Помоги проекту - поделись книгой:
– Вы сумасшедший. Сейчас же идите. Норма, оставь мистера Кравцова в покое.
– В восемь часов будет пресс-конференция, миссис Хемптон, – сказал Кравцов.
– Почему в восемь? Назначена на шесть.
– Перенесли на восемь.
Кравцов кивнул и пошел к двери. Он распахнул дверь и столкнулся с Али-Овсадом.
– Осторожно, эй! – сказал старый мастер; он держал в руках заварной чайник в розовых цветочках. – Я так и знал, что ты здесь. Иди, кушай, – проговорил он строго. – Голодный ходишь-бродишь, совсем кушать забыл.
– Иду, иду. – Кравцов, улыбаясь, зашагал по коридору. От голода его слегка поташнивало.
Али-Овсад вошел в каюту Уилла, искоса глянул на Норму, поставил чайник на стол.
– Пей чай, инглиз, – сказал он. – Я сам заварил, хороший чай, азербайджанский. Такого нигде нет.
19
Косматая шапка туч накрыла океан. Свежел ветер, сгущалась вечерняя синь. На «Фукуока-мару» зажглись якорные огни. Покачивало.
У входа в салон, в котором должна была состояться пресс-конференция, Кравцова придержал за локоть румяный молодой человек.
– Товарищ Кравцов, – сказал он, дружелюбно глядя серыми улыбчивыми глазами. – Неуловимый товарищ Кравцов, разрешите представиться: Оловянников, спецкор «Известий».
– Очень рад. – Кравцов пожал ему руку.
– Вчера не хотел беспокоить, а сегодня утром пытался поймать вас за фалды, но вы бежали со страшной силой. Будучи вежливым человеком, вы мне кинули английское извинение…
– Это были вы? – Кравцов усмехнулся. – Извините, товарищ Оловянников. На сей раз – по-русски.
– Охотно, Александр Витальевич. Возможно, вам небезынтересно будет узнать, что перед отлетом из Москвы я звонил вашей жене…
– Вы звонили Марине?!
– Я звонил Марине и заключил из ее слов, что она прекрасно к вам относится.
– Что еще она говорила? – вскричал Кравцов, проникаясь горячей симпатией к улыбчивому спецкору.
– Говорила, что очень вас ждет. Что дома все в порядке, что ваш Вовка – разбойник и все больше напоминает характером своего папку…
Кравцов засмеялся и принялся трясти руку Оловянникова.
– Как вас зовут? – спросил он.
– Лев Григорьевич. Если хотите, можно без отчества. Мама ваша здорова, она тоже просила передать привет и что ждет. С Вовкой поговорить не удалось – он спал младенческим сном. Марина просила захватить для вас журналы на испанском, но я, к сожалению, спешил в аэропорт…
– Большущее вам спасибо. Лев Григорьевич!
– Не за что.
Они вошли в салон и сели рядом на диванчике возле стены.
В ожидании начала мировая пресса шумно переговаривалась, курила, смеялась. Норма Хемптон загнала в угол Штамма и, потрясая львиной гривой и блокнотом, извлекала из австрийца какие-то сведения. Али-Овсад, принарядившийся, в синем костюме с орденами, подошел к Кравцову и сел рядом, заставив потесниться его соседей. Кравцов познакомил его с Оловянниковым, и Али-Овсад сразу начал рассказывать спецкору о своих давних и сложных отношениях с прессой.
– Про меня очень много писали, – степенно текла его речь. – Всегда писали: мастер Али-Овсад стоит на буровой вышке. Я читал, думал: разве Али-Овсад всегда стоит на буровой вышке? У Али-Овсада семья есть, брат есть – агроном, виноград очень хорошо знает, сыновья есть. Почему надо всегда писать, что мастер Али-Овсад стоит на буровой-муровой?
– Вы правы, Али-Овсад, – посмеиваясь, сказал Оловянников. – Узнаю нашу газетную братию. Мастера превращать человека в памятник…
– Ай, молодец, правильно сказал! – Али-Овсад поднял узловатый палец. – Человека – в памятник. Зачем такие слова писать? Других слов – нету?
– Есть, Али-Овсад. Это самое трудное – найти другие, настоящие слова. В спешке не всегда удается…
– А ты не спеши. Если каждый будет свою работу спешить – работа плакать будет.
В салон вошли Токунага, Морозов, Брамулья и два незнакомых Кравцову человека. Они прошли за председательский стол, сели. Разговоры в салоне стихли.
Поднялся Токунага. Замигали вспышки «блицев». В притихшем салоне раздался высокий голос японца:
– Господа журналисты, от имени президиума МГГ я имею честь открыть пресс-конференцию. Оговорюсь сразу, что пока мы можем сообщить вам только самые первоначальные сведения и некоторые предположения, которые, – я подчеркиваю это, господа, – ни в какой мере не претендуют на абсолютную истинность и нуждаются в многократной проверке.
Два переводчика переводили гладкую, несколько церемонную речь японца на русский и английский языки.
– Итак, что произошло? – продолжал Токунага. – Шесть лет назад на глубине сорока двух километров от уровня океана было приостановлено бурение сверхглубокой скважины. Долото перестало дробить породу, а подъем труб оказался невозможным по необъяснимой причине. Вы помните, господа, споры и гипотезы того времени? Мы тогда установили международный график дежурств у скважины – и не напрасно. Теперь, на шестом году, произошло новое, более серьезное событие. Предварительно напомню, что скважина бурилась в дне глубоководного желоба – там, где, по нашим расчетам, толщина земной коры значительно меньше. Вышла ли скважина в глубинную трещину, растревожило ли плазменное бурение нижележащие слои – неизвестно. Можно предположить, что Черный столб – это вещество глубочайших недр, находившееся в пластичном состоянии под действием огромного давления; оно нашло где-то слабое место и поднялось вверх, ближе к границам коры. Встретив на своем пути скважину, оно начало медленно, а потом быстрее и быстрее подниматься наружу. Кто-то довольно удачно сравнил это с выдавливанием зубной пасты из тюбика. Вещество, как вы знаете, выдавило из скважины колонну труб и, значительно расширив скважину, продолжает столбом подниматься вверх, несколько отклоняясь к западу. Химический состав и физическая структура столба пока неизвестны. Видите ли, господа, многие ученые считают, что таблица Менделеева верна только для обычных давлений и температур. А на больших глубинах, где действуют чудовищные давления и высочайшие температуры, строение электронных оболочек атомов изменяется: в них как бы вдавливаются орбиты электронов. А еще глубже электронные оболочки атомов смешиваются. Там все элементы приобретают совершенно новые свойства. Там нет железа, нет фосфора, нет урана, нет йода, нет никаких элементов, а только некое универсальное вещество металлического характера. Так мы полагаем. Вы, вероятно, знаете, что храбрая попытка получить образец вещества столба, к сожалению, не удалась. Бесспорно одно: это вещество обладает особыми свойствами…
20
Было уже за полночь, когда Кравцов вышел из прокуренного салона. Болела голова, поламывало спину. Зайти бы к врачу, какую-нибудь таблетку проглотить. Да разве разыщешь в этом плавучем городе санчасть?..
Али-Овсад и Оловянников потерялись где-то в толпе корреспондентов, ринувшихся после окончания пресс-конференции к радиорубке.
Кравцов не совсем представлял себе, в каком коридоре находится его каюта. Он спустился по первому попавшемуся трапу. Опять пустой коридор, устланный джутовой дорожкой. Двери, двери. А номера кают – четные. Надо перейти на другой борт. Вообще надо разобраться на «Фукуока-мару», где что. Кажется, не день и не два придется здесь прожить.
Еле передвигая ноги от усталости, он брел по коридору, и в голове вертелся навязчивый мотивчик: «Позарастали стежки-дорожки… где проходили милого ножки…»
Где-то впереди прозвучал обрывок разговора по-английски, раздался взрыв смеха. Потом послышались меланхолические звуки банджо. Распахнулась дверь одной из кают, в коридор вышли коренастый техасец (его голова была повязана пестрой косынкой) и еще двое – монтажники из бригады Паркинсона. Они были сильно навеселе.
– А, инженер! – воскликнул малый в косынке. – Ну что вы там навыдумывали с учеными джентльменами?
– Пока ничего не придумали, – устало ответил Кравцов.
– Выходит, зря денежки вам платят!
Кравцов посмотрел на красное, возбужденное лицо техасца и молча двинулся дальше, но тут один из монтажников остановил его.
– Минуточку, сэр. Вот Флетчер, – он мотнул головой на техасца, – интересуется, не упадет ли этот проклятый столб на Америку. У него, сэр, полно родственников в Америке, и он беспокоится…
– Пусть он напишет им, чтобы они поставили над домами подпорки, – сказал Кравцов.
Монтажники покатились со смеху. Из соседней каюты выглянул Джим Паркинсон со своим банджо. Он кивнул Кравцову и сказал:
– Иди-ка спать, Флетчер.
– Я бы пошел, – ухмыльнулся техасец, – да вот беда: боюсь пожелтеть во сне…
Снова взрыв хохота.
Кравцов, морщась от головной боли, поплелся по коридору дальше.
«Позарастали стежки-дорожки… Где проходили… дикие кошки…»
Он свернул в поперечный коридор и чуть не носом к носу столкнулся с Али-Овсадом.
– Ай балам, ты куда идешь? Я там был, там не наша улица. Такой большой пароход – надо на углу милиционера ставить.
– Действительно… А куда этот трап ведет?
Они поднялись по трапу и оказались на верхней палубе. Здесь было понятнее. Они прошли на спардек и уселись, вернее улеглись, в шезлонгах.
Судно покачивалось, поскрипывало. В свете топовых огней было видно, как низко-низко плыли смутные облака.
– Дождь будет, – сказал Али-Овсад.
Кравцов, глубоко вдыхая ночную прохладу, смотрел на тучи, беспрерывно бегущие над судном.
«Что за чепуху нес этот Флетчер? – подумал он. – Боюсь пожелтеть во сне
– что это значит?»
– Саша, – сказал Али-Овсад. – Помнишь, толстый журналист что спросил? Бог обиделся на бурильщиков и послал Черный столб.
Кравцов улыбнулся, вспомнив вопрос корреспондента «Крисчен сенчури» – не является ли столб божьим знамением? – и ответ Току наги, попросившего, ввиду отсутствия серьезных доказательств существования богов и ограниченности времени, задавать вопросы по существу.
– Такой хорошо одетый, на министра похож, а не знает, что бога нет. – Али-Овсад поцокал языком. – А я думал, он культурный.
– Разные люди бывают, Али-Овсад. Вот ваш друг Брамулья тоже имеет привычку обращаться к господу-богу.
– Э! Просто так, привык. Саша, я не совсем понял, зачем япон про Хиросиму вспомнил?
– Про Хиросиму? Ну, этот, в пестрой рубашке, из «Нью-Йорк пост», кажется, спросил, откуда вообще берется энергия. Что-то в этом роде. Токунага и ответил, что, по Эйнштейну, энергия равна произведению массы на квадрат скорости света в пустоте и, значит, в одном грамме любого вещества дремлет скрытая энергия – кажется, двадцать с лишним триллионов калорий. Она может проявиться как угодно. И тут он добавил, что с частичным проявлением этой энергии они, японцы, познакомились в Хиросиме…
Кравцов умолк. Странная фраза Флетчера – «боюсь пожелтеть» – снова вспомнилась ему, и вдруг он понял ее смысл. Понял и помрачнел.
Звякнула дверная ручка. Слева возник освещенный овал. Из внутренних помещений вышли на спардек несколько человек; они громко переговаривались, смеялись, чиркали зажигалками. Один из них подошел к шезлонгам Кравцова и Али-Овсада.
– Вот вы где, – сказал он. Это был Оловянников. – Недурно устроились. – Он тоже бросился в шезлонг и потянулся. – Черт его знает, что в редакцию передавать, – пожаловался он. – Смутно, смутно все… С трудом пробился к Морозову, просил написать хоть несколько слов для «Известий», – нет, отказался. Преждевременно… Александр Витальевич, вы что-нибудь знаете о теории единого поля?
– Знаю только, что ее еще нет. К чему это вы?
– Морозов вскользь упоминал; у него какие-то свои взгляды… Представляю себе магнетизм. Могу с некоторым умственным напряжением представить гравитационное поле. Но что за поле возникло вокруг Черного столба? Что за горизонтально действующее притяжение?
– Все это связано, – сказал Кравцов. – Нужна теория, объединяющая все теории полей. Вот, как раньше была теория эфира, – и все, и ведь казалась незыблемой… Верю, что скоро появится теория единого поля.
– Я тоже, – откликнулся Оловянников. – А то разнобой страшный… Знаете, что очень тревожит Морозова?
– Что?
– Ионосфера. Скоро, он говорит, столб достигнет ионосферы, и еще что-то хотел сказать, но переглянулся с Токунагой и замолчал. Что может быть, по-вашему?
Кравцов пожал плечами.
– Удивительное дело, – сказал он. – В некоторых космических проблемах мы разбираемся лучше, чем в недрах собственной планеты. Наша скважина – меньше одного процента пути к центру Земли, а уже напоролись на такое явление… Не знаем, ни черта не знаем, что у нас под ногами… – Он помолчал и добавил, поднимаясь: – Но мы все равно узнаем. Наша скважина – это только начало.
21
Кравцова разбудил гулкий пушечный выстрел. Он бросился к иллюминатору. Темное небо было сплошь в грозовых тучах. Сверкнула молния, снова загрохотал протяжный громовой раскат. Стакан на полочке умывальника, медные колечки портьер отозвались тоненьким дребезжанием.
Кравцов поспешно оделся и побежал на спардек. У борта, обращенного к плоту, толпились люди. Они тревожно переговаривались, и раскаты грома то и дело покрывали их слова.
Обычно в это время над океаном сияло голубое утро, но теперь было похоже, что стоит глухая полночь. Казалось, все тучи мира тянулись к Черному столбу. Пучки молний вырывались из туч, били в столб, только в столб, и небо раскалывалось от нараставшего грохота.
Фантастическое зрелище! Вспышки молний освещали неспокойный океан, и он казался светлее низкого сумрачного неба, и на горизонте белые клинки вели дьявольскую дуэль у столба, окутанного паром.
Хлынул ливень.
Кравцов увидел Брамулью, протолкался к нему. Толстяк вцепился руками в фальшборт, губы его шевелились.
– О, Сант-Яго ди Баррамеда, – бормотал он. – Черная мадонна монтесерратская…
Штамм, безмолвно и неподвижно стоявший рядом, повернул к Кравцову бледное лицо, кивнул.
– Ну и гроза! – крикнул Кравцов. – Никогда такой не видел…
– Никто такой грозы не видел, – ответил Штамм. Удар грома заглушил его слова.
«Фукуоку» изрядно клало с борта на борт. Цепляясь за поручни, Кравцов пошел к трапу, спустился в коридор, постучал в каюту Уилла. Откликнулся незнакомый голос. Кравцов приоткрыл дверь, тут судно накренилось, и он влетел в каюту, чуть было не сбив с ног японца в белом халате.
– Простите, – прошептал он и посмотрел на Уилла.
Уилл лежал на спине, выставив костистый подбородок, глаза его были закрыты. Врач тронул Кравцова за руку, сказал что-то непонятное, но Кравцов и так понял: надо уйти, не мешать. Он кивнул и вышел, притворив дверь. За дверью звякнуло металлическое.
По коридору быстро шла Норма Хемптон. Волосы у нее были как-то наспех заколоты, на губах ни следа помады.
– Не входите, – сказал ей Кравцов. – Там врач.
Она не ответила, не остановилась. Без стука вошла в каюту Уилла.
Кравцов постоял немного, прислушиваясь. Глухо ревела гроза, из каюты не доносилось ни звука. «Надо что-то делать, – билась тревожная мысль. – Надо что-то делать…»
Поделиться книгой: