Другая история Московского царства. От основания Москвы до раскола [= Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола]

Дмитрий Калюжный и Ярослав Кеслер

ДРУГАЯ ИСТОРИЯ МОСКОВСКОГО ЦАРСТВА. ОТ ОСНОВАНИЯ МОСКВЫ ДО РАСКОЛА

[= Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола]

Всякая разумная мысль уже приходила кому-нибудь в голову, нужно только постараться ещё раз к ней прийти.

Иоганн Вольфганг Гёте.

ИСТОРИОГРАФИЯ

Идейный стержень истории

По общепринятому мнению, история — это комплекс общественных наук, изучающих прошлое человечества во всей его конкретности и многообразии. Однако доныне справедливо иное определение истории, — оно дано в Британской Энциклопедии 1771 года, — где этот предмет назван «Историей Деяний» (History of Actions):

«История деяний — некоторым образом упорядоченный ряд достопамятных событий».

Какие события считать достопамятными, каким образом их упорядочить — всё это остаётся на усмотрение историографа. Поэтому почти всё, что понимается под историей сегодня — это историография, в которой толкования, сделанные отдельными историографами, объединяются по тем или иным правилам в «курсы истории» на основе общественного компромисса в условиях определённой политической конъюнктуры.

Но это только одна сторона вопроса. В нашем прошлом остаётся много неясного из-за сложности самого процесса эволюции. Эволюция — процесс многофакторный, нелинейный, сопровождающийся производством огромного количества информации, из которого лишь ничтожная часть оказывается отражённой в летописях, к тому же неизвестно, с какой степенью полноты и достоверности.

История, конечно, является наукой хотя бы потому, что имеет свою область исследования и свой метод, — но в ней изначально и до сих пор главенствует не объективный подход, а идеологическая парадигма, определяющаяся геополитическими и региональными экономическими и политическими интересами. До XVI века «истории» различных регионов, и всеобщая история тоже, строились целиком на божественной идее, в интересах церкви. В период XVII–XIX столетий в Европе главенствующей стала идея гуманизма. В советский период в нашей стране считалось, что история стала наукой только на основе идей Маркса и Энгельса («исторический материализм»). Между тем, правильно сказано: если для идеологии нужно, чтобы дважды два было пять, то так и будет.

Таким образом, идейная направленность традиционной европейской истории совершенно очевидна. Она, как комплекс филологических наук, включавший в числе прочего и представления о прошлом человечества, сложилась в XVI–XVII столетиях, в эпоху Реформации и Контрреформации, в результате идейного компромисса между «клерикальными» историками и историками-«гуманистами» на почве идеи национальной государственности. Причём сами властители дум показали себя людьми беспринципными: яркие примеры — Никколо Макиавелли (1469–1527) и Мартин Лютер (1483–1546). Тех же, кто не уклонялся от компромисса, попросту уничтожали (Т. Мор в Англии, Д. Савонарола в Италии, М. Башкин в России и другие).

В 1563-м решением Тридентского Собора в Европе ввели современное летоисчисление, — впервые было официально и твёрдо заявлено, что год, стоящий на дворе, отстоит от Рождества Христова именно на 1563 года, а все источники, противоречившие этому, было велено сжечь. К счастью, сжечь ВСЁ оказалось невозможным. Тогда же объявилась и «Книга Пап», зарегистрировавшая якобы непрерывную смену Римских Пап с IV по IX век (до Папы Николая I).

Историки того времени, проявляя «принципиальную беспринципность», — то бишь цинизм, взяли на вооружение лозунг Макиавелли «цель оправдывает средства» и клич Лютера «кто не с нами, тот против нас». Так, создатель современной хронологии и придворный летописец Генриха Наваррского Иосиф Скалигер (1540–1609), воспитанный своим отцом-философом в духе «бумага всё стерпит, лишь бы было красиво», становился, вслед за Генрихом Наваррским, то католиком, то гугенотом. Он же сочинил непрерывную хронологию французских королевских династий с единственной целью: узаконить и увековечить права Бурбонов, изничтоживших прежнюю династию Валуа. Вся остальная мировая история оказалась просто декорацией для этой королевской «пьесы».

Аналогичную работу проделал австриец Куспиниан (И. Шписхаймер) для Габсбургов, выведя их непрерывную родословную от Юлия Цезаря. Наиболее же наукообразной стала история Великобритании в редакции отца и сына лордов-канцлеров Бэконов, снабжённая к тому же гениальным «пи-аром» в виде пьес-хроник Шекспира. Мирное объединение Англии и Шотландии под короной новой шотландской династии Стюартов предопределило и «непрерывную законную» историю династической смены шотландских правителей (в течение 1200 лет!) при весьма бурной и неясной английской истории.

Римско-католическая церковь, озабоченная сохранением своего политического влияния, приняла в процессе создания наукообразной «всемирной светской» истории самое активное участие. В этой работе особо отличился монах-иезуит Дионисий Петавиус (1583–1652).

Но комплекс документов и артефактов современной традиционной истории, в том виде, какой она приобрела к XVII веку, создался не только на основе идейного компромисса между императорами и римскими папами. Большую лепту в это внёс и бизнес. Ещё в XV веке «история» превратилась в занятие, весьма выгодное в коммерческом отношении! Люди обогащались на всём, от пустяков до «святого», начиная от изготовления и продажи «древних рукописей», и кончая торговлей «священными реликвиями», вроде мощей святых. Ярчайший пример — «Грамота Константинова Дара», подложность которой доказали Н. Кузанский и Л. Валла в середине того же XV столетия.

И как раз в это время происходит важнейшее цивилизационное событие: появляется книгопечатание. Его развитие, стимулированное неудовлетворённым рыночным спросом на книги, было очень бурым. Легко понять, что эта новая отрасль производства оставила без работы огромную массу переписчиков прежних, рукописных книг. Чем же занялись эти мастера каллиграфии, знатоки шрифтов? Не будем гадать, а просто скажем, что одновременно с появлением печатных книг на рынок внезапно и в большом изобилии начали поступать «только что обнаруженные» старинные рукописи и хроники.

Описанные во всех них события начинались и заканчивались в глубокой древности. Типичный пример: летопись Саксона Грамматика обрывается 1185 годом. Обнаружили её в 1514-м, и эта летопись легла в основание истории скандинавских стран. Аналогичную «древнепольскую» хронику, простирающуюся из глубины времён и до 1113 года, написал некий Галл Аноним, а публике она была явлена в том же XVI веке, и т. д. В древней истории каждой европейской монархии в течение XVI–XVII веков нашёлся свой «Нестор-летописец».

Н. А. Морозов писал в работе «Азиатские Христы»:

«Есть несколько очень простых признаков для отличия действительно старинного литературного произведения от недавнего. Прежде всего, мы здесь можем опереться на закон размножения рукописей в допечатное время в геометрической прогрессии с каждым новым десятилетием существования языка, на котором они написаны.

Я уже обосновывал этот закон в шестом томе моего исследования… но для связности изложения повторю и здесь, пояснив на наглядном примере из недавней русской жизни».

И далее Н. А. Морозов приводит подлинную историю о том, что когда около 1840 года Лермонтов написал свою поэму «Демон», и её издание было запрещено церковной цензурой, она всё же довольно быстро распространилась среди читающей публики. Как это произошло? Предположим, не более четырёх человек списали её у самого автора в первый же год. У каждого из них списали в следующий год тоже, например, четверо знакомых, и вот, во второй год имелось уже не менее 16+4 = 20 экземпляров. С каждого из этих экземпляров в следующем году было списано (положим) тоже по 4 экземпляра, и значит, ходило уже 80+20, то есть около сотни экземпляров и т. д., с каждым годом увеличиваясь вчетверо.

Геометрическая прогрессия — такой размножитель, действие которого прекращается только с полным насыщением интереса. «Демон» Лермонтова через несколько лет был уже в каждой помещичьей домашней библиотеке, он имелся во многих сотнях экземпляров. Переписывание его прекратилось лишь с появлением этой поэмы в полном издании сочинений Лермонтова; вот после этого рукописные экземпляры, как более не нужные, стали выбрасывать…

Н. А. Морозов продолжает:

«…Если бы печатный станок, сразу бы размноживший сочинения Лермонтова, не оттиснул с ними и эту поэму сразу в тысячах экземпляров, то процесс её рукописного воспроизведения продолжался бы и теперь. Она была бы во всяком случае настолько распространена в России, что желающему напечатать её стоило бы только выпустить объявление в газетах с обещанием приличного гонорара, для того, чтобы получить десятки списков, а не найти единственный на земном шаре экземпляр её у какого-то гидальго в отдалённой от центров испанской культуры усадьбе в Пиренейских горах…

И если бы какой-нибудь современный русский писатель, съездив в Испанию, вдруг объявил, что он нашёл там в развалинах одного дома в Пиренеях ещё неизвестный в России рассказ Лермонтова и предлагает его редакторам наших журналов купить его у себя за крупную сумму денег, то кто над этим не рассмеялся бы и не сказал, что написал рассказ он сам — путешественник?

Но вот… были открыты по такому именно шаблону д-ром Шпренгером в XIX веке, в недоступном для проверки местечке внутренней Индии уники биографий Магомета, которыми и пользуются теперь учёные жизнеописатели пророка. Почему эти биографии, как чрезвычайно интересные всякому образованному магометанину, не распространились за тысячу лет их существования по закону геометрической прогрессии в тысячах экземпляров, как распространились рукописи Библии, бывшие в каждом монастыре перед их напечатанием Гуттенбергом? Почему их единственные на нашем свете экземпляры оказались найденными арабистом Шпенглером за тридевять земель в тридесятом царстве от места, около которого происходило действие, подобно тому, как я предположил относительно Лермонтова».

Так пишет Н. А. Морозов, и делает вполне ясный вывод: всякое общеинтересное литературное произведение древности, найденное до сих пор (или ещё вернее: до своего напечатания) только в одном экземпляре априорно должно считаться подложным. И это сторицею относится к тем случаям, когда оно найдено не на территориях того народа, на языке которого писал автор, а в чужих для него странах…

О псевдо-древних «униках», лежащих в основе современной нам древней истории, часто говорят: «Очевидно, они хранились членаи какой-нибудь одной семьи, бережно передаваясь от отца к сыну, в тайне от посторонних». Но ведь это объяснение, во-первых, сразу уничтожает всю ценность документа: оно рисует его как никогда никому не известное, кроме одного человека, как индивидуальное случайное произведение, чуждое всему остальному миру.

Во-вторых, такое оберегание не свойственно человеческой природе. Пряталось от всех глаз только золото скрягами, которые скрывали его даже и от старшего сына, по совершенно иным причинам… Все такого рода объяснения существования общеинтересных литературных рукописных произведений в продолжение сотен лет в одном экземпляре, без их естественного размножения в геометрической прогрессии, способны удовлетворить только детей.

Вот причина, позволяющая говорить об относительной достоверности истории можно только для последних веков, начиная от XVII-го. Обращаясь же ко временам более ранним, придётся пользоваться термином «варианты истории». Это легко понять: и в нашем недавнем прошлом имеются события «вариативные», например, противостояние властей в России 1993 года. Тем более сложно разобраться с историей допечатного периода, а бесписьменное прошлое вообще покрыто мраком. И ведь об этом давным-давно известно!

Открываем первый том «Истории Древнего Египта» Д. Брестеда и Б. Тураева (курсив наш):

«Манефон, бывший египетским жрецом в царствование Птолемея, написал на греческом языке историю своей страны. Эта работа погибла, и мы знаем её лишь в изложении Юлия Африкана и Евсевия и по выдержкам Иосифа. Ценность работы была незначительна, ибо она основывалась на народных сказках и туземных преданиях о древнейших царях. Манефон делил длинный ряд известных ему фараонов на 30 царских родов, или династий; и хотя мы знаем, что многие из его подразделений произвольны, тем не менее его династии подразделяют царей на удобные группы, которыми уже так давно пользуются при изучении египетской истории, что теперь уже невозможно без них обойтись».

Характерно, что событийно все эти, «всплывшие» в XVI–XVII веках хроники не имели однозначной привязки к единой шкале времени. К какому времени отнести какую из них, определяла не общепринятая сквозная хронология, которой тогда ещё не было, а, скорее, историческая география. Рукопись привязывали сначала к какому-либо региону, а уж только затем, выверив по перекрёстным ссылкам в разных текстах разных стран, относили ко времени в прошлом. Понятно, что даже те из них, которые были сочинены от начала до конца, всё же сочинялись не в безвоздушном пространстве, ведь их авторы жили во вполне определённом «историческом» контексте, — так что составитель историографии вполне мог найти им место в якобы «действительном» прошлом. Это, кстати, означает, что метод перекрёстных ссылок, на который любят опираться историки, надо применять с большой осторожностью.

При выстраивании истории такими «хроно-географическими» методами неизбежным было возникновение хронологических разрывов, когда в той или иной стране развитие будто прекращается. Наука обходит эту проблему за счёт географии, «сшивая» временные отрезки перемещением событий в пространстве. Поэтому в традиционной истории любого региона есть провалы, сопровождающиеся бурным расцветом культуры в некотором другом, достаточно отдалённом месте, например: «В Европе настали мрачные века средневековья, и цивилизация откатилась на много веков назад, а в это же время на Арабском Востоке наступил расцвет новой цивилизации». Затем, лет через семьсот, глядишь, уже арабский Восток «впадает в варварство», а в Европе наступает Возрождение.

В статистической физике есть теорема, показывающая, что можно проводить усреднение по времени, и среднее будет таким же, как если усреднять по пространству. Или другой пример: по развитию зародыша можно восстановить эволюцию видов. Эти соображения позволяют нам понять, почему попытка создания умозрительного «прошлого», предпринятая первичными средневековыми философами на столь зыбких основаниях, оказалась удачной. Беда лишь в том, что такие усреднённые построения так и остаются литературоведением, не становясь историей.

О сложностях же привязки к единой шкале скажем ещё вот что. Перед любым историком, если он исследует события до XVII века, стоит сложнейшая задача: не только доказать непрерывности предыдущей хронологии, но и найти непрерывность при переходе её в хронологию новейшего времени, к достоверной истории. Ведь только в литературном произведении рассказ имеет начало и конец!

К сожалению, уровень даже современных естественнонаучных знаний не позволяет создать абсолютную шкалу времени, аналогичную, скажем, абсолютной шкале температур, которая отсчитывает состояние от некоей реперной точки — абсолютного нуля, — и потому в полном объёме эта задача неразрешима. В общем же случае достаточно иметь последовательность событий, знать временные промежутки между ними, а также уметь выбирать общие события разных хроник. Кстати, это нынче основной способ создания истории.

Если историк, например, в своих исследованиях Второй Мировой войны базируется на какой-либо непрерывной хронике, охватывающей события от 1939 до 1945 годов, — всё равно «абсолютная» датировка этой непрерывной хроники как целого всегда определяется относительно некоторой другой шкалы, включающей исследуемый интервал, и обычно датируемой от «начала новой эры», то есть Рождества Христова. Исследователь может сравнивать эту хронику с другой, относящейся к тому же периоду, и без этого, — но, только имея общую шкалу, он может встроить эти события в общую канву истории.

Речь — о единой шкале времени. Вспомним опять шкалу температур: их существует несколько, в частности, Цельсия и Фаренгейта, которые калибруются относительно физических констант: точек замерзания и кипения воды при нормальном давлении. Однако любая относительная шкала температур строго однозначно связана с абсолютной температурой, отсчитываемой от абсолютного нуля.

В хронологии же такой однозначной связи нет, — нет «абсолютного нуля» во времени. Даже устойчиво воспроизводящиеся астрономические циклические события протяжённостью от суток до года, лежащие в основе календаря, требуют периодической корректировки, например, введением високосных годов. Ещё сложнее с крупными циклами, вроде появления кометы, открытой Галлеем в 1682 году, с периодом обращения около 76 лет. Казалось бы, как это удобно для датировки какой-либо старинной хроники, упоминающей помимо прочего и появление кометы. Но оказывается, что совершенно необходимо, во-первых, независимо доказать, что это та же самая комета, что и открытая Галлеем, и, во-вторых, независимо определить коэффициент кратности её появления, то есть, в который раз, считая от Галлея в прошлое, она пришла.

Коэффициент кратности, равный 10, отнесёт событие хроники, упоминающей комету, на 760 лет назад от 1682 года, а равный 20 — на 1520 лет. Причём совершенно очевидно, что дата открытия кометы Галлеем должна заведомо быть привязана к единой шкале времени.

Мы приходим к выводу, что историю надо рассматривать с естественнонаучной точки зрения, изучая, прежде всего, материально-техническую эволюцию: что, когда, как и в какой последовательности могло реально появиться. Но даже это не даст истину! Подход должен быть комплексным, да и техническая эволюция требует дополнительного обоснования.

Начало историографии

Политическая историография имеет своего родоначальника. Это выдающийся государственный деятель Византии, основоположник учения о государстве Георгий Гемист Плифон (иначе Плетон, 1355–1450). Он предвидел распад Византийской империи и пытался обосновать необходимые перемены в государственном устройстве, но не успел; Византия пала в 1453 году. Именно этот старец, эмигрировав во Флоренцию, привёз туда свой архив и основал на деньги герцогов-меценатов Медичи «Платоновскую Академию», которую правильнее было бы назвать Плифоновской.

Эта академия и начала бурную деятельность по «обнаружению» и тиражированию «древних» источников, призвав к работе книгоиздателей и торговцев, типа П. Браччолини, которого собственные современники неоднократно уличали в подделке рукописей.

Также и Л. Бруни, флорентийский канцлер, славно поработал на своих хозяев Медичи, возвеличивая их род: опубликовал в 1439 году, через год после приезда во Флоренцию Плифона с византийскими архивами, 12-томную «Историю Флоренции». В ней просто переписаны византийские хроники с заменой места действия и действующих лиц на флорентийские. И вот, средневековая история Флоренции сразу «удлинилась» примерно на 260 лет!

В те года Флоренция стала всемирным художественным салоном, и торгует она «византийским антиквариатом» до сих пор. Именно здесь на задворках мастерской великого Микеланджело в XVI веке откапывают новоиспечённого «древнегреческого Лаокоона»; и тогда же, после появления шедевров Леонардо да Винчи и Рафаэля внезапно «обнаруживают» творения итальянских художников Проторенессанса (Джотто, Чимабуэ и др.). Весь этот товар был востребован, поскольку «византийских» изделий на рынке уже не хватало. Характерно, что иконами во Флоренции не торговали, поскольку за кражу православных икон в мусульманской Османской Империи отрубали руки, это было опасно, а флорентийские художники писать иконы сами не могли, — не умели. А вот изготовление «древних» рукописей было поставлено на поток (и не только во Флоренции) аж до XX века.

Для XIX века есть блестящий пример фальсификации европейской культуры. Вещий Александр Сергеевич Пушкин был не только великим поэтом. Он был историком; первая его должность — чиновник архива департамента иностранных дел, тогда же он написал научную работу по истории. После 1832 года он, сомневаясь в правдивости истории, составленной Карамзиным, всерьёз занялся изучением источников. И вот, при написании цикла «Песни западных славян» заподозрил, что поэтический сборник Проспера Мериме (1803–1870) «Гузла» («Guzla», 1827) основан не на настоящем боснийском фольклоре. По просьбе Пушкина его друг С. А. Соболевский в 1835 году написал письмо Мериме, с просьбой объяснить происхождение, по выражению Пушкина, этих «странных песен».

В своём ответе Мериме признался, что сам придумал весь свой «боснийский» фольклор, желая, ради шутки, посрамить бесчисленных, по его выражению, «фальсификаторов древней поэзии». По другой версии, он намеревался изданием сборника заработать денег на поездку в Боснию, дабы собрать настоящий фольклор. Он просил Соболевского извиниться за него перед Пушкиным, поскольку «даже Адам Мицкевич попался на удочку и счёл мои песни подлинно боснийскими, а правду теперь знают всего девять человек, включая Пушкина и Соболевского».

Пример с «Гузлой» наглядно показывает, как легко было даже в XIX веке создавать «древние» памятники. Если бы не проницательность Пушкина, имели бы мы теперь древнебоснийский = византийский фольклор XIX века выделки. И кстати обратите внимание на причину, толкнувшую Мериме к сочинению этой «шутки»: он желал посрамить бесчисленных фальсификаторов! Отчего же «посрамление» ограничилось оповещением девяти человек, да ещё по специальному запросу, Мериме умолчал. Может, в те времена любой фальсификатор, пойманный за руку, извинялся и сваливал свой грех на «желание посрамить». Да и другая «причина» не выдерживает критики: деньги-то Мериме собрал, а что с поездкой в Боснию и фольклором?..

Анализ наличного корпуса письменных источников порождает бесчисленные вопросы. Никаких оригиналов рукописей, написанных еврейским и греческим письмом ранее XV века, не существует. Всё, что есть у историков из «древних» документов, — это средневековые копии! Точно так же отсутствуют оригиналы рукописей, написанных по-латыни раньше XIV века, в частности, нет оригиналов рукописей Данте, Боккаччо и Петрарки в Италии, Д. Уиклифа и Р. Бэкона в Англии, Ф. Бонавентуры во Франции и других авторов, традиционно относимых к XII–XIV векам.[1]

Можно предположить, что только в XIV веке латынь и появилась. Так дадим же слово Лоренцо Валле (1405 или 1407–1457), римлянину по рождению:

«Никто не обогатил и развил свой язык так, как сделали это мы, которые, не говоря уже о той части Италии, что называлась некогда Великой Грецией, не говоря о Сицилии, которая тоже была греческой, не говоря обо всей Италии, чуть ли не на всём Западе и в немалой части Севера и Африки, превратили язык Рима, называемый также латинским… я бы сказал в царя над всеми остальными».

Эти слова объясняют всё. Оказывается, в эпоху Возрождения латинский язык не «возрождали», предварительно по какому-то наитию «вспомнив», а создали из своего языка, развили и превратили в царя над всеми остальными. И это утверждает современник!

Процессы дифференциации и интеграции языков изменяют их, особенно при широкой общественной деятельности, быстро и самым причудливым образом. В более развитом государстве и язык более развитой. Даже обходясь без всяких датировок, изучая только «направление движения», мы без натужных выдумок про «Древнюю Грецию» и «Древний Рим» видим Грецию — Византийскую империю с государственным греческим языком. Видим и явно отстающую от неё по всем статьям Западную Европу со Священной Римской империей германской нации и латынью, как «общим» языком администрации, религии и науки. И в учебниках истории находим сообщение, что Византийская (греческая) империя образовалась раньше Священной Римской (латинской) империи. Вот объяснение, почему «римляне» считали греческий язык более древним, нежели латынь.

Учёные греки, во множестве появлявшиеся в Италии до, а особенно — после краха Константинополя, долго учили итальянских гуманистов своему языку, ведь те мечтали читать Платона, Аристотеля и других мыслителей предшествующих времён в оригинале. Об этом вы можете прочесть в любом учебнике! Историки даже не спорят, — в XI–XII веках Европа узнала о великих греках от арабов Испании, а в XIII–XV — напрямую получила от византийцев «древнюю» греческую учёность!.. Правда, наши историки тут же добавляют, что византийцы не были носителями знаний; учёность сохранялась в «найденных» ими древних рукописях. Как можно отделять знания от их носителей, для нас загадка. Но историкам тут «всё ясно».

Традиционная историография творит с языком анекдотические вещи. Великий Данте объявляется творцом итальянского литературного языка, хотя после него, а также Петрарки и Боккаччо ещё двести лет все прочие итальянские авторы пишут исключительно на латыни, а итальянский литературный язык как таковой формируется на базе тосканского диалекта только в XVI веке. Исключительно на латыни пишет знаменитый итальянский писатель первой половины XV века Браччолини. Почему? Возможно, потому, что ни итальянского литературного языка, ни сочинений Данте во времена Браччолини ещё не было; они появятся только лет через пятьдесят, а то и позже. Потому и нет у Браччолини ссылок на Данте, хотя в подделке сочинений «древних» авторов его уличали, и не раз.

Не только итальянский, но вообще все национальные письменные литературные языки в Западной Европе начали формироваться в XVI веке. Это и насильственное внедрение Елизаветой I «правильного» английского языка, и появление «новофранцузского» и «новогреческого» языков, а также «общенемецкого языка Библии», созданного Мартином Лютером и т. п. А до этого? До этого писали на латыни и греческом, не параллельно, а вместо национальных языков.

До XVI столетия испанского языка в буквальном смысле вообще не было; в самой Испании он до сих пор называется кастильским (Castellano).[2] Также и французский стал официальным государственным языком Франции лишь в 1539 году, а до этого таким языком была латынь. А вот в Англии якобы в XII–XIV веках официальным языком был французский, за 400 лет до введения его в государственное делопроизводство в самой Франции! На деле же английский язык внедряется в делопроизводство на Британских островах в то же время, что и французский во Франции, то есть при Генрихе VIII в 1535 году.[3]

Но вернёмся к практике издания «древних» текстов, начавшейся за сто лет до официального признания национальных языков.

Главный импульс западноевропейской книгоиздательской деятельности (сначала на латыни, и только позже на «древнегреческом»), придала та часть Византийской библиотеки, включавшей архивы империи, которую привёз во Флоренцию в 1438 году Гемист Плифон и его сподвижники. Итальянский город Рим лишь только создавался, и ему, конечно, была нужна «древняя история».

Ведь скажем же прямо: не только все якобы «древние» рукописи «утрачены» и существуют только в позднейших списках. Это ещё можно было бы объяснить нестойкостью носителя текстов. Но трудно найти древние здания и сооружения, что уж совсем странно! Так, в Вене нет ни одного сооружения, построенного ранее XVI века. Сохранившиеся архитектурные памятники XIII–XIV столетий Флоренции или Пизы носят ярко выраженный византийский колорит. В Ватикане и Риме не сохранилось ни единого здания, возведённого ранее XV века, кроме недостроенного Колизея и некоторых развалин.

Всё свидетельствует в пользу того, что собственной западноевропейской культуры до этого не было, она существовала как периферийная часть византийской культуры. И мы видим это не только в Италии! Алтарные православные росписи Рублёва в России (скажем, «Деисусный ряд») и алтарные католические «ретабло» в Испании (например, в Севилье), выполненные в конце XIV века, композиционно и функционально однородны и принадлежат общей византийской культуре. Византийцы незадолго до того начали строительство Рима, а империя с центром в Константинополе (Царьграде) называлась отнюдь не Византийской, — это имя ей присвоили историки, — она называлась Ромейской, или Римской! Империя называлась Римом!

Вот почему флорентийская книгоиздательская активность сразу же привлекла внимание заправил итальянского Рима. Из флорентийского книгохранилища, которым заведовал Браччолини, тут же извлекаются и впервые публикуются только в 1469–1472 годах «неожиданно обнаруженные» исторические труды-романы Тита Ливия и Корнелия Тацита, столь нужные, чтобы узаконить «древность» Рима. Потрясающе точное название жанра — роман (то есть греко-римское сказание, поскольку византийцы сами себя звали ромеями) относится ко всем без исключения «историческим первоисточникам»: сочинениям Геродота, Плутарха, Фукидида, Тита Ливия, Светония, Евсевия и пр.

О том, насколько ненадёжны «древние» европейские письменные источники, прямо пишут наиболее откровенные историки:

«…нужно было бы отвергнуть большую часть греческих и латинских текстов… Точно так же надлежало бы отбросить все средневековые скандинавские тексты» (К.–Ж. Гюйонварх).

Ведь в это же время — в XV веке! — совсем не древнего, а вполне живого итальянца по имени Тито Ливио нанимают англичане для написания хроники Столетней войны! Много лет спустя, когда Скалигер уже создавал свою, ставшую теперь общепризнанной и официальной хронологию, люди помнили, какова степень «древности» древних авторов. Итальянский писатель конца XVI века Джованни Ботеро в книге «Разум государства» неоднократно называет своих предшественников-политологов Никколо Макиавелли и Корнелия Тацита именно в такой последовательности: сначала Макиавелли, а потом уже Тацит.

Всё то же самое можно сказать и о трудах «древних» философов, драматургов и поэтов: например, первая публикация антологии древнегреческой эпиграммы датируется 1494 годом. Это относится и к точным наукам. Одним из основоположников не только западноевропейской живописи, но и точных наук по праву можно назвать гениального Леонардо да Винчи (1452–1519), и только после него в Европе становятся известны труды Архимеда (в 1544), причём одновременно с трудами знаменитого математика и изобретателя Джироламо Кардано (1501–1576): Европа в один год узнала и про «архимедов винт», и про «карданов подвес». При этом Архимед, как и многие прочие «имена древних» — отнюдь не имя, а, по-гречески, «Начало начал». Это, скорее, название учебника.

«Начала» же Евклида (по-гречески, «Прославленного») широко публикуются в Европе одновременно с трудами Франсуа Виета (1540–1603), создавшего современную алгебру. Во времена Николая Кузанского и Николая Коперника «всплывают» труды астрономов Гиппарха, Птолемея и т. д.

Нет, мы не утверждаем, что Кардано сочинил всего Архимеда, а Коперник — Птолемея. Мы полагаем, что перед нами единый поток, та эволюция культуры, в которую западноевропейские народы включились много позже, нежели греки и арабы, населявшие Византийскую империю. Потому и узнавали здесь Архимеда, Птолемея и прочих так поздно. Просто следует говорить о них не как о древних, а как об иностранных по отношению к Европе авторах, предшествовавших европейской учёности, — так можно легко избежать возникновения многовековых, а то и тысячелетних разрывов между культурами. Иначе происходит подмена естественного процесса развития науки и культуры искусственным понятием «Возрождение». А ведь даже само это понятие появилось во Франции только в конце XVII века, в период Контрреформации, когда, по сути, закончился раздел наследства единой Византийской империи, раздел, в результате которого Европа присвоила себе византийскую историю.

Это «присвоение» происходило в условиях идейного компромисса между клерикалами (сторонниками мирового главенства института папства) и гуманистами (сторонниками главенства светской власти). Первых устроило признание в этой новой на тот момент хронологии древности института папства, а вторых удовлетворило «возрождение» дохристианской античности, из числа героев которой выводились родословные новых правителей и светской знати, обосновывая их наследственные права на власть.

Византийский первоутопист Плетон в начале XV века мечтал реформировать Византию во всемирное государство всеобщего благоденствия. А в конце того же века канцлер Флоренции и основоположник политологии Никколо Макиавелли сформулировал тезис, и по сей день определяющий отношение власти к истории: «история нужна правителю такой, какой она позволяет ему наиболее эффективно управлять своим народом». На этом тезисе и построен весь корпус источников традиционной истории, сочинённой в XVI–XIX веках. А основными создателями той версии истории, вместе с её хронологией, оказались Скалигеры — отец (Юлий Цезарь) и, в значительно большей степени, сын (Иосиф Юст).

Вот краткие данные об этих учёных.

Скалигер, Юлий Цезарь (Жюль Сезар) (Scaliger, Julius Caesar, 1484–1558), — французский филолог, критик, поэт. Настоящее имя Джулио Бордони (Bordoni). Родился 23 апреля 1484 в Падуе, в семье итальянского медальера и географа Б. Бордони. Изучал теологию и философию в Болонье, медицину и греческий язык в Турине. Около 1524 приехал во французский город Ажен в качестве врача епископа А. делла Ровере, женился и написал 15 книг — по числу детей, зарабатывая на жизнь медицинской практикой. До этого, по его словам, был изгнан ещё ребёнком из родового замка на озере Гарда, служил пажом у императора Максимилиана и изучал живопись под руководством А. Дюрера. Позднее участвовал в военных кампаниях в Италии и Нидерландах, и после битвы при Равенне был посвящён в рыцари самим императором. Отказавшись от желания стать монахом, уехал учиться в Болонский университет, хотя периодически принимал участие в сражениях.

Воинственный характер Скалигера проявлялся и в его научных занятиях. Он спорил с Эразмом Роттердамским, утверждавшим, что итальянские филологи, называющие себя «цицеронианцами», обращают христианскую Европу в язычество, а также ввязался в полемику с Ф. Рабле и другими гуманистами. Среди его полемических трудов выделяются Упражнения (Exercitationes, 1557), где он спорит с итальянским учёным Дж. Кардано. Подвергнув критическому анализу научные и философские взгляды Кардано, Скалигер написал учебник, который использовался в школах всё время, пока господствовала Аристотелева физика. Скалигер также внёс вклад в развитие биологии и ботаники и ещё до К. Линнея (1707–1778) указал на необходимость точной классификации растений и животных.

Помимо множества стихов издал первую латинскую грамматику, основанную на научных принципах: «О латинском языке» (De causis linguae Latinae, 1540). Главный труд его жизни — трактат «Поэтика» (Poetica, опубл. 1561), где была окончательно разработана ренессансная система жанров. Идеи Скалигера легли в основу нормативной эстетики классицизма и сохранялись в европейской критике вплоть до эпохи романтизма. Умер Скалигер в Ажене 21 октября 1558.

Скалигер, Иосиф Юст (Жозеф Жюст) (Scaliger, Joseph Justus, 1540–1609), — французский филолог-гуманист, издатель и комментатор античных текстов. Родился 5 августа 1540 в Ажене. Получив под руководством отца блестящее классическое образование, впоследствии самостоятельно изучил тринадцать языков, включая древнееврейский и арабский. Его издания Избранного (Catalecta) Вергилия (1575), текстов Катулла, Тибулла и Проперция (1577) заложили основы критического изучения источников. Впервые текстология и восстановление первоначального текста взамен догадок стали опираться на рационально разработанную методику.

Ещё большее значение для науки имели его работы Исправление хронологии (De emendatione temporum, 1583) и Сокровище времён (Thesaurus temporum, 1606), ставшие краеугольным камнем научной хронологии. Скалигер первым показал, что древняя история не начинается и не кончается греками и римлянами и что для построения сколько-нибудь убедительной хронологической системы необходимо использовать летосчисление таких народов, как персы, вавилоняне и египтяне. Гугенот с 1562, Скалигер после Варфоломеевской ночи бежал из Франции и поселился в Голландии, где занимал должность профессора Лейденского университета. Среди наиболее известных его учеников — Г. Гроций и А. Гейнзиус. Подвергался нападкам иезуитов. Умер Скалигер в Лейдене 21 января 1609.

В результате повсеместного внедрения хронологии И. Скалигера, вместо естественного поступательного развития цивилизационного процесса, в истории как всего человечества, так и многих отдельных государств появились периоды «древнего» расцвета, последующего «упадка» и «возрождения», разнесённые во времени и пространстве. А ведь Скалигеры просто выполняли политический заказ!

Скажем прямо, учёные отлично видят нестыковки в созданной ими истории, но… вместо исправления истории ищут хоть какие-то, зачастую нелепые объяснения. Для примера мы отсюда и до конца главы приводим очерк О. Карышева «Ананас опровергает историю» из вышедшего ещё в 1968 году альманаха «Хочу всё знать!» (стр. 348–350). Вот его текст, а наши комментарии мы даём курсивом в скобках:

«В Государственный Эрмитаж в Ленинграде отправилась группа школьников. Насмотрелись ребята на множество произведений изобразительного искусства разных стран и народов, и наконец попали в двухсветный Павлиний зал. В нём установлена огромная стеклянная клетка, в которой сидит великолепный павлин — это такие часы, сделанные английским мастером XVIII века Джемсом Коксом.

Пока все ребята толпились возле павлина, Витя стал рассматривать пол. На нём выложена по кругу красивая разноцветная мозаика, с орнаментом в виде всевозможных растений. Стал он узнавать, какие же тут ягоды, плоды, и заметил вдруг в их числе кукурузные початки.

А потом Витя прочитал этикетку. Оказалось, что перед ним копия мозаичной картины, обнаруженной при раскопках терм (бань) древнего города Окрикулума, близ Рима. Значит, картине две тысячи лет! Поразительно!

Возможно, вы, наши юные читатели, догадались, что так удивило Витю и его друзей. Вероятно, вы также умеете вдумчиво наблюдать окружающее, интересуетесь историей и ботаникой. Одно из ценных человеческих качеств — не только смотреть, но ещё и видеть, иначе говоря, всё замечать и понимать.

(Насчёт „понимать“ историк сказал ребятам неспроста. Он сейчас даст им отличный пример „понимания“.)

Тогда вы поймёте недоумение ребят: кукуруза, как и ананас, подсолнечник, картофель, томат — растение южноамериканское. До открытия Нового Света в конце XV века генуэзцем Христофором Колумбом европейцы и понятия не имели об их существовании. Спрашивается: как же могли римляне возделывать „индейское зерно“ за полторы тысячи лет до того, как оно к ним попало?

Поразительно?! Да, конечно. Факт никак не вяжется со всемирной историей. (Со всемирной историей также не вяжется упоминание Нового Света, якобы открытого римлянами, в книге Иосифа Флавия „Иудейская война“. И многое другое с ней тоже не вяжется.)

Одна загадка влечёт за собой другую. Если всё же, судя по мозаике, считать доказанным, что древним римлянам кукуруза была каким-то образом известна (убийственная логика, — датировка мозаики априорно считается абсолютно верной), то можно ли объяснить, почему её впоследствии забыли? (Прямо сейчас и объяснит, причём легко. Ведь дети — существа доверчивые!)

Приходилось ли вам видеть давно заброшенное, поросшее бурьяном поле? Если поискать, то на нём можно найти стебли ржи, выросшей из упавших зёрен. Рожь одичала и существует на равных правах с прочими травами.

В сущности, почти всякое культурное растение стремится уйти из под влияния человека — одичать. А человек, напротив, старается растение окультурить, приручить, сделать как можно более урожайным.

Но не зря говорят — нет правил без исключения. (Вот вам предпосылка для дальнейшего объяснения: „нет правил без исключения“!) Можно ли представить, например, одичавшую свинью? Или корову? Нет, эти животные не смогли бы жить самостоятельно: так изменили их долгие годы одомашнивания — они привыкли к опеке.

Так и кукуруза. Её початки столь прочно прикреплены к высоким стеблям, что их нужно обязательно отрывать руками (ломать кукурузу), а затем отделять семена от кочерыжки и заботливо сажать в хорошо удобренную землю.

Поэтому понятно, что если римляне перестали её возделывать, то сама она расти не смогла. (Здесь автор ограничился словом „если“, а дальше немедленно бросил римлян, и переключился на южных американцев. А отчего же римляне бросили возделывать столь хорошую культуру, он даже говорить не хочет. Как и о не подчиняющихся выведенным им самим биологическим законам птичках, которые выклёвывают зёрна из початка, и разносят их, куда угодно.)

Непонятно только, почему кукуруза стала таким сугубо „домашним“ растением. Этим вопросом интересовался ещё Чарльз Дарвин. Он считал невозможным, чтобы дикий вид растения изменился столь быстро и значительно, едва его начали возделывать. Дикий вид! А где он? Кто его видел? Правда, есть в Южной Америке так называемая тео-синте — мнимый предок кукурузной культуры, но уж очень велика между ними разница! Так что загадка, подмеченная Дарвином, до сих пор не разгадана».

Следующая главка альманаха называется «Новые тайны». Эти «загадки» и «тайны» будут преследовать юных школьников вечно, пока их учителя не поймут, что разгадка у них под носом: в хронологии.

Прочтём эту главку:

«1900 лет назад произошло извержение вулкана Везувия. Под слоем лавы и пепла оказались города Помпеи, Стабия и Геркуланум. И вот уже в течение многих десятилетий там ведутся раскопки. По отрытым мёртвым площадям и улицам ходят сегодня туристы со всего мира, удивляются искусству древних архитекторов и скульпторов. Удивляться есть чему: великолепные особняки украшены ещё и замечательными фресками — настенными росписями, воскрешающими сцены жизни и быта обитателей древних итальянских городов.

За последние годы в Геркулануме увидели свет новые кварталы, новые росписи, и среди них… Нет, конечно, далеко не всякий скажет, что это нечто особенно примечательное. Есть росписи и поярче и покрасивее, но для учёных-исследователей открытые фрески явили новую тайну.

Дело в том, что на них тоже изображены растения с плодами. И какими! Ананасами и лимонами — можете себе представить!

Находка потрясающая: её тоже нельзя примирить с известной нам историей. Ведь и ананас уроженец Нового Света, а культурный лимон, как и апельсин, происходит из Китая. Даже голландское слово „апельсин“ переводится как „китайское яблоко“. Однако начало связям между Европой и Китаем положил лишь путешественник Марко Поло. Было это в XII веке нашей эры. А Помпеи и Геркуланум погибли в I веке! (У автора никаких сомнений в датировках, они для него — окончательная и непреложная истина.)

Выходит, что древнеримские патриции уже хорошо знали вкус лимонного сока и приправляли ими блюда и напитки! Невероятно!

А фрески, словно нарочно восставшие из тьмы веков, чтобы бросить камень раздора между учёными, продолжают загадочно смотреть со стен: а ну, кто откроет нашу тайну!»

Н. А. Морозов, а вслед за ним С. И. Валянский, А. Т. Фоменко, А. М. Жабинский, А. К. Гуц, И. В. Давиденко и многие, многие другие, занимающиеся альтернативной историей учёные, показывают: проблема в неверной хронологии. «А ну, кто откроет нашу тайну»? — спрашивает в своём очерке О. Карышев из далёкого теперь 1968 года. Мы откроем вашу тайну, — отвечают ему все перечисленные авторы. Но в ответ на наши публикации выходят критические книжки-«антифоменки», называющие наши открытия «антинаучными сенсациями», а в Российской академии наук даже создана комиссия по «лженауке». Не хотят историки, чтобы кто-то открывал их «тайну».

А между тем О. Карышев продолжает свой очерк главкой «Путь пытливых, настойчивых»:

«И толкователи археологических открытий спорят по сей день, не в силах прийти к определённому выводу.

Если кукуруза была в Италии забыта, то этому можно подобрать кое-какие объяснения. (Прямо сейчас и подберёт, а мы ему поможем.) Страна переживала кризис рабовладельческого строя, нашествие готов, что, естественно допустить, вызвало упадок земледелия. (Тупые готы, не знающие земледелия, не догадались, что ЭТО можно есть, а мудрые римляне, обиженные их нашествием, забросили культурные поля, и все поумирали с голоду.) Ну а куда могли подеваться многолетние лимонные насаждения, не требующие в тамошнем климате особого ухода? (Готы, с кривыми от кислоты рожами, сожрали все лимоны вместе с лимонными деревьями, не найдя в Риме никакой другой еды.) А быть может, лимоны всё же погибли при каких-то катастрофах? Ведь и в наше время выдалась зима, когда замёрзли даже знаменитые фонтаны Рима! (А как же они сюда попали, китайские лимоны и американские ананасы? Он об этой „тайне“ уже забыл, а мы предположим, что, наверное, их тоже принесла в Европу природная катастрофа. Ведь и „в наше время“ бывают ураганы.)

И ещё. Если кукуруза и лимон росли в Европе в начале нашей эры, то странно, почему их следов не найдено в Египте и Месопотамии — центрах древнейшего земледелия? (Найдены не следы кукурузы и лимонов, а их изображения на произведениях искусства, датировку которых „началом нашей эры“ произвели такие вот учёные.)

Все эти вопросы (да только ли эти?) ждут разгадки, ждут молодых, пытливых умов, вооружённых знаниями и умением научно мыслить.

Возможно, что кроме изображения кукурузных початков, замеченных школьниками в Эрмитаже, есть на росписях древних ваз, на камнях, стенах, фресках и другие свидетельства, позволяющие по-новому взглянуть на историю человечества. (Сколько угодно.) По-новому… Но не так-то это просто! Карл Маркс следовал правилу подвергать каждую истину сомнению. (Историк рассказал нам здесь про две „истины“. Одна из них — датировка человеческой истории, выполненная нумерологами и астрологами XVI века. Другая — невозможность исчезновения культурных растений. Мы сразу видим из его текста, какую из „истин“ он подвергает сомнению.) Наука требует накопления фактов, мудрой неторопливости. Именно таким путём идут сегодня к цели настойчивые исследователи».

У нас — мешки накопленных фактов, опровергающих традиционную хронологию. У историков — «мудрая неторопливость».

Просто мы идём к разным целям.

Продолжим наш путь.

История и эволюция структур

Любая динамическая система[4] — к числу которых относится и человечество в целом, и какое-либо целостное сообщество, — структурирована. Различные подразделения единой общественной системы имеют разные названия: классы, конфессии, научные школы, отрасли производства, политические партии, социальные группы… Здесь мы называем их просто структуры, и это примерно то, что В. О. Ключевский назвал «историческими телами».

В нашем понимании структуры, образующие социальную систему, есть целостные части этой системы. Они характеризуются устойчивыми связями и интересами, которые позволяют им сохранять свои основные свойства во времени. Интересы структур не тождественны интересу системы в целом, но обязательно совпадают с ним в деталях.

Важно, что деятельность структур проявляется через деятельность людей, притом, что каждый человек может быть объектом или субъектом множества из них. Скажем, человек имеет определённую профессию, и в то же время принадлежит какой-то религии, и поддерживает какую-то одну политическую партию. В экономике он и производитель, и покупатель. Он всей своей деятельностью выдаёт некоторую информацию, но одновременно оказывается потребителем информации, и может быть объектом манипуляций. Так он вовлекается во множество пронизывающих друг друга структур единой системы.

Основной целью любой структуры является её собственное выживание, и в этом деле она использует все средства. Если для выживания выгодно сотрудничать с другими структурами, — будет сотрудничать. Если удобнее автономное развитие — будет существовать сама по себе. Но обычно отношения становятся антагонистичными, поскольку у структур один основной ресурс — люди.

Ещё одно важное соображение, которое следует учитывать: человек, как самостоятельная «единица», принимает решения, исходя не из конкретной ситуации, сложившейся в системе и её структурах, а из своих представлений о том, что происходит, и что должно произойти. Степень же верности его представлений обычно низка.

Например, школьник не просто пишет сочинение, а желает написать его так, чтобы его труд понравился учителю, представления которого о предмете, как он думает, ему известны. С другой стороны, учитель ждёт от ученика самостоятельности мышления, и, встретив в его работе трафаретный набор фраз, остаётся недовольным. Но ведь ученик совершенно искренне желал угодить учителю! И вот оказывается, что представления двух людей о результатах одного и того же действия — написания сочинения, диаметрально противоположны, что ведёт не к равновесию в их отношениях, а, наоборот, к уходу от него. Так — во всех сферах жизни: в экономике, науке…

Роберт Оппенгеймер, руководитель группы учёных Лос-Аламосской лаборатории, был гражданином США, евреем, физиком, либералом, и — участником военного проекта. Члены его группы принадлежали к разным национальностям, исповедовали разные религии или были атеистами. Приоритет государственного задания, на выполнение которого были выделены большие ресурсы, привёл к тому, что при наличии весьма разноречивого комплекса совершенно несовместимых групповых и личных интересов они все вместе создали ядерное оружие для Соединённых Штатов Америки. И сами же в дальнейшем выступали против его применения.

Учёный (научная структура) придумывает новый вид вооружений, исходя из того, что, при наличии столь страшного оружия войны станут невозможными. Но у представителей военной структуры свои понятия о добре и зле, и оружие начинают применять, убивая людей. Финансовый спекулянт желает увеличить свои доходы, но ему мешает надзирающее государство. Он инициирует борьбу за «свободу от тоталитаризма, не позволяющего людям быть богатыми», и простые граждане, натянув на худые плечи свою последнюю нарядную рубашку, с восторгом идут на баррикады, потому что тоже хотят быть богатыми. Став свободными, они обнаруживают, что с них сняли и эту рубашку, а спекулянт действительно разбогател.

Воспринимая историю как линейный процесс, учёный историк с детерминистским стилем мышления упускает огромное количество информации, теряет множество связей и смыслов. История, протекающая во времени, есть эволюция взаимосвязанных структур. Отнюдь не явные течения в одной из них (финансовой или властной) приводят к явным событиям в других (военных или религиозных) и находят своё письменное отражение в третьих (литературных или летописных). И у каждой — свои, весьма различные интересы! Историк получает «плоскую», спрямлённую историю, а она вовсе не такова.

Следующее важнейшее обстоятельство заключается в том, что любая структура возникает и развивается в неких естественных рамках, установленных возможностями среды, в которой существует данная структура. Иначе говоря, только от наличия или нехватки (вплоть до отсутствия) ресурсов зависит, какие структуры будут выживать, а какие нет. Борьба за ресурс, которым могут быть не только деньги или сырьё, но и образованные кадры, и близость к административной верхушке, — определяет характер взаимоотношений: антагонизм или сотрудничество.

В первобытные времена существовали неразвитые властные, жреческие, добывающие, бытовые и обменные структуры. В них было занято всё население. Пока «на войну», а точнее, на драку, ходили время от времени все мужчины, отвлекаясь от основных своих дел, не было военной структуры. Лишь когда война превратилась в основное занятие группы людей, эта структура начала свою бурную деятельность, выискивая врагов и выколачивая из остальных структур средства на своё содержание.

Затем точно также возник рынок, как самостоятельная сфера товарного обмена, а из его чрева вышли финансы и начали свою независимую жизнь. Довольно скоро выяснилось, что выживание финансовой структуры снижает выживаемость многих других!