Луна двадцати рук (сборник)

— Само собой, глаз не сомкнул.

— И я тоже.

Они вошли в лифт.

— Сколько же нас? — спросил Стив.

— Около трех тысяч.

— Гм… А мест всего сорок пять. Вот увидишь, я… всех и вся разнесу.

Билл Вудрод, казалось, пропустил мимо ушей последние слова Стива.

— Скажи, пожалуйста, ты хорошо подготовился?

— Не очень. Знаешь, голова какая-то пустая. Мне кажется, я все позабыл, даже самые простые вещи.

— Все нервы, — заметил Билл. — Не волнуйся, старина, ты отлично сдашь экзамены.

— А ты? Ты занимался?

— Немножко. Надеюсь не провалиться.

Стив в ответ что-то промычал. Билл высморкался и больше не проронил ни слова. Оба молчали до той минуты, пока лифт с легким скрипом остановился и автоматически открылась дверца из светонепроницаемого стекла.

— Желаю удачи, Стив.

— И тебе тоже.

Билл пошел направо, Стив — налево. Прежде чем войти в главную аудиторию, надо было выполнить у окошек некоторые формальности: представить документы, удостоверить свою личность, пройти жеребьевку на место в аудитории.

Стив стал в очередь у окошка с буквой Г и увидел Билли у другого окна с буквой В.

Стив закурил сигарету. Пальцы его нервно барабанили по медной обшивке колонны. Его поташнивало. Скорей бы, скорей. Глубокое уныние овладело им.

У входа в аудиторию по жеребьевке ему достался стол под номером 209. Служитель провел его на место.

Стол номер 209 стоял в глубине, неподалеку от одного из боковых пилястров. Ничего не скажешь, место неплохое. Но ведь у Стива не было с собой ни учебников, ни шпаргалок, куда можно заглянуть в нужный момент. К тому же он отлично знал, что ни списывать, ни переговариваться со своими коллегами не положено. И все же задние ряды были предпочтительнее, хотя бы с психологической точки зрения.

Стив сел. Несколько минут он осматривался, внимательно изучая лица своих соперников. Направо от него лежала стопка билетов. Он твердо усвоил правило: к билетам строго-настрого запрещено прикасаться до тех пор, пока не прозвучит звонок. Внимание Стива привлекла узкая щель на краю стола. Через эту щель Стив должен был опустить в ящик под крышкой стола работу, на которую отводилось не более получаса. От спинки привинченного к полу стула тянулся изогнутый стержень с миниатюрной телекамерой и микрофоном. В дальней уединенной комнате Политехнического Экзаменационного Центра невидимые наблюдатели будут следить за каждым его движением, прислушиваться к каждому его слову. Может, они уже сейчас подглядывают за ним. Стив поправил воротничок рубашки.

Стараясь сохранить самообладание, он закурил сигарету. На пустой желудок дым казался горьковатым, вызывал отвращение. Он посмотрел на электрические часы, встроенные в стол, и проверил по ним своп. Потом стал терпеливо дожидаться, пока все соискатели рассядутся по местам.

Из динамика в центре потолка раздался голос, прозвучавший на всю аудиторию. Обычные поучения: сдать все книги и заметки, не общаться с другими экзаменующимися, по истечении положенного срока опустить выполненное задание в ящик.

Входная дверь захлопнулась со зловещим скрипом. Прозвучал звонок.

Стив взял первый билет.

Вопрос. «Небольшая стеклянная трубка упала на землю и разбилась на три осколка. Вычислить вероятность, что из этих осколков можно будет построить треугольник».

Стив улыбнулся. Теория вероятностей — его конек. Он рьяно принялся за работу и путем алгебраических вычислений быстро нашел ответ. Поглядел на часы. В его распоряжении еще двенадцать минут. Может быть, удастся найти и геометрическое решение. Он начертил равносторонний треугольник и с помощью известной теоремы, пустив в ход ряд блестящих построений, решил задачу. Результаты обоих способов совпадали. Вероятность составляла 0,25.

Он опустил решение в ящик и стал ждать. Оставалось еще четыре минуты. Можно немного успокоиться.

Снова зазвенел звонок. Стив взял второй билет и ему стало не по себе: требовалось вычислить орбиту вокруг Юпитера для звездолета, прилетающего с Марса (следовали данные).

Стив растерялся. Он не знал с чего начать. Пытался применять некоторые формулы, но не был уверен в их правильности. Он отлично понимал, что идет ошибочным путем. Месяц назад ему попалась аналогичная задача, тогда он удачно применил простейшую формулу. Теперь он ее начисто позабыл. Холодный нот выступил у него на лбу и щеках$7

Стив снова отчаянно напряг память. Эта проклятая формула совсем выскочила из головы. Полчаса прошли в бесплодных усилиях. Когда прозвучал звонок, Стив опустил в щель работу с бесчисленными исправлениями и помарками.

Третий билет был удивительно прост, и Стив воспрянул духом. Речь шла о применении теоремы Стокса для взятия интеграла от векторной функции по замкнутому контуру. Что и говорить, задача несложная, удивительно ясная, в некотором отношении даже блестящая благодаря изяществу формулировки.

При виде четвертого билета он почувствовал раздражение.

«Допустим, что для пассажира элилайнера теоретическая вероятность несчастного случая равна 0,001. Браун потерпел аварию, его взял на борт Смит, чтобы доставить в больницу. Определить вероятность новой аварии во время полета (экзаменующийся должен помнить, что на одном и том же корабле вероятность несчастного случая для обоих пассажиров различна: для Смита она составляет 0,001, для Брауна — две аварии в один день — 0,001Х0,001 =0,000001)».

Право же, эти умники из Центра совсем спятили. Бывают ли более идиотские вопросы? Стив внимательно перечитал билет. Глухая ярость закипела в нем. «Свиньи!» — пробормотал он и тут же прикрыл рот рукой, словно хотел поймать неосторожно вырвавшееся слово. А может, его не слышали, может, микрофон не так уж чувствителен? «Свиньи, — снова подумал он, — разжиревшие свиньи!» Несомненно, этот вопрос-самая настоящая лопушка. Другой завяз бы в ней по уши, только не он, Стив Гилмор! В этом разделе математики он чувствует себя как рыба в воде. Стив взял перо и без колебания написал: «Вопрос порочен по форме и по существу. Оба пассажира подвергаются одинаковой опасности, ибо вопреки условию задачи вероятность того, что Браун вторично попадет в аварию, все еще остается равной 0,001, поскольку первое событие уже произошло».

О, за такой ответ ему наверняка присудят лишних пятьдесят баллов! Он опустил работу в ящик и, довольный, потер руки. В общем экзамен принимает весьма благоприятный для него оборот. Теперь в его распоряжении почти двадцать минут, можно и передохнуть немного.

Бесстрастный голос из динамика заставил Стива подскочить.

— Кандидат 176, выйдите из аудитории!

Послышалось взволнованное перешептывание. Из-за стола под номером 176 поднялся смертельно бледный человек. Его лицо было искажено судорогой. Он огляделся вокруг, словно бросая вызов устремленным на него глазам, и пытался даже изобразить на лице некое подобие улыбки, все еще не решаясь отойти от стола.

— Кандидат 176! — повторил голос из динамика. — Вы нарушили пункт 19 Устава. Прошу вас удалиться!

Одним меньше, отметил про себя Стив. Но о чем же думал этот оболтус? Хорош гусь! Вытащил шпаргалку и полагал, что этого никто не заметит. Уж, конечно, он старался выжать из себя все, что мог, и вот не повезло.

Низко опустив голову, изгнанный соискатель удалился из аудитории.

Стив предался размышлениям о технократии. Конечно, испытания, которым их подвергали, были бесчеловечны, но, может быть, такая мера в чем-то и разумна. Скорее всего, именно так и надо, чтобы основу общества составляли люди, достоинства и пригодность которых проверялись бы самыми жесткими и испытанными средствами.

Во время оно человеческое общество было крайне неорганизованно, на руководящие посты назначали самых неопытных, в то время как люди высокого интеллекта всю свою жизнь могли занимать весьма жалкое положение. Так во всяком случае было написано в учебниках. В двадцатом веке все еще процветал варварский строй. У власти стояли не техники-специалисты, а политиканы; эта порода людей, страдающих манией величия и излишней горячностью, исчезла с наступлением эры кибернетики и абсолютной технократии. Стив был человеком практическим. История его мало интересовала, но эти вопросы он знал хорошо. Знал, что в последующие два столетия машины обрекли человека на роль простого оператора. То была эпоха одичания и крайнего упадка. Но потом те же кибернетики нашли выход из создавшегося положения и изъяли из обращения все автоматы, вернув человеку попранное достоинство и радость созидания. Так по крайней мере Стива обучали в школе. На этом книги по истории кончались. Все решительно.

Стив даже не понимал толком, что так ценно в этой абсолютной технократии. Он знал лишь одно — абсолютная технократия считается настоящим благом для всего человечества. Он рос в религиозном почитании социальных законов, принимая их с той же непосредственностью, с какой в детстве учатся говорить. Конечно, он не из тех, кто прислушивается к болтовне уклонистов, людей оголтелых и не очень-то любящих работать; послушать их, так упразднение роботов — это откровенное насилие руководящего класса, неопытного, недостойного стоять у власти деспота.

Но кибернетики не могут ошибаться. Ведь в их распоряжении Руне, этот электронный мозг-гигант, занимающий под землей площадь в девять квадратных километров, так что затевать с ними спор бесполезно. Руне решает все вопросы: от регулирования цен па масло до закрытия любого завода; от создания новых жилых кварталов до составления учебных программ. И уж если эта уникальная машина два столетия назад благословила уничтожение роботов, значит, быть по сему, и мера эта не только справедлива, но и неизбежна.

Зазвенел звонок, положив конец размышлениям Стива. Он взял пятый билет.

Двадцать девять минут ушло на решение задачи по топологии. В полученном результате Стив не был уверен, но проверить вычисления уже не оставалось времени. Внезапно он ощутил приступ слабости — сказались бессонная ночь, нервное возбуждение и огромное умственное напряжение. Он чувствовал себя совершенно разбитым и вынужден был мобилизовать буквально все свои силы, каждую минуту ожидая, что вот-вот сорвется.

Следующий билет поразил его как удар грома. Нельзя сказать, чтобы у него было особое влечение к гиперболической геометрии. Впрочем, задача не представляла особой трудности. Речь шла о том, чтобы перевести любую (по выбору экзаменующегося) теорему из евклидовой геометрии в неевклидову. Он выбрал самую простую теорему и взялся за нее, движимый отчаянием, и когда опускал решение в ящик, то был весь в поту.

А где-то, в тайниках его души, уже возникали счастливая Мэрилин и веселый сынишка. Цветущий сад. Огромный дом. Светлое будущее.

Последний, седьмой билет. Он вскрыл конверт с той боязливой медлительностью, с какой разряжают мины.

Проклятие! Этот орешек ему не но зубам. Мысли у него путались, неудержимая дрожь пробирала с головы до ног, и внезапно его охватило безумное желание взвыть. С трудом сдержавшись, он заставил себя перечитать билет: «Применяя правила построения тензора по Риману, выразите теорию касательного магнитного поля Максвелла в терминах теории относительности Эйнштейна».

Что им от него нужно? Чего они хотят от бедного маленького человека? Стив ощущал трепет жертвы перед палачом. Трепет отчаяния. Потом инстинктивное чувство самозащиты повергло его в состояние полного безразличия. Теперь он был здесь совсем чужим. Экзамены словно его и не касались. В каком-то трансе Стив сплошь исписал три листа формулами, выложил все свои знания по заданному вопросу. Он был очень далек от правильного решения задачи, но ему хотелось показать (хотя бы таким способом), что он не какойнибудь неуч.

Трижды прозвучал звонок, возвещая об окончании экзамена.

Прошло четыре дня. Двери главного корпуса Политехнического Экзаменационного Центра были еще закрыты. Люди терпеливо ждали, когда объявят результаты конкурса. Одни стояли у колонн при входе, другие толпились на лестнице или разгуливали по аллеям парка.

— Отчего не открывают двери? — сказала Мэрилин.

Стив промолчал. У него было мрачное, озабоченное лицо. Еще бы! Всего сорок пять вакантных мест, а желающих три тысячи. Время от времени он пытался улыбнуться жене, по глаза его не смеялись и, казалось, из них вот-вот брызнут слезы.

Все эти четыре дня неотвязная мысль не давала Стиву покоя. Ученые-кибернетики — самая могущественная общественная группа, элита социального строя… Но одно обстоятельство никак не укладывалось у пего в голове, и никто не умел ему толком разъяснить. Там, внизу, где обреталась вычислительная машина Руне… что там делают кибернетики? Питают гигантский электронный мозг, наблюдают за машиной или всего лишь находятся у нее в услужении? Ведь Руне принимает все решения самостоятельно. Так-то оно так, но Руне сама — детище инженеров. Стив ничего не понимал. Он никак не мог разобраться, кому же принадлежит верховная власть над миром — человеку или машине? Вопрос этот, по существу, был бессмысленным. Получался какой-то заколдованный круг, и имя его — технократия. Абсолютная технократия.

И еще одна мысль червем точила Стива, мысль уклониста. Он никак не мог отделаться от нее. Роботы. Почему вот уже на протяжении двух столетий они занимают хранилища и бездействуют? Так решили кибернетики. Но, позвольте: ведь существует Руне! Всемогущая Руне!

Нелепое, безумное сомнение пронзило его мозг. Социальный строй, порядок обучения, всю эту сложную систему испытаний, конкурсов, пристрастие к точным паукам, отвлеченность мышления, математические формулировки для каждого вида работ… Кто хотел этого? Руне, все та же Руне!

Эта мысль озарила его как молния. Он представил себе мир, каким он был свыше двухсот лет назад. Люди тогда обленились, довольные, что создали автоматы, решительно во всем схожие с человеком. У них были металлические руки и ноги. И механическое мышление. Возможно, речь шла о мечте, о неосознанном желании ученых перенести на машины образ и подобие человека, внушить им стремление поступать, как люди, а потом наслаждаться мелкой и злобной радостью, видя, как на самых простых работах заняты совершеннейшие механизмы.

А теперь? Теперь человек уже не повелевает. Вся власть у Руне, величайшая, неотъемлемая, и она еще домогается… Смелее, Стив! Еще немного, и ты докопаешься до истины. Руне — машина, и эта машина борется, охваченная честолюбивыми помыслами сделать людей похожими на себя. В этом вся сущность технократии; тайна нелепых экзаменов теперь ясна. Руне жаждет возмездия. На протяжении двух веков она постепенно превращает людей в чудовищные счетные машины и наслаждается, наслаждается…

Двери распахнулись. Три тысячи страждущих хлынули в холл и бросились к доскам, на которых были вывешены результаты экзаменов.

Стив, энергично работая локтями, протиснулся вперед. Он поднял Мэрилин над толпой. Вокруг раздавались проклятия, кипела глухая злоба тех, кто провалился на конкурсе. Слышались взволнованные выкрики. Кое-кто удалялся, ликуя.

Мэрилин обернулась. Она сделала знак, чтобы Стив опустил ее на землю. Он так и впился в нее глазами. Она кивнула ему утвердительно и прижалась к его груди.

— Да, — прошептала она. — Сорок четвертый.

— Мэрилин, Мэрилин, ты хорошо видела?

— Да, да, Стив, ты сорок четвертый.

Так, значит, он победил. Каким-то чудом, но победил. Стив почти выбежал из здания, таща за руку Мэрилин. Да, он победил! Каким же глупцом он был, что четыре дня мучился мыслями, недостойными благонамеренного гражданина. Хорошая система. Отличная. Что зря говорить, она оправдала себя. Каждый может пробить дорогу в жизни, надо лишь уметь показать другим свои способности, свои достоинства. И разве это не всецело заслуга технократии?

И счастливчик Стив Гилмор улыбался. С работой ассенизатора покончено. Место подметальщика улиц второго разряда теперь за ним.

ЛИНО АЛЬДАНИ

ШАХТА

— Иди сюда, 238.

Мой друг не отвечает. Освещенный солнцем, он продолжает неподвижно лежать с закрытыми глазами, и вся его поза свидетельствует о полной отрешенности. Это, действительно, трогательное зрелище, особенно если учесть, что снаружи страшный холод: зуб на зуб не попадает.

— Эй, 238! Уйди оттуда, простудишься!

На минуту ему удается заставить меня поверить, что он спит. Но вот я вижу, как он неуклюже поднимается, зевает, потягивается, словно после долгого сладкого сна, и, покачиваясь, идет. Сильный толчок в дверь, порыв ледяного ветра — и на пороге появляется 238.

— Термическая установка что-то барахлит, — говорю я безразличным тоном. — Взгляни и постарайся найти повреждение, не то мы рискуем замерзнуть ночью.

Никогда еще я не бывал на такой холодной планете… Она словно морозильник. Правда, бывает и хуже. Я слышал, что на некоторых планетах вообще одни только льдины и скалы, словно из стекла. На мой взгляд, эта область Вселенной слишком холодна. Я не стал бы ссылать сюда и самых опасных политических преступников. Здесь такой холод, что даже мысли в голове замерзают. Не могу понять, как это 238 удается лежать на открытом воздухе и не простужаться.

— Послушай, — говорю я ему, — иди сюда, давай поболтаем немного.

238 кладет инструменты, закрывает шторку термоустановки. Он молодчина, этот 238! Ему достаточно взглянуть разок, и он тут же находит повреждение. Жаль только, что он молчалив, всегда ровен и не способен раздражаться. А я как раз хотел бы с кем-нибудь поссориться: ничего другого не остается, чтобы преодолеть скуку. Но 238 не поймаешь на удочку, он всегда безмятежен, он не обижается, даже когда я называю его только номером.

— Объясни мне, — спрашиваю я с некоторой иронией, — тебе и в самом деле правится лежать на этой куче камней?

— Вовсе нет.

— Тогда почему же ты это делаешь?

— Так проще. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, будто я дома. Но солнце здесь словно больное. Даже в полдень не греет…

Я прекрасно его понимаю. Ностальгия, пожалуй, самое тяжелое чувство. Мы находимся здесь вдвоем уже целую вечность и страшно мучаемся. И что за работа у нас?! Это, бесспорно, самая неблагодарная и самая неприятная работа из всех, какие только существуют. Говорят, что она нужна; должен же кто-то выполнять и эту работу.

— Ну да, мы ведь ветераны, черт возьми! Мы такие неудачники и бедняки, что, верно, согласились бы и на работу похуже.

238 недоверчиво смотрит на меня.

— Смелее, — говорю я ему, — еще какая-нибудь сотня дежурств, и нас сменят. Мы вернемся домой, 238. И если только кто-нибудь осмелится при мне произнести название этой грязной планеты, клянусь, я убью его! Я завербовался сюда в последний раз!

— В прошлый раз ты твердил то же самое, а потом дал уговорить себя…

— Нет, на этот раз, действительно, все. Я обещал жене.

— Ну да! Я тоже давал такое обещание. Но когда я дома, разве я могу содержать семью? Сама жена заставит меня снова согласиться, как только кончатся деньги. Послушай меня, друг. Жизнь становится все труднее и труднее, особенно для нас, для тех, кто прошел две войны и у кого не было ни времени, ни случая сделать карьеру…

— Перестань? — приказываю я раздраженно. — Не говори о войне, если не хочешь, чтобы я размозжил тебе голову. Я потерял там руку! Я, конечно, не был в числе тех фанатиков, что пошли на войну добровольцами. Ты скажешь, что многие вернулись домой в более плачевном состоянии, чем я. Согласен. Мы не говорим и о тех, кто заплатил своей шкурой и вовсе не вернулся. Как бы там ни было, никто и не подумал вознаградить меня за мою руку. Знаешь, что мне сказали, когда я вернулся? «Спасибо, — сказали мне, — ты исполнил свой долг». И еще наговорили много громких фраз. Но когда я стал искать работу, работы не было…

— Послушай-ка меня, товарищ по несчастью. Твою историю я знаю наизусть, ты мне ее рассказывал сто раз. А, кроме того, она не так уж оригинальна, потому что моя история, если забыть о руке, чертовски похожа на твою. И что толку от брани? Для нас, ветеранов, другого выхода не было. Либо подохнуть с голоду, либо снова отправиться сюда. Знаешь, что я тебе скажу? Мы еще счастливчики, потому что у нас железное здоровье. Не всем удается выдержать большие ускорения, не всем удается приспособиться к иным условиям. Все это мы поняли во время войны, помни об этом!

Иногда 238 страшно действует мне на нервы. Если бы я сказал, что он неженка или подхалим, то солгал бы. Я его хорошо знаю, черт возьми! Однако роль покорного фаталиста, которую он на себя напускает, бесит меня. Он протяжно зевает, потом бросает взгляд па стену, где висят электрические часы.

— Пора, — говорит он, — пойду посмотрю на проклятое быдло.

Я вижу, как он тщательно проверяет пистолет-дезинтегратор, поправляет его па поясе.

— Сегодня утром я заметил на одной цепи следы напильника, — говорит он.

— Ты обыскал их бараки? — с беспокойством спросил я.

— Да, но напильника не нашел. Однако я заменил это звено цепи…

— Правильно сделал. Попозже осмотрим всю шахту. Они могли спрятать напильник под землей, в штольне, и, должно быть, пытались распилить цепь во время работы. Нужно за ними следить, 238. Это может стоить нам жизни.

Он бормочет что-то невнятное, потом уходит. Сегодня его очередь дежурить. Я отхожу от окна. Через несколько минут они выйдут из бараков гуськом, прикованные друг к другу цепью. 238 поведет их в шахту, где они до самого вечера будут работать: добывать горючее, необходимое для наших космических кораблей. Они пройдут мимо, но я не хочу их видеть. Я вынужден был терпеть их вчера с утра до вечера, и завтра снова, когда наступит мое дежурство, я должен буду мириться с их присутствием. Вот они! Я отворачиваюсь и делаю все возможное, только бы не слышать звона цепей и шарканья ног по каменистой почве. Я дал себе зарок, что я здесь в последний раз. Четыре года войны, чтобы завоевать и покорить отвратительных туземцев, и еще пятнадцать лет, чтобы колонизировать их мерзкую планету. Хватит! Уж лучше подохнуть с голоду дома, чем вернуться сюда.