, товарищ полковник!
— Это плохо, Гобовда. Очень плохо! Если враг затаился в авиашколе, поиск расплывается по всей стране. В школе только курсантов более трехсот человек. Сегодня они закончили учебу и разъезжаются по воинским частям, некоторые — во фронтовую полосу, а кое-кто — инструкторами в другие авиашколы. Задержать их нам никто не позволит, поиск предстоит длительный, люди же нужны фронту. Что будем делать, лейтенант Гобовда?
— Узнав место назначения каждого курсанта, сориентируем на поиск местные органы наркомата и войсковые отделы СМЕРШ [1].
— Хорошо… Еще одна деталь… Прочел в деле описание Хижняка: высокий, узкоплечий, сутулый, глаза голубые, под глазами мешки, на вид лет пятьдесят. Арнольд Никитич, так?… Но Хижняк Арнольд Никитич проходит у нас еще по одному делу, и словесный портрет его совсем другой. Маленький, полный… Дальше говорить не стоит. Вот вам еще загадка, если, конечно, Белка не врет.
Они посидели молча, докурили папиросы. По раскрасневшемуся лицу молодого следователя Стариков определил, что у нею появились новые идеи. Когда-то и он быстро загорался, с энтузиазмом хватался за протянутую ниточку, и она вдруг обрывалась. Разочарование. Бессонница. Но здесь-то начинал приобретаться опыт.
— На составление ориентировок в войсковые части даю вам двое суток! — Твердым, командным голосом полковник вывел Гобовду из задумчивости. — Вплотную займитесь поиском Корня. На Хижняка мы составим еще предполагаемое фотоизображение, но заботу о нем проявят другие. Действуйте, лейтенант Гобовда!
5. Начало поиска
Темнело. В двухстах километрах от Курска, на аэродроме, взвыл и затих последний опробованный мотор. В землянке дивизионного отряда СМЕРШ таинственно мерцали радиолампы, слышался треск и вой перегруженного эфира. У приемника сутулилась радистка Татьяна Языкова и, мягко трогая верньеры, «прощупывала» заданный диапазон радиоволн.
Старший уполномоченный капитан Неводов ел из котелка остывшую кашу. Казалось, что рука с ложкой помимо воли хозяина проделывает путь ко рту. Мысленно капитан был еще в кабинете начальства и обдумывал, как лучше выполнить поставленную задачу. В Саратове запеленгован неизвестный передатчик, поймана женщина-диверсантка, и весь ход начавшегося расследования изложен в пространной ориентировке. В связи с этим делом Неводову поручили глубокую проверку выпускников Саратовской авиашколы, недавно прибывших в часть.
Капитан отодвинул котелок с недоеденной кашей, зажег лампу, взял с края стола одну из папок и раскрыл. Его крупная голова, обрамленная мягкими седеющими волосами, с правильным кругом плеши на темени, низко склонилась над бумагами.
— Ну, как у тебя, Татьяна? — оторвался Неводов от бумаг.
— Один свист, товарищ капитан.
— Терпение, Таня, терпение! Вчера к нам в часть прибыли новые женихи. Видела?
— Не интересуюсь!
— А зря!.. Вот посмотри… — Капитан вынул из личного дела фотокарточку Василия Тугова. — Красавец! Соболиные брови. Смоляной казацкий чуб. До авиации был неплохим оперативником МУРа. И я знаю, он тебе уже пытался подарить цветы.
Татьяна подошла и стала за спиной Неводова.
— А вот этот, — капитан достал фотокарточку Евгения Шейкина, — совсем герой! Бывший полковой разведчик, трижды награжден за дерзкие действия в тылу врага. На вид и не подумаешь, правда?
— Почему? Он кажется веселым и… хитрым.
— Да, ухмылочка у него не простая. Острый нос, тонкие губы… Тебе нравятся парни с такими озорными глазищами?
— Разве дело во внешнем виде? — сказала Татьяна и снова уселась за свой столик.
Лампа моргнула несколько раз, закоптила и погасла. На стене вырисовывался светлый квадрат окошка. Неводов взглянул на русые волосы девушки, рассыпанные по поникшим плечам. Татьяна продолжала медленно покручивать верньеры приемника, контролируя диапазон, в который входила волна, унесшая из Саратова радиограмму неизвестного передатчика.
6. Вторая радиограмма
Генерал Смирнов вошел в кабинет и медленно обвел взглядом своих помощников.
— Прошу садиться! Начштаба, выкладывай свои заготовки.
Голос начальника штаба заполнил кабинет:
— Через реку Сейм немцы навели мост на протопленных понтонах и по нему из Курска двигают большие силы. Мост почти незаметен с воздуха. Две попытки уничтожить его не удались. Первый раз летчики бомбили песчаную косу, приняв ее подводный язык за цепь понтонов, при втором налете самолеты не смогли прорвать огневой заслон. Теперь переправа используется только ночью… Штаб предлагает бомбить ночью, с малой высоты, снарядами замедленного действия. Кроме того, нам дают морские торпеды. Авиации помогут разведчики, они обозначат линию моста ракетами.
С пояснением к плану выступили начальники оперативною отдела и разведки. Генерал Смирнов слушал, изредка посматривая на подполковника Лаврова. Неводов знал, как любит Лавров возражать штабникам. Вот и сейчас его спокойный голос не предвещал ничего хорошего составителям плана.
— С планом, товарищ генерал, я познакомился два часа назад. Он прост, но создается впечатление, что его составители упустили специфику летной работы. Бомбежка ночью! По точечной цели! Кратковременный подсвет и обозначение! — На загорелом лице подполковника беловато выделился осколочный шрам, проползший от челюсти к левому глазу. — Я много летал ночью, но не гарантирую, что, во-первых, найду цель, во-вторых, попаду в нее. А в полках лучшие летчики имеют мизерный ночной налет!.. Выигрышные пункты меня радуют: скрытность полета — раз! — Лавров отогнул палец сжатого кулака. — Отсутствие истребительного прикрытия переправы — два! — Он разжал ладонь и загнул сразу два пальца. — И, наконец, мысль застать колонны противника на форсировании реки — три!
Лицо начальника штаба посветлело.
— Но почему же ночью? — спросил Лавров. — Ведь этих преимуществ можно добиться и просто в плохую погоду!
— По данным разведки переправа производится только ночью, — возразил начальник оперативного отдела.
— Потому что погода стоит ясная и противник рисковать не хочет! Но, разрабатывая авиационные операции, неплохо бы держать связь с метеорологами. Подходит циклон. Прикрываясь нелетной погодой, немцы будут переправляться и днем.
— Предлагай, подполковник, — сказал Смирнов.
— Ручаться могу за такой вариант. Вылетаем в первый день так называемой нелетной погоды. Синоптики обещают ее послезавтра. Практики таких налетов у нас мало, и противник наверняка станет переправляться. Так же, как и ночью, будет отсутствовать истребительный заслон. Маршрут полета можно изменить. Пусть самолеты выйдут на реку Сейм и пойдут к мосту по реке. Кроме облегчения ориентировки, еще одна выгода: следуя по реке, можно поразить цель с хода, без дополнительных перестроений и заходов. Бомбы замедленного действия позволят атаковать с бреющего полета. У меня пока все!
— А мои джигиты нужны в вашем плане? — спросил начальник разведки.
— Обязательно.
— Что скажет начштаба в защиту своего варианта? — Генерал поднялся из-за стола.
— Ничего… Только ведь ваш заместитель мог поправить нас раньше.
— Извините, но окончательно все утряслось в голове только в процессе вашего доклада, — объяснил Лавров. — А ночной вариант следовало бы оставить запасным.
— Так и решим! Смотри, чтоб твои джигиты не обмишурились! — Генерал погрозил пальцем начальнику разведки. — По вашей части есть замечания, капитан Неводов?
— Когда будет поставлена задача экипажам?
— За час-полтора до вылета. Устраивает?… Ну, вот и хорошо! Все!
Неводов с Лавровым вышли из штаба вместе.
— Вы на аэродром?… Хотите подъехать? Прошу! — Лавров гостеприимно открыл дверцу трофейного «оппеля». — Между прочим, у меня для вас подарок. — Покопавшись в большой штурманской сумке, с которой он никогда не расставался, Лавров вынул горсть монет и ссыпал их в ладонь Неводову. — Есть две довольно редкие.
— Спасибо! Но откуда?…
— Я слышал, что вы безнадежно больны нумизматизмом. Эти реквизированы у сбитого «макаронника». Наслаждайтесь.
Маленький «оппель» резво бежал к аэродрому.
— Итальянец подал интересную мысль, — говорил Лавров, заполняя кабину ароматным дымом «Северной Пальмиры». — Его пугал сильный огонь наших штурмовиков, и я подумал: что, если попробовать маневренные качества «ИЛа»? Представьте, он довольно сносно выполняет фигуры высшего пилотажа. В сочетании с мощным огнем это опасно для любого истребителя. Сейчас попробую тренировать молодых пилотов… Еще минуту, капитан! — Лавров достал из сумки плитку шоколада. — Передайте Татьяне… И не судите строго старого холостяка.
— Она, кажется, крепко подружилась с лейтенантом Туговым.
— Да!.. Все равно передайте. — Лавров захлопнул дверцу машины и поехал на дальний конец стоянок.
Около самолетов, замаскированных соломенными матами, работали техники и летчики. Один из пятнистых «ИЛов» был тесно окружен людьми. Два парня в измазанных маслом комбинезонах приклепывали к фюзеляжу Т-образные металлические рейки. Невысокий летчик мешал капитану смотреть, и Неводов легонько отстранил его.
— Здравия желаю, товарищ капитан! — сказал тот.
— Здравствуйте, Шейкин. Что здесь происходит?
— Клепают направляющие для реактивных снарядов. Видите: зашел «худой» в хвост, а ему в пасть — гостинец из четырех эр-ес!
— Кто это придумал?
— Вася… То бишь, лейтенант Тугов, собственными мозгами?
Неводов нашел глазами Тугова, подошел к нему:
— Василий Иванович, вы не забыли о моем предложении? Помните наш разговор?
…Тугов помнил. Все помнил. В тот вечер он провожал Татьяну на дежурство. Около землянки СМЕРШа, прощаясь, обнял девушку. От ее волос, щекотавших глаза, пахло ромашкой.
Поделиться книгой: