— Пора переходить ко второму вопросу повестки дня, — устало произнесла секретарь комсомольского бюро. — Но мы еще не рассмотрели первый. Я хочу поставить вопрос, будем ли мы заслушивать остальных членов бюро. Я, в принципе, ничего не имею против. Однако вопрос упирается в недостаток времени. Уже седьмой час. По-моему, никто не заинтересован сидеть здесь до двенадцати ночи или до утра, как в кинофильме «Гараж». Тем более, что больше половины студентов уже разбежались, проявив несознательность.

Поэтому я выношу на голосование предложение прекратить пресс-конференцию и вынести оценку работе комсомольского бюро. Возражений нет?

Возражений не было.

— Тогда голосуем. Кто за то, чтобы перейти ко второму вопросу повестки дня?

Взметнулся стройный лес рук. Я опять, как всегда, не голосовал.

— Принято единогласно, — резюмировала секретарь бюро. — Однако это вовсе не означает, что идея пресс-конференции комсомольского бюро отвергнута окончательно и бесповоротно. Я думаю, это мысль дельная, и отказываться от этой идеи не стоит. Поэтому я предлагаю такой вариант: на этом собрании мы избираем новое бюро, и через три-четыре месяца оно отчитывается о своей работе в режиме пресс-конференции. И, думаю, такого рода отчеты станут регулярными, один-два раза в семестр. На наш взгляд, такой режим работы бюро позволит рядовым комсомольцам держать руку на пульсе нашей комсомольской организации, а кроме того, даст возможность держать рабочий орган под контролем снизу, чтобы в любое время, не дожидаясь очередного комсомольского собрания, потребовать переизбрания не справившегося со своими прямыми обязанностями члена бюро. Возражения есть?

Возражений не было.

— Кто за то, чтобы оценить работу комсомольского бюро на «отлично»?

Поднялось несколько рук в первых рядах.

— Кто за то, чтобы оценить работу бюро на «хорошо»?

Рук взметнулось чуть больше, однако не настолько, чтобы принять нужное решение.

— На «удовлетворительно»?

За последнее предложение высказались почти все. Кроме меня, потому что мне было все равно.

— Итак, большинством голосов работа комсомольского бюро признана удовлетворительной, — резюмировала секретарь бюро. — Переходим ко второму вопросу повестки дня. Выборы нового бюро. Чтобы в процессе обсуждения кандидатур не возникло недоразумений, я снимаю с обсуждения свою кандидатуру. Я не могу больше исполнять обязанности секретаря бюро, по семейным обстоятельствам. Решение согласовано с партбюро и лично с товарищем Кузькиным. Второе. На недавней общеуниверситетской комсомольской конференции обсуждался вопрос о существенном сокращении количественного состава комсомольского бюро на всех факультетах до восьми — десяти человек в целях сделать этот орган более работоспособным. Физики, математики, а также наши соседи биологи уже перешли к этой системе, и комсомольская работа на этих факультетах ведется более активно. Предлагаю сократить состав комсомольского бюро филологического факультета с шестнадцати человек до восьми, то есть ровно в два раза. Кто хочет высказаться? Никто.

Тогда голосуем…

3

Прошло еще полтора утомительных, но интересных часа. Комсомольское собрание было объявлено закрытым, и осоловевшие от длительного и бессмысленного сидения в душном помещении студенты двумя потоками шумно вываливались из «десятки».

Двустворчатые двери, как это повелось еще со времен Ильфа и Петрова, были отворены только на одну половину, создавая кучу неудобств выходящим.

Задние, обуреваемые неистовым желанием вырваться из четырехчасового заключения, усиленно напирали на передних, а те, в свою очередь, усиленно работали локтями, отталкивая друг друга. В результате чего у узкого прямоугольника двери возникла давка.

Я сумел выбраться одним из первых, и теперь стоял в коридоре, ожидая, когда на горизонте появится вечно мрачный силуэт Ленки Зверевой. Она и Ленка Хрусталева остались единственными представительницами 25-й группы, которые не поддались искушению уйти с комсомольского собрания раньше и не остались бессмысленно убивать драгоценное время. Танька Кедрина и Светка Шепилова ушли примерно через полчаса после Леночки Корниловой. Танька тоже предложила мне смотаться, пока «совсем мозги не окочурились», однако я отверг это вполне здравое предложение, сославшись на то, что дома все равно делать нечего, по телевизору до программы «Время» нет ничего толкового, а до «Взгляда», думаю, нас здесь все равно держать не будут.

Танька, видимо, снова на меня обиделась, потому что нахмурилась и ушла, ничего не сказав. Ну ничего, завтра помиримся…

Из дверей «десятки» вышла красная, как вареный рак, Блатной Берет.

— Здорово тебе досталось, — сочувственно произнес я.

— И не говори, — вздохнула она.

— А что ты так слабо защищалась?

— Тебе легко говорить. Стал бы на мое место, я бы посмотрела, как ты бы изворачивался…

— Думаешь, не извернулся бы?

— Не думаю, — уверенно сказала Блатной Берет.

— Ничего ты, Леночка, не знаешь, — сказал я. — Я бы выкрутился. Спроси у моих однокурсниц.

— Обязательно…

— Вот потом и побеседуем, — сказал я. — Ладно, скажу тебе вот что. Если бы я был на твоем месте, я бы навешал лапши на уши и вышел в ферзи.

— Думаешь, я не вешаю? — вздохнула Лена. — Я только этим и занимаюсь, пока состою в бюро. От нас требуется не работа, а создание видимости работы. Главное — бумажку правильно написать, которую подошьют к делу.

— К уголовному?

— Опять хохмишь… Кстати, можешь меня поздравить — я уже не член бюро, теперь займусь личной жизнью.

— А я вот и думаю, почему ты руками и ногами отпихивалась, чтобы снова не избрали.

— А что мне еще оставалось делать? Думаешь, приятно оправдываться, когда с тебя требуют работу, а работы не дают, кроме написания разных бумажек?

Нет, больше я в общественной жизни не участвую… Хватит надевать себе на шею этот хомут…

— А почему раньше надела?

— Дурой была, — со вздохом призналась Блатной Берет.

— А почему была? — язвительно спросил я.

— Да ну тебя, — нахмурилась Блатной Берет. — Вечно ты со своими шуточками.

— Да я ж любя…

— Я знаю, что ты меня любишь, — ответила Блатной Берет, улыбаясь. — Еще с колхоза. Только почему-то никак не признаешься в своей любви.

— Так все равно ты взаимностью не ответишь. И я буду страдать в одиночестве…

— А вдруг отвечу? Что ты тогда делать будешь? Не испугаешься?

— Кого? Тебя, что ли? — усмехнулся я. — Неужели ты такая страшная?

— Не страшнее Катьки Осицкой, — ответила Лена.

— А при чем здесь Катька? — не понял я. Катька Осицкая училась на одном курсе с Леной Блатной Берет и была из тех, о ком говорят: ей палец в рот не клади, всю руку откусит. Она взяла за правило постоянно меня подкалывать. Уж не знаю, почему. Может быть, я был ей чем-то симпатичен, потому что тоже не оставался в долгу.

— Вот у нее и спроси, — посоветовала мне Блатной Берет.

— Спрошу, спрошу. Но все равно я неразделенно люблю только тебя…

— Какая честь для меня, — усмехнулась Блатной Берет. — Кстати, если бы я была твоей старшей сестрой, то выпорола бы тебя, как сидорову козу.

— За что? — удивился я.

— Ты неправильно употребил местоимение с предлогом, а еще филолог, заметила Лена. — Не «за что», а «по чему». По чему — можешь догадаться сам.

— Фи! Какая ты жестокая! Я был о тебе лучшего мнения…

— Мы, женщины, вообще существа жестокие. Пора бы привыкнуть. Второй год, чай, на филфаке учишься…

Я хотел ответить, но в это время из дверей наконец-то появилась измученно-вредная Лена Зверева вместе с Леной Хрусталевой.

— Ладно, пока, — сказал я Блатному Берету и отправился к своим однокурсницам.

— Ну и как вам концерт? — осведомился я.

— Ой, не говори, — сказала Хрусталева, показывая идеально белые зубы. Я думала, что умру со скуки.

— А по-моему, — глубокомысленно заметила Зверева, — это был сплошной маразм. Курам на смех…

— То-то я видел, что ты так часто смеялась. Только никак не мог взять в толк, над кем. Уж не над Кузькиным ли?

— Над ним посмеешься, а потом плакать будешь, — сказала Хрусталева. Никогда не думала, что такой обаятельный мужчина может быть таким ретроградом.

— Обаятельный? — удивился я. — Никогда об этом не думал.

— А тебе и необязательно, — съязвила Зверева.

— Да, такой высокий мужчина, у него такой сексуальный голос, благородная седина, — продолжала восхищенно говорить Хрусталева.

— Предложи ему руку и сердце, — посоветовал я.

— Нет, теперь никогда, — заметила Зверева. — Мое сердце отныне разбито раз и навсегда…

— Ничего, переживем, — заметила Зверева. — Мне от тоже как мужчина нравится, однако с его взглядами нужно было жить при Сталине.

— Да уж, вздохнул я. — Он нашу группу уже целый месяц натаскивает, объясняет политику партии на современном этапе. Если интересуетесь, заходите на его семинар. Даю гарантию — мурашки по коже забегают.

— Правда, что ли? — удивилась Зверева. — В таком случае, я заранее выражаю соболезнования родным и близким покойного…

— Точнее, покойных, — поправил я Звереву. — Нас двенадцать человек в одной могиле.

— Только и всего? — Зверева придала своему лицу лукаво-язвительное выражение. — А я вот подумала, что в одной могиле весь факультет.

— Возможно, согласился я, — все мы в одной могиле. Или, как сказал первокурсник Домбровский, то ли родственник, то ли однофамилец известного писателя, павшего жертвой культа личности, мы все тонем в одном болоте и даже не пытаемся вытащить себя за волосы…

— Ну, ВЯК себя давно из болота вытащил, — заметила Лена Хрусталева.

— И теперь топит в этом болоте других, — добавила Зверева, и мы втроем рассмеялись.

4

С Леной Зверевой, как и с другими представительницами 25-й группы, я познакомился в колхозе, куда нас направили перед самым началом первого курса, помогать стране биться за урожай.

Лена Зверева мне сразу не понравилась. С первого взгляда. При всем желании я не мог назвать эту девушку не то чтобы красивой, но и даже просто симпатичной. Скорее, наоборот. У нее была отталкивающая внешность. Лена была девушка излишне тучная, низкорослая, с гипертрофированно развитой грудью, которая, как мне казалось, мешала ей при ходьбе. Вечно прищуренные глубоко посаженные глаза, казалось, иронично смотрели на окружающий мир.

Нос оккупировал рой желтоватых веснушек, которые тоже не придавали ее лицу очарования. Когда Лена улыбалась, ее улыбка походила на волчий оскал. Так что не зря она носила фамилию Зверева…

Когда я впервые увидел Звереву, то почему-то подумал, что ей доставляет удовольствие делать людям исподтишка мелкие пакости. Однако первое впечатление, как это часто и бывает, оказалось обманчивым. Лена была вредная и наглая не больше, чем другие. Впрочем, особой искренностью или душевностью она тоже не страдала. Лена Зверева относилась к тому типу людей, которые без выгоды для себя не сделают ни добра, ни зла.

Чтобы казаться внешне более привлекательной, Зверева вульгарно, с вызовом, красилась, размалевывая пухлое лицо в национальные цвета американских аборигенов. Одевалась она обычно в просторные хламиды, чтобы скрыть тучность. Однако ни косметика, ни одежда ее не спасали — наоборот, она превращалась в подобие огородного пугала. Лена не понимала, что, если природа не дала красоты, этому горю уже ничем не поможешь, а только еще больше испортишь производимое впечатление.

Первые дни Лена Зверева держалась особняком от других девушек, словно чувствовала себя маленьким гадким утенком. Она почти ни с кем не разговаривала, на поле работала молча, сосредоточенно кидая картошку в ведро. А вечером, когда мы возвращались «домой», в наше временное пристанище, которое грозило стать нам вторым домом, либо сидела в «гостиной» с кислым выражением мрачного лица, уставившись в ей одной известную точку на серой стене, либо что-то строчила в общей тетради. Что она писала, долгое время было неизвестно никому, включая меня. Лена ни с кем не откровенничала на эту тему и на вопрос: «Что ты пишешь?» — либо мрачно отмалчивалась, либо столь же мрачно отвечала: «Создаю шедевр мировой литературы». Если же у нее продолжали выпытывать подробности, она пронзала любопытствующего испепеляющим взглядом, закрывала тетрадь и уходила в спальню, всем своим видом показывая, что ее оторвали от очень важного дела. Словом, характер у Зверевой был еще тот…

Меня мучило любопытство, что пишет Зверева. Дело в том, что я тоже на досуге марал бумагу, сочинял одну фантастическую повести, и видел в Лене свою коллегу по несчастью. Но я понимал, что заставить ее открыться, если она не желает ничего говорить, невозможно. Ну, разве что подвергнуть пыткам. Но, к сожалению, в деревне, где мы жили, не было пыточной камеры, так что Зверева могла не беспокоиться за свою драгоценную жизнь.

Спустя полмесяца, когда мы все уже знали друг друга как облупленных, Лена, видимо, тоже решила, что нам можно доверять, и раскрыла тайну своей общей тетради. Вернее, двух тетрадей — одна была в красной, а другая в синей обложке. Оказалось, что в красной она пишет «Дневник ССХО филфака». Лена прочитала нам вслух весь дневник, что стало для всех нас, бедных первокурсников, измученных каторжным трудом с восьми утра до восьми вечера с часовым перерывом на обед, неизгладимым впечатлением. Лена сразу же выросла в моих глазах. Даже старшекурсники, наши «начальники», считавшие нас, первокурсников, чуть ли не людьми второго сорта, стали относиться к Лене с почтением. Впрочем, вполне возможно, что они только делали вид…

«Дневник» начинался так: «Летопись сия была начата в местечке Т-а, Н-ской губернии, в 120 верстах от славного града К. Воистину, не знала история повести печальнее! Из разных городов, с четырех сторон света, не по своей воле съехались в этот заброшенный край славные сыны и дочери земли русской. Сынов было пятеро, в дочерей — двадцать пять. Тридцать нас было в начале пути, тридцать! Затем наши ряды поредели на бескрайних полях, засеянных картошкой. А началась сия печальная история сентября месяца третьего дня, года 1987 от Рождества Христова, эры нашей. В день этот, солнечный и яркий, полные энтузиазма, обуреваемые неистовой жаждой романтики, восторженные массы студентов-первокурсников филфака загрузились в желтые автобусы и восторженно ринулись навстречу бескрайним колхозным полям! Сколько неразгаданных тайн скрывалось для нас в простых словах «старая деревянная церковно-приходская школа», где суждено нам было провести сорок дней вдали от человеческой цивилизации! Даже сей многоговорящий срок не смог смутить наши юные грешные души, жаждущие романтизма! Да, нам хотелось хлебнуть полной грудью романтики, мы горели пламенным желанием спасти урожай. «Все волновало томный ум» — и стога сена вдали, и полуразрушенная церковь, и два длинных ряда кроватей в проходной комнате. О, как можно было забыть наш первый ужин из обобществленных продуктов, первую ночь вдали от дома… Разве мы знали тогда, что многие наши романтические мечтания вскоре разобьются о суровые скалы жестокой реальности! Но наши души были наполнены ожиданием новой и прекрасной жизни. Еще бы — где-то далеко остались наши родители, и теперь мы впервые стали самостоятельными людьми. Мы — вольные птицы, мы — студенты, и мир теперь принадлежит только нам…»

Не правда ли, красиво написано? И в таком же романтически-приподнятом стиле был выдержан весь «Дневник». Думаю, что если бы Зверева набралась смелости и решила опубликовать свой «Дневник» в разделе сатиры и юмора «Студенческого меридиана», то ей бы никто не отказал.

Но, к сожалению, это сделать никак невозможно. «Дневник» таинственно исчез из тумбочки Лены за день до возвращения из колхоза. Был перевернут весь дом, но поиски оказались тщетными. Тетрадь в красном переплете как в воду канула. То ли сама Лена где-то посеяла, то ли кто-то взял себе на память… Сама Лена склонялась в пользу первой версии. Она не хотела подозревать в воровстве своих друзей. Она не хотела верить, что среди ее товарищей мог оказаться нечистый на руку человек. И потому с гневом отвергла предложение о досмотре личных вещей…

Так она и уехала из колхоза, расстроенная пропажей заветной тетради…

Что же касается второй тетради — в голубом переплете, — то об ее содержании так никто и не узнал.

Кроме меня.

Лена сама рассказала мне об этом.

..В тот день мы работали на дальнем картофельном поле, километрах в восьми-десяти от нашей деревни. Доставлял нас туда маленький облезлый автобус с поломанными дверями. Автобус тарахтел, как неисправный трактор, а салон удушливо вонял бензином. Автобус привозил нас на место и уезжал, возвращаясь к полудню, чтобы отвезти нас на обед, а после привезти обратно на поле. Однако вечером, когда мы заканчивали работу, автобус приходил очень редко, и мы, смирившись с неизбежным, брали ноги в руки и шагали грязными российскими проселками. Кто-то шел быстрее, кто-то медленнее, и колонна из двух десятков студентов-первокурсников растягивалась почти на километр. Когда самые быстрые доходили до окраины деревни, последние были только на полпути к заветной цели.

Дорога проходила через красивые места. Справа и слева — холмы и овраги, поросшие редким кустарником. Чуть вдалеке — километрах в двух — сплошной полосой тянулся лес. Деревенские говорили, что там много белых грибов, за полчаса — если места знать — можно набрать полную корзинку. Еще говорили, что в лесу можно встретить лосей и медведей. В прошлом году один такой медведь вышел из леса прямо к деревне и, будучи чем-то недовольным, задрал тракториста, молодого парня девятнадцати лет. Поэтому местные не советовали нам ходить в лес — мало ли что… Но я думаю, им просто жалко было, что чужаки могут набрести на грибные места и оставить аборигенов без осенних трофеев.

Вдоль проселка гордо возвышались одинокие столбообразные сосны с тускло-зеленой кроной. Они походили на усталых и добродушных великанов, печально взиравших с высоты прожитых лет на суету людского муравейника.

Мне казалось, сосны жалели нас, людей.

Молодые ели, едва достававшие до пояса своим старшим собратьям, блестели яркой зеленью пахнущей свежей смолой хвои. А за елями, словно скрываясь от людского взгляда, стыдливо краснели пожухлой листвой березы и осины. И над всем этим великолепием золотой осени — над распаханными колхозными полями, над обрывистыми холмами, глубокими оврагами, добродушными соснами-великанами — плыли густые серые облака, как напоминание об ушедшем лете…

Неяркое солнце изредка разрывало серую пелену, и окружающий мир на миг преображался, словно хотел сохранить хоть на короткий миг уходящее лето.

Но лето возвращалось ненадолго. Только дунет холодный ветерок — и усталое солнце спешит спрятаться за серый полог плотных облаков. И грустно отчего-то становится на душе, когда пролетит в небе острый журавлиный клин, гортанными всхлипами посылая последний привет родным лесам, полям, рекам и озерам…

Пыльная, ухабистая проселочная дорога медленно спускалась с невысокого холма. Еще не было восьми вечера, но медленно приближающийся октябрь уже окутал сумраком окрестные леса и поля. Сумрак медленно превращался в темноту, так что трудно было что-либо разглядеть. Лишь мелькнет где-то вдали, почти у самого горизонта, блуждающий огонек запоздалого грузовика, или пронесется мимо тебя, ослепляя белесыми фарами, какой-нибудь деревенский лихач — и снова тебя накрывает черное крыло ранней осенней ночи…

Я не видел, кто вышагивал впереди меня. Не мог в темноте определить, кому принадлежит темная фигура в грязно-серой заплатанной телогрейке. Однако решил догнать и примоститься рядом, чтобы не было скучно топать в одиночестве.