Домик в Армагеддоне

– Батюшка, там, скорей всего, не будет, – сказал Фима. – Давайте я сам найду.

Отец Михаил остановился в проходе под тусклым шаровидным плафоном, принялся разглядывать стеллажи. Фима успел отойти довольно далеко, когда отец Михаил что-то сказал.

– Не слышу вас, батюшка, – остановившись, отозвался Фима.

– Ты здесь на хорошем счету был, – повторил отец Михаил громче. – И вот, нате.

Затеял!

Фима остановился, не зная, как лучше поступить: вернуться к священнику? Так ведь лопаты… не перекрикиваться же через склад.

Он догадывался, что отец Михаил собирается с ним поговорить. Иначе зачем он пришел с ним сюда? Вряд ли просто для того, чтобы потаскать лопаты. Фима очень рассчитывал на этот разговор. Все-таки как-то странно стали разворачиваться события. Объявив об отчислении – и почему-то устами духовника, – его не отправили немедленно в штаб для свершения официальной процедуры изгнания. Как должна выглядеть эта процедура, Фима не знал, поскольку при нем никого еще из Стяга не отчисляли. И все же логично было предположить, что должно быть именно так. Вместо этого отец Михаил сначала отослал его из корпуса, а потом увел от общего построения собирать для Стяга лопаты. Конечно, это казалось Ефиму странным. Если только не предположить, что отец Михаил собирается сказать ему нечто важное, ради чего легко можно пренебречь любой логикой.

Фима завернул за предпоследний от стены стеллаж и тут же наткнулся на них. Целый полк лопат: округлые верхушки черенков торчат, будто вплотную сомкнутые каски.

Подбежал к краю, просунул руки в гущу загромыхавших черенков, загреб в охапку штук десять и боком, чтобы не цепляться, бросился обратно. Лопаты сгрузил к створке ворот.

– Батюшка, я ведь шел сюда… Мне казалось, мы все… затеяли… А иначе… Я слышал, чья-то мать, когда провожали нас сюда, на сборы, говорила: “Все это очень полезно. Они там и душу и тело оздоравливают”. То есть… как про санаторий: “Оздоравливают”.

Это ведь другое, правда? Я другого…

– Погоди же, – священник тронул его за плечо. – Не будь ты так строг к людям, тем паче к их словам. Что ж ты все рубишь-то сплеча? Чего тебе “другого”, Ефим?

Неужели так-таки неважно для тебя твое душевное здоровье? Да и телесное тоже. Ты же молодой совсем, тебе еще семью создавать, детей растить. Неужто так горько разочаровал тебя Владычный Стяг? Ведь сколько он тебе дал!

Да, да. Только не о том сейчас!

– Я не сплеча, батюшка. Все, что вы говорите… Я хотел сказать – все это, конечно, правильно… Но… А как же… Родина? Православная… Вы же сами… То есть… – запнулся вдруг, лицо дрогнуло. – Я думал… нас на помощь позвали. – Скажу.

Нужно сказать. – Мы-то готовы…

Стоял, смущенно хмурясь. Пока ничего неожиданного – да и важного не больше.

Понял вдруг, что до сих пор, спустя два года в Стяге, не умеет по-настоящему держаться со священником. Батюшка, отец Михаил, честной отец – как обращаться к нему, знает. А общаться – не умеет совсем. Говорить с ним не умеет. Все тот же зажатый растерянный мальчик в Свято-Георгиевском храме, которого заговоривший с ним священник перепугал до смерти. Можно ли было сказать отцу Михаилу вот так, как равному: “Все, что вы говорите – правильно”? Ясное дело – правильно! Он же священник.

Запутался, запутался!

Отец Михаил и сам, в смущении, отвернулся. И снова, как недавно в классе, он показался Фиме усталым натруженным мужичком – в детстве Фима перевидал таких тьму-тьмущую. Через их двор, поодиночке и небольшими стайками, со Второго механического шли отработавшие смену рабочие. И Фима разглядывал их, невольно складывая в памяти все оттенки, все черточки земной усталости: люди с механического завода, изо дня в день повторявшие одни и те же механические действия, шли медленно, механически, погружаясь в свои механические мысли, наполненные стальным шорохом цехов или тишиной тесных, с унылым видом на серые заводские корпуса, хрущевских кухонь.

Никогда раньше Фима не видел усталых священников. Разве может быть священник хоть в чем-то похож на людей с механического?

Запутался.

Отец Михаил обнял ладонью бороду и стоял так, уставившись в тушки тюков на полках. Наверное, они двое сейчас очень похоже смотрятся, подумал Фима. Все же было в этом что-то гнетущее: в душном тусклом складе вести со священником петлистый, увязающий в недоговорках и взаимном смущении диалог.

Может быть, чувствовал то же самое и отец Михаил?

– Знаешь, Фима, – сказал он, – ты приходи ко мне в Управление. Мы там с тобой поговорим. О важном поговорим.

– Да, батюшка, – с невольным облегчением отозвался Фима, но тут же переспросил.

– Куда приходить?

– В Управление патриархии.

– Ах, ну да, конечно.

– Ты ведь в Любореченске живешь?

– В Любореченске.

– Вот и приходи через недельку. На улицу Горького. Знаешь?

– Знаю, напротив “пожарки”.

– Вот и приходи.

Фима удивился:

– Как же – через недельку? Ведь сборы? Вы ведь здесь будете.

– Говорю тебе, приходи через неделю. Ну, – батюшка перешел на шутливый тон, – идем же лопаты таскать.

Они дошли до крайнего прохода, каждый отделил от общей кучи по стопке, подхватил.

– Не печалься, Фима. Все образуется, вот увидишь.

Отчислят? Или обойдется?

Когда вернулись обратно, у выхода их встретил дневальный, Сашка Калинин. Сказал:

– К вам пришли, отец Михаил, – и тут же ушел. Не хотел, наверное, оказаться в помощниках у Фимы.

За воротами, в плотно повязанных платочках, одинаково сцепив руки на животах, одинаково щурясь под солнцем, стояли старушки. Четверо. Разглядев священника в полумраке склада, оживились, как по команде рассыпали еле заметные, крупитчатые движения: переступили с ноги на ногу, тронули края платков, переложили сцепленные ладони. Та, что стояла с левого краю, самая сухонькая из них, была похожа отсюда на бабу Настю. Плечико острое, цыплячье, в пояснице надломлена слегка.

– Что ж вы, милые! – воскликнул отец Михаил. – Ах вы… В такую-то даль, а? Без предупреждения… Вот они, голубушки. И во вторник, говорят, приходили?

– Приходили, батюшка, не застали.

Гавка, устроившись на солнцепеке, с азартом похрустывал добытой таки где-то костью.

Фима поставил лопаты к створке ворот, отошел в глубь склада. Трудно было сказать, по-прежнему ли щурились старушки или теперь улыбались: глазки все так же в щелочку, высохшие рты растянуты ниточкой. Они заговорили со священником тихо и размеренно. По очереди, кирпичик за кирпичиком, принялись выкладывать привычную беседу.

– Видал, что делают? – обернулся через какое-то время отец Михаил к Фиме. – В такую даль, боже мой! С двумя пересадками. Пастыря в их хуторе нет, скончался, царство ему небесное, вот никак не назначат пока. Ты уж, будь ласков, сделай сам, хорошо?

– Конечно, батюшка.

– Ты парень крепкий. Как вытащишь все, закрой, а ключ – дневальному. Да Прохору Львовичу на глаза не попадайся.

Глядя вслед удаляющемуся по тропинке в сопровождении своих стареньких гостий отцу Михаилу, Фима несколько раз порывался окликнуть его, спросить, что ему потом делать. Но они уже скрылись за деревьями, а Фима так и не окликнул.

Если не будет официального разговора с Тихомировым, то и отчисления, считай, не будет.

Глава 3

Ее пеструю, будто покрытую цветным серпантином голову Фима заметил издалека – как только Надя вышла из маршрутки. Тоже сразу его заметила, запрыгала по-физкультурному, одновременно расставляя ноги и разводя руки над головой, схлопываясь и снова раскрываясь живой буквой “Х”.

Любит похохмить.

Сводная сестра… хотя бы какое-нибудь, самое призрачное, сходство…

Сошлись совсем неожиданно, уже после того, как ушел из их семьи. Столкнулась с ним возле штаба любореченского Стяга, стала наведываться туда по вечерам, на его дежурства. Вцепилась – будто без него и жизнь ей не в радость. Много расспрашивала о Стяге: чему учат, какой распорядок. Иногда говорила очень метко и умно. Вообще взрослая не по годам. Папаше не сдала, сдержала слово. Чудная сестрица Надя. Зачем он ей? Вряд ли когда-нибудь сблизятся по-настоящему.

Под одиноким фонарем на остановке короткое замешательство: нужно обойти лужу.

Первые здешние поселенцы. Всем в Солнечный, тут больше некуда: степь вокруг. Но в разные концы. Одним налево, другим направо. Лужа мешает разойтись. Большая такая, с раскисшими маслянистыми краями лужа – не перепрыгнуть. Морщатся, натыкаясь друг на друга, кривят рты, но глаз не поднимают. Это Фиме знакомо, в Любореченске то же самое: не любят входить в контакт наши ORANUS’ы – хмурые ротожопы. Не много их пока перебралось сюда, Солнечный только начали заселять. А будет целый поселок. Построили для тех, кто приедет работать в местных казино.

Крупье-переселенцы. Слуги азарта.

Дождавшись, пока площадка перед маршруткой освободится, Надя вприпрыжку пустилась к нему.

Лицо совсем детское, плавные кукольные линии, от которых любой недобрый взгляд, казалось бы, должен отрикошетить, не причиняя вреда. Но волосы ее – в боевом крикливом раскрасе. Мол, сама кусаюсь.

Из маршрутки, очень осторожно, вышел крепко подвыпивший человек в льняном костюме, с плотным, намертво зажатым под мышкой портфелем. Вылез, внимательно всмотрелся в пространство. Постоял, подумал. И, с каждым шагом заново приноравливаясь к гравитации, двинулся вслед за остальными в сторону коттеджей.

Надя подбежала к огромной деревянной катушке из-под кабеля, под блином которой, как под зонтом, стоял Фима.

– Здравствуй, Надя.

– Привет, бр-р-ратан.

Обняла его по-медвежьи: качнулась всем корпусом, навалилась, оттопырив локти.

– Бог с тобой, Надежда. В зоопарк тебя заберут.

Маршрутка уехала. Последняя на сегодня. Обратно придется топать пешком до трассы – по лунным загаженным пустырям в сторону плоского бетонного хребта, осыпанного редкими пупырями фонарей и силуэтами торговых палаток. Фима любил такие ландшафты.

– Спасибо, Фимочка, что позвал. Я уж и не надеялась.

– Обещал ведь. У нас принято слово держать.

– Говорил – впятером ходите. Краску взял?

Фима указал взглядом на стоявший возле него полиэтиленовый пакет:

– Взял. Другие не смогли сегодня. Вдвоем пойдем.

– Почему не смогли?

– Что за допрос? Ты не в школу милиции поступаешь.

– Я? Я ж и так спецагент! Видишь, вот, – оттопырила пуговицу на джинсах. – С виду просто пуговка, а нажму – тут же парашютисты с неба, голос президента в мегаваттных динамиках: “Кто там нашу Надю обижает?” Показать, как действует?

Провожая взглядом качающуюся фигуру, только что проплывшую мимо, Фима рассеянно улыбнулся. Надя пнула валявшийся под ногой камешек и будто вдогонку ему, этому камешку, сказала:

– Папа тоже пить начал.

Лицо у Фимы застыло.

– Который час? – он решил сделать вид, что не расслышал.

– Ему тоже тяжело.

Не сдержался:

– Почему “тоже”? Мне нормально. Как всегда. Не пойму, чего он вдруг… Раньше не пил, кажется? Сколько его помню – иногда ведь захаживал к нам – ни разу во хмелю его не видел. Который час?

Взяла за руку, сжала легонько:

– Фим…

Сердце у Ефима заторопилось. Оборвал ее:

– Ты не лезь, ладно?

– Извини, не лезу.

– Это он тебя просил?

– Что ты, Фима. Я же говорила: он не знает, что мы видимся.

Резанул рукой, показал: все, закрыта тема. Но тут же сам продолжил:

– Жил до сих пор, слава богу, без него – и дальше хочу.

Зря позвал ее. Пожалел, что позвал.

Будто угадав его мысль, Надя сказала виновато:

– Больше не буду. Замяли?

Встала на катушку рядом с Фимой, посмотрела на огни Шанс-Бурга.

В бледных пальцах прожекторов – углы заборов, ломтики стен, вычурные дизайнерские загогулины. Красные зрачки над ними: подъемные краны – любуются тем, что вырастили за день. Пара отстроенных игровых комплексов на восточной окраине пылала иллюминацией. То прокатится в ночном небе морская волна, разобьется, рассыплется монетами, то выстроится из падающих в кучу лучей и тут же погаснет огромная пирамида, а на ее месте пробегут в торопливом хороводе похожие на котят сфинксы. Вспыхнет на подоле пляшущего неба ослепительный зеленый репейник, расплющится, превратится в колесо рулетки и завертится, побежит. И луна – как слетевший с этого колеса, закатившийся под стол шарик.