Помоги проекту - поделись книгой:
В Ветхом Завете Отца — иудействе — царство Божие исполняется только на земле; в Новом Завете Сына — христианстве — только на небе; а в будущем Завете Духа — на земле, как на небе. Вечная молитва Сына в Духе: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе» — и есть «Вечное Евангелие Духа Святого», Evangelium Aeternum Spiritus Sancti,[62] no Иоахиму Флорскому.
Вот что значит: будет у Жанны три сына от Духа Святого. Первый сын ее, папа, поведет людей к царству Божию в Отце, только на небе; второй сын, император, поведет их к царству Божию в Сыне, только на земле; а третий сын, король Франции, поведет их к царству Божию в Духе, на земле, как на небе.
Вот почему молится Жанна за Францию здесь еще, на земле, и будет молиться на небе: «Господи… дай королю Франции вместе с народом его… прийти к Тебе, ибо Ты — путь, истина и жизнь».[63]
Царством Божьим будет сначала Франция, а потом и вся Европа — весь христианский мир, потому что дело Жанны не только народно, «национально», как мы говорим, но и всемирно; дело это не в римском, а в вечном смысле, «католическое», «вселенское», вопреки Бонапарту: «Жанна д'Арк доказала, что нет такого чуда, которого не мог бы совершить гений Франции, когда национальная независимость ее угрожаема».[64] Нет, если бы чудо Жанны было только «национальным», а не всемирным, то оно не спасло бы и Франции.
«Я иду на войну за вечный мир», — могла бы сказать и Жанна вместе с первым певцом своим Шарлем Пэги.[65] «Мне меча не нужно: я не хочу убивать никого», — мог бы сказать и Пэги вместе с Жанной.[66] «Я никогда не могла видеть, как льется французская кровь, без того, чтобы волосы у меня на голове не вставали дыбом от ужаса».[67] Так же видеть не может, как льется и английская кровь; так же плачет над убитыми англичанами, как над французами.
«Идучи однажды во Францию, св. Франциск с братом Массео собирали в одном селении милостыню. И когда дошли до какой-то церкви, то Франциск, войдя в нее и укрывшись за жертвенник, начал молиться и в некоем видении божественном так воспламенился жаждой святой нищеты, что, выйдя к брату Массео, весь пламенел в огне любви, и лицо его казалось огненным, и пламя как будто исходило из уст его».[68]
Это «пламенение» Франциска Духом Святым — приближение к тому, что в Иоахимовом религиозном опыте предчувствуется как «третье состояние мира, огненное», — происходит, может быть, не случайно во Франции, будущей родине Жанны, потому что и духовная родина Франциска — «Французика» (таков смысл этого имени-прозвища) — тоже Франция: здесь начинает он любить свою «Прекрасную Даму, Бедность», как провансальский трубадур, «скоморох Божий», joculator Domini. Первые песни будет Ей петь в «восхищении», «экстазе», raptus, не на родном итальянском, а на всемирном для него, французском языке. Первые легенды о Жанне распространят не только по Франции, но и по всей Европе «Нищие Братья» св. Франциска, и оба круга легенд о нем и о ней сплетаются в один венок.[69] Птицы, клюющие зерно из рук семилетней девочки Жанны, — сродни тем, которым проповедывал Франциск; волки, которых не боятся овцы пастушки Жанны, — сродни губбийскому волку Франциска.[70]
Брат Ришар, ученик св. Бернардина Сиеннского, «меньший брат» св. Франциска, — духовник Жанны:[71] он-то, может быть, и внушает ей мысль о новом всемирном Крестовом походе, не для войны, а для обращения неверных. Эта последняя мысль Франциска — первая мысль Жанны: в первом же походе из Блуа в Орлеан, только что начиная спасение Франции, предлагает она англичанам соединиться с французами в общем Крестовом походе, чтобы «совершить прекраснейшее из всех когда-либо в христианстве совершенных дел».[72]
Это — в начале, а в конце: Англия, Франция, Италия — все христианские народы, «обратившись ко Христу и покаявшись, облекутся в одежды Нищих Братьев и заключат между собою вечный мир», — «да будет царство Божие на земле, как на небе».[73]
Может быть, и Жанна сама принадлежала к Третьему Братству св. Франциска, Tertius Ordo, — к «Третьему Царству Духа».
Слышится, может быть, во всех «Голосах», откровениях Жанны один голос Духа.
Голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ио. 3, 8).
Этого не знает ни Франциск, ни Жанна; знает, может быть, только один человек на земле — Иоахим.
Дух Святой, прииди!
Veni Creator Spiritus, — с этим гимном Иоахима выступит и Жанна в первый поход свой, для спасения Франции.
«Жанну отвергнуть… значило бы Духу Святому противиться», — решает королевский Совет в Пуатье после «испытания» Жанны.[74]
Голубь Духа Святого выткан на знамени ее вместе с именами Jhesus-Maria и с надписью «От Царя Небесного».[75]
Кто-то из англичан, злейших врагов Жанны, видит, как из пламени костра, на котором умирает она с последним воплем «Иисус!» — вылетает голубь Духа Святого.[76]
Огненный Крест с распятым на нем Серафимом в Альвернском видении Франциска и Огненный Крест — костер Жанны — два пророческих знамения «третьего состояния мира, огненного» — Царства Духа — Свободы. В Духе — Огне умирают Жанна и Франциск за освобождение мира.
Вот почему и в детской молитве св. Терезы Лизьёской Франция молится Жанне.
Видишь, руки мои в цепях…
Снова приди…
Цепи мои разбей,
Освободительница Жанна.[77]
Если крайнее насилие — война — есть начало всех рабств, то понятно, почему после Великой войны наступило великое рабство.
Много раз пытаясь освободиться в политических и социальных революциях, помимо или против Христа, и все больше и больше отчаиваясь в свободе, западноевропейское человечество все глубже и глубже впадало в метафизически-чудовищное извращение воли — тягчайшее, может быть, следствие «первородного греха» — то, когда воля к свободе становится в человечестве волею к рабству, пока, наконец, после Великой войны в строящейся на месте Церкви абсолютной государственности наших дней, на всем ее протяжении от фашизма до коммунизма, от диктатуры кесарей до диктатуры пролетариата, эта воля к рабству усилилась так, как еще никогда за память человечества, ни даже в древних абсолютных монархиях Египта, Вавилона и Рима. Люди сами в цепи идут, жаждут рабства неутолимо: чем иго тяжелее, тем ниже и мягче гнутся шеи рабов, так что, наконец, самым мертвым и холодным из всех человеческих слов сделалось в наши дни самое живое, огненное слово Духа — Свобода.
Только в Великой войне могло родиться на месте бывшей России великое царство новых Годонов, поработителей. И только что оно родилось — потянулись к нему сердца всех обуянных волею к рабству народов, как уста жаждущих — к воде и голодных — к хлебу.
Самое непонятное и невозможное сейчас — не только для Франции, но и для всей Европы — то, чего хотела св. Жанна д'Арк, когда замышляла всемирный Крестовый поход для освобождения Святой Земли от ига неверных: «Мы совершим прекраснейшее из всех когда-либо в христианстве совершенных дел»; и то, чего хотела св. Тереза Лизьёская: «О, если бы мне в Крестовом походе сражаться!» Это дело, самое как будто сейчас невозможное для Европы и Франции, — может быть, единственное для них спасение.
О, если бы знала Франция, что ожидает ее под игом этих новых Годонов, всемирных завоевателей и поработителей! О, если бы знала она, о каком освобождении, от каких цепей молится Жанне Тереза:
Слушай, в ночи —
Франция плачет:
«Вспомни!
Снова приди и спаси меня, кроткая мученица Жанна!
Видишь, руки мои — в цепях…
Лицо закрыто, очи заплаканы,
И величие мое унижено…
Снова приди,
Цепи мои разбей,
Освободительница Жанна!»
II. ЖИЗНЬ СВ. ЖАННЫ Д'АРК
Главное для Жанны и самое действительное в жизни, — то, что называет она своими «Голосами», «Видениями». Если это «обман», то и все остальное в жизни ее тоже обман; но тогда непонятно, как эта семнадцатилетняя крестьянская девочка спасла не только Францию, но и всю Европу — весь христианский мир. А если это истина, то в Голосах ее — одно из величайших явлений Духа во всемирной истории. Чем-то в религиозном опыте Святых явление это может быть предсказано, но в самой истории — как будто ничем.
Так же как в те незапамятно древние дни, когда закалались человеческие жертвы волхвами, друидами, «Деве Рождающей», Virgo Paritura, — шепчутся, и в эти дни Жанны, дремучие дубы древнего Вогезского леса, откуда «выйдет Святая Дева»; так же водят свои хороводы, при месячном свете, под «Фейным деревом», «Лесные Госпожи»; так же, в зеленой тени плакучих ив и ольх, воды Мёзы льются, такие прозрачные, что виднеются сквозь них серебряно-голубые, с розовыми пятнами, форели и длинные, как русалочные волосы, травы; так же уныло поет пастушья свирель, над холмами, низкими и нежными, как девичьи груди, под небом невинно-лазурным, как девичий взгляд; так же тихо плачет утренний колокол, Ave Maria, и вечерний, Angelus. И так же человеческие краткие звуки, слабые шумы войны — зловещий набат, пушечный гул — не нарушают, а углубляют тишину земли и неба бесконечную.
В этой-то тишине и раздается тишайший, но сильнее громов небо и землю потрясающий голос Духа:
— Дочерь Божия, иди, иди! Я тебе помогу, — иди![78]
Жанна родилась около 1410–1412 года, в глухом лорренском селении Домреми, у самой опушки Вогезского леса, от бедного поселянина-пахаря, владельца маленькой фермы, сельского старосты-дойена Жако д'Арк.[79]
Домик его, с выбеленными стенами, тусклыми, слюдяными оконцами и низко, почти до земли, нависшею кровлею, находился у самой церковной ограды, — только перейти кладбище.[80]
Мать Жанны, Изабелла «Ромея», Romée, «Римлянка» (прозвище паломниц, ходивших в Рим), была усердной поклонницей соседней Пью-Велейской Богоматери, «Черной Девы», привезенной будто бы во дни Крестовых походов св. Людовиком из Египта, а туда — из Вавилона, где пророк Иеремия выточил ее из сикоморового дерева, наподобие Пресвятой Девы Марии, виденной им уже в Духе.[81] В тех же местах, где, поклонялась мать Жанны Матери Божьей, эта «Черная Дева, но прекрасная», nigra, sed formosa — «Черная Мать-Земля», была почитаема древними кельтами-друидами под именем «Девы Рождающей». «Черную Землю-Мать, mêter gêmalaina, из Олимпийских божеств величайшее», призывал и Солон Законодатель в свидетельницы скрепляющих законы клятв.[82]
Всех детей твоих, Матерь,
Помилуй, спаси, защити! — призывает ее и древневавилонская клинопись.[83] Bel-ti, одно из имен ее, значит «Госпожа моя». Ma-donna: имя — одно от Ассурбанипала до св. Франциска Ассизского и св. Жанны д'Арк; или еще более древнее, детское имя: Mami. С ним человечество проснулось; с ним же, может быть, и уснет последним сном.
«Семя Жены сотрет главу Змия», — сказано первому человеку, Адаму, и услышано первым человечеством. «Семя Жены» — Спаситель мира.[84] К Сыну от Матери — путь первого человечества. «Мать», — сказано оно Богу раньше, чем «Отец».
Матерь Моя — Дух Святой hê mêter mou to hagion pneuma, — это «незаписанное слово Господне», Agraphon, совпадает с евангельским словом в древнейших списках Луки:
Ты — Сын Мой возлюбленный;
Я днесь родил Тебя,
egô sêmeron gegenneka se, — или по-арамейски, на родном языке Иисуса, где Rucha, «Дух», женского рода:
Я днесь родила Тебя.[85]
Если Дух есть Мать, то путь второго человечества, нашего, обратен пути первого: уже не от Матери к Сыну, а от Сына к Матери — Духу.
Вся религия Жанны — религия Духа — Матери.
Черный камень, бэтиль (что значит по-еврейски: «Дом Божий»), почитался с незапамятной древности и в Пью-Велейском святилище Черной Девы, Матери Божьей.[86]
«Смысл его темен», ratio in oscuro, — говорит Тацит о пафосском бэтиле, черном, гладком, конусообразном камне — аэролите, «подобном ристалищной мете», посвященном Афродите Урании.[87] Если бы Тацит вспомнил, что на таком же точно камне, привезенном из Пергама на Палатин в 205 году, во время нашествия Ганнибала, основано все величие Рима, он, может быть, понял бы кое-что в «темном смысле» бэтиля. Мог бы ему объяснить этот смысл и св. Климент Александрийский, посвященный, до своего обращения в христианство, в мистерии бога-богини, Кибелы-Аттиса: конус бэтиля — небесный знак земного пола. Эти черные, обугленные, небесным огнем опаленные, камни-аэролиты суть «семена Божьего сева».
В Библосе, Пафосе, Амафонте, Эдессе и других «священных городах», «иераполях», языческой древности, так же как в Пью-Велейском святилище Девы Марии, бог-богиня, Сын-Мать, заключены в одном бэтиле, «Мужеженском», arsênothelys.[88] Что это значит? Лучше всего отвечает на этот вопрос Гераклит: «Льнет природа не к подобному, а к противоположному и рождает из него некое созвучие, гармонию». — «Из взаимно противоположного (возникает) прекраснейшая гармония». — «Так сочетала природа мужское с женским и первичное установила согласие с помощью противоположностей». — «Все противоположности — в Боге».[89]
На тот же вопрос отвечает и «не записанное» в Евангелии слово Господне, Agraphon:
Царство Божие наступит тогда, когда два будут одно… Мужское будет, как женское, и не будет ни мужского, ни женского.[90]
«Ты прекраснее сынов человеческих» (Пс. 45, 3). Чем же красота Его больше всех красот мира? Тем, что она ни мужская, ни женская, но «сочетание мужского и женского в прекраснейшую гармонию». Он в Ней, Она — в Нем; вечная Женственность в Мужественности вечной: Два — Одно.
Вот почему и на знамени Жанны, Отрока-Девы, два имени — одно: Jhesus-Maria.
Святость Жанны — одно из лучезарнейших явлений той, идущей от Иисуса Неизвестного к нам, «прекраснейшей гармонии», мужественно-женственной прелести, которая сияет на последней черте между двумя Царствами — Вторым, Сына, и Третьим, Духа.
В детстве Жанна пасла овец и занималась домашним хозяйством, особенно шитьем и пряжей, будучи в них великой мастерицей. «Шить и прясть я умею не хуже руанских женщин», — будет простодушно хвастать на суде.[91]
Матернин подарок, бедное латунное колечко с тем же именем, как потом на знамени: Иисус-Мария; красная, вся в заплатах, домотканой шерсти, юбка, да в чердачной светелке несколько едва покрытых войлоком, вместо постели, досок — все имущество Жанны; а пища — кусок черного хлеба с белым кислым вином или ключевой водой.[92] Но и это все отдает она нищим странникам (их на всех больших дорогах великое множество, по причине долгой и лютой войны). Свято лишь одно колечко хранит. О, с какою, должно быть, пронзительно-сладостной, целомудренно-страстною негою целует на нем потихоньку то чудное, страшное, двойное имя: Иисус-Мария!
Грамоты не знает; никогда ей не училась и не научится. «Я ни А, ни В не знаю», — скажет на суде, тоже как будто хвастая.[93] В книгах ничему не научилась — ни даже в Евангелии, писаном, «временном»; но в сердце ее — неписаное «Вечное Евангелие».
Чем кончает Франциск Ассизский — «наготой, нищетой совершенною» — тем начинает Жанна. «Блаженные нищие» — оба по-разному: тем же будет и золотая парча, чем было бедное рубище для Жанны, но не для Франциска; в этом она сильнее, чем он.
могла бы сказать и мать Жанны, так же как мать тогдашнего поэта, Франсуа Виллона.[94]
Отче наш, Богородица, верую, — этим молитвам выучилась Жанна от матери.[95] Слышала от нее и легенду о Михаиле Архангеле, и жития св. Катерины и св. Маргариты. Видеть их могла и на первых выходивших тогда из-под печатного станка картинках, разносимых по селам и городам книгоношами, и в церкви на иконах, где св. Маргарита с кропилом в руке попирала главу Дракона, Змия древнего: «семя Жены сотрет главу Змия».[96]
«Радуйся, Катерина Святейшая, Дева Пречистая и Прекрасная! Я — Архангел Михаил, посланный Богом, чтобы тебе возвестить, что ты победишь их и получишь венец от Господа», — говорит св. Катерине на суде Архангел.[97]
«Так же и мне скажет» — знает — помнит Жанна. Из дому бежит св. Маргарита в мужской одежде и остригши волосы.[98] «Так же убегу и я» — помнит Жанна. «Умер Иисус за меня; умру и я за Него», — говорит св. Маргарита палачам своим. Тело ее сожжено огнем, а душа вознеслась на небо в образе Белого Голубя.[99] «Так же будет и со мной» — помнит Жанна.
К западу, в полуверсте от селения Домреми, находился на холме древний, дремучий лес, куда никто не ходил, от страха кабанов и волков, а у подножья холма, в смородинных кустах, — источник «Добрых Фей Господних», как называли его поселяне, может быть желая окрестить этих древних богинь, «Лесных и Водяных Госпож», то благодатных, то страшных, подкидывавших в колыбели младенцев «судьбы-жребии».[100]
Тут же, на лесной опушке, находился очень старый, дремуче-тенистый и развесистый бук, «Дерево Фей» или «Май-Прекрасный».[101] «В старые годы Госпожи Лесные водили хороводы по ночам, под Маем-Прекрасным, но теперь уже из-за грехов своих не могут этого делать», — сказывала Жанне одна из ее крестных матерей, а другая своими глазами все еще видела в лунном свете пляшущих Фей.[102] Но Жанна сама их не видела и не верила в них, или боялась верить, думая, что это «грех», «колдовство».[103]
Юноши и девушки сходились по ночам у Смородинного источника, пили из него целебную будто бы воду, вешали венки на ветви старого бука, «Мая-Прекрасного», и, так же как Феи, водили под ним хороводы.[104] С ними плясала и Жанна, но только в раннем детстве, а потом перестала, тоже боясь «волшебства», и, вместо Фейного дерева, вешала венки перед изваянием Богоматери в находившейся тут же часовне.[105]
Точно такое же Фейное дерево осеняло и черный камень-бэтиль у часовни Пью-Велейской Черной Девы Матери: вот, может быть, почему боялась Жанна волшебства Мая-Прекрасного.
«Выйдет некая Дева из древнего Леса Дремучего, чтобы исцелить Францию от многих ран», — это пророчество слышала в детстве Жанна и в шуме Дремучего Леса, и в шелесте книжных листов:
«Деву Рождающую», Virgo Paritura, древних кельтов-друидов.[106]
Жанна и этому не верила, или боялась верить, потому что и это казалось ей «волшебством», «действием Силы Нечистой». Но, слыша пророчество, сердце в ней замирало, как будто уже верило.
Первая наука Жанны — молитвы и легенды матери; вторая — шелест Дремучего Леса, а третья — война.
Мира Жанна не знала вовсе: только что начала помнить себя — услышала о войне французов с англичанами, людей — с «Хвостатыми», «Годонами»; а потом и своими глазами увидела, что такое Война.
В битве под Азинкуром, в 1415 году, когда Жанне было три-четыре года, погиб цвет французского рыцарства и Париж был предан огню и мечу.[107] В те же дни королева Изабелла Баварская, супруга пораженного безумием французского короля Карла VI, отдавая, по Тройскому договору, Францию английскому королю Генриху V в приданое за дочерью, «сделала из благородных Лилий Франции подстилку Леопарду Англии».[108] Смертные останки Франции делит Англия с Бургундией. Английский король Генрих VI, сын Генриха V, колыбельный младенец, признан единственным законным наследником обоих соединенных королевств, Английского и Французского.
Домреми находилось на большой дороге войны, на самой границе между двумя воюющими странами, Англией—Бургундией и Францией. Голод — от войны, а «черная смерть», чума, — от голода. Люди годами не сеют, не жнут. Волчьи стаи бродят в запустевших полях и роют землю, отыскивая трупы.[109] Поселяне пашут только близ городов и замков, не дальше, чем может видеть часовой с колокольни или крепостной башни; все остальные земли пускают под пар, так что они зарастают колючим кустарником и сорными травами. Издали завидев приближающихся ратных людей, часовой бьет в набат или трубит в рог. Во многих местах так часто били в набат, что волы, овцы и свиньи, едва заслышав его, сами заходили в ограды.[110]
Ужас войны увидела Жанна, только что открыла глаза на мир. Ночью, внезапно пробуждаясь от набата, видела кровавое на темном небе зарево пожаров и слышала далекий пушечный гул. Но ей было не страшно, а жалко. «Сказывал мне Архангел Михаил о великой, бывшей в королевстве Франции жалости», — вспомнит она в конце жизни то, что было в начале.[111]
Поделиться книгой: