Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты не понимаешь почему? От этих бесполезных разговоров о разводе у меня оскомина во рту.
— Но в каком положении я окажусь?
— Делать нечего.
— Ты говоришь: «Делать нечего», но если ты меня покинешь, не знаю, как мне быть. Если ты нас бросишь, положение станет совсем непонятным. Прошу тебя…
— Перестань. Сегодня вечером я с Хироси еду в Токио, — холодно ответил Таканацу.
Не давая определённого ответа, он с равнодушным видом стал листать книгу.
9
О-Хиса, настроив сямисэн в сансагари,[49] пела осакскую песню «Узорчатый шёлк»,[50] которую любил старик. Большинство осакских песен довольно безвкусны, но в этой было что-то от любовных песен Эдо — возможно, поэтому она нравилась старику, выросшему в Токио и только на склоне лет переселившемуся в Киото. Отыгрыш после слов «плывёт по Ёдо-реке» был неприхотлив, но казалось, что в нём слышался плеск волн.
С открытой веранды второго этажа через дорогу вдоль гавани открывался вид на море, там уже сгущались сумерки. Корабль «Китанмару», который, по-видимому, курсировал между Сумото и Таннова, отходил от причала. Порт был небольшим, когда корабль водоизмещением не более четырёхсот-пятисот тонн маневрировал, корма почти касалась берега. Канамэ, сидя на подушке на веранде, смотрел на небольшой бетонный мол, похожий на покрытое сахаром пирожное, — он защищал вход в гавань. На нём в небольших фонарях уже горел огонь, но море было ещё светло-голубым. У фонарей сидело на корточках несколько человек, удивших рыбу. Пейзаж не был особенно красив, но в деревнях в окрестностях Токио такого не увидишь.
Когда-то Канамэ ездил развлекаться в гавань Хираката в провинции Хитати. Там на холмах с двух сторон от гавани горели фонари, на берегу в ряд стояли дома проституток — казалось, место совсем не изменилось со старых времён. Тому было приблизительно двадцать лет. Но по сравнению с Хираката, пришедшим в упадок, здесь вид был радостным, доставляющим наслаждение. Как многие токийцы, Канамэ был по характеру домоседом, он путешествовал редко. Когда в гостинице после ванны, накинув на себя халат и опираясь на перила, он взглянул на открывающийся перед ним вид, ему показалось, что он уехал куда-то далеко, хотя это был всего лишь остров совсем близко во Внутреннем море.
Когда тесть пригласил его, у Канамэ не было желания пускаться в путешествие. Старик в сопровождении О-Хиса собирался совершить паломничество по тридцати трём знаменитым местам Авадзи. Канамэ подумал, что ему будет неинтересно, что он испортит удовольствие любезному тестю и что лучше отказаться. Но старик начал уговаривать:
— Мы остановимся на пару дней в Сумото, посмотрим кукольный театр Авадзи, от которого произошёл Бунраку. Потом мы отправимся в паломничество по святым местам, а вы можете возвратиться. Побудьте вместе с нами только в Сумото.
Ему стала вторить О-Хиса. У Канамэ было ещё живо впечатление от недавно виденного кукольного спектакля, поэтому ему самому было любопытно увидеть театр Авадзи.
— Что за вздор! — нахмурилась Мисако. — Или ты тоже собираешься совершить паломничество по святым местам?
Канамэ представил, как вместе с хрупкой О-Хиса, бредущей по дороге, словно О-Тани из пьесы «Игагоэ»,[51] он будет распевать буддийские песнопения и звенеть колокольчиком… — и позавидовал развлечениям старика. Многие осакские эстеты каждый год в сопровождении любимой гейши обходят достопримечательности на Авадзи, и старик решил, что отныне и он будет каждый год паломничать, несмотря на возражения оберегавшейся от солнца О-Хиса.
— Что вы сказали? Где это Хатикэнъя? — спросил старик, когда О-Хиса положила на циновку плектр из рога буйвола. Несмотря на май месяц, старик был в тёмно-синей накидке на лёгкой подкладке поверх халата. Трогая поставленные на маленький огонь оловянные бутылки и расставив пред собой уже знакомые лаковые чашки, он терпеливо ждал, пока нагреется сакэ.
— Да, Канамэ-сан, вы уроженец Токио и не знаете, что такое Хатикэнъя. — С этими словами он взял с печки бутылочку для сакэ. — В старину корабли ходили по Ёдогава от моста Тэммабаси в Осака. Хатикэнъя — одна из остановок на этом пути.
— A-а, вот в чём дело! Поэтому и «проведу ночь в Хатикэнъя» и «проснусь на Амидзима».
— Длинные осакские песни наводят сон, я их не слишком люблю. А не очень длинные мне нравятся.
— О-Хиса, не споёте ли ещё что-нибудь в таком же роде?
— Но она поёт совершенно неправильно, — вмешался старик. — Молодые женщины поют эти песни слишком изящно, так неправильно. Я всегда говорю, что и на сямисэн надо играть не слишком деликатно. Они не понимают настроения, исполняют осакские песни в стиле баллад нагаута.
— Если я плохо пою, пойте сами…
— Ладно-ладно. Спой ещё что-нибудь.
О-Хиса насупилась, как избалованный ребёнок, пробормотала: «Не так, как надо…», но взялась за сямисэн.
Ухаживать за придирчивым стариком было нелегко. Он сильно любил её и старался довести до совершенства и в танцах, и в пении, и в приготовлении пищи, и в уходе за своей внешностью, чтобы, когда он умрёт, она смогла выйти замуж за достойного человека. Но было ли такое старомодное воспитание необходимо для молодой женщины? Разве она всю жизнь будет смотреть кукольный театр и готовить блюда из папоротника? Время от времени ей захочется пойти в кино и съесть европейский бифштекс. Канамэ восхищался её терпением, свойственным киотоским женщинам, но недоумевал относительно её истинных намерений. Когда-то старик, забывая всё на свете, обучал её свободному стилю составления букетов, сейчас его коньком стали осакские песни, и один раз в неделю они ездили к слепому мэтру, бывшему придворному музыканту, брать уроки. И в Киото были превосходные учителя, но старик похвалялся, что они обучаются настоящему осакскому стилю, а при исполнении песен в этом стиле сямисэн можно было не держать на коленях. Может быть, его выбор педагога объяснялся тем, что ему очень нравилась ширма Хиконэ.[52] Старик понимал, что О-Хиса, начав учиться поздно, не сможет достигнуть подлинного мастерства, но он хотел наслаждаться её красотой, когда она играла на сямисэн. Он не столько слушал, как она играет, сколько получал удовольствие, глядя на неё.
— Ну, без лишних разговоров, ещё одну.
— Какую же?
— Какую хотите. Лучше какую-нибудь, какую я знаю.
— Тогда, может быть, «Снег»?[53] — С этими словами старик предложил Канамэ чашку с сакэ. — Канамэ-сан, конечно, слышал «Снег».
— Да, всё, что я знаю, — это «Снег» и «Чёрные волосы».[54]
Слушая песню, Канамэ вспомнил случай из своего детства. Они жили на Курамаэ, там все дома были построены одинаково и не отличались от лавок в окрестностях Нисидзин современного Киото. На улицу выходила лишь решётка узкого фасада, а дом тянулся в глубину гораздо дальше, чем можно было предположить снаружи. За лавкой следовали различные помещения, за ними — внутренний дворик, через который ходили по коридору, а в самом конце постройки были комнаты, в которых жила семья. Дома с точно такой же планировкой стояли справа и слева от их жилища, и со второго этажа через деревянную ограду можно было видеть соседний дворик и веранду жилой комнаты. В то время в нижней части Токио было тихо. Воспоминания Канамэ были смутными, и он не помнил, чтобы когда-нибудь слышал разговоры в соседнем доме. По ту сторону деревянной ограды, казалось, никто не жил, ничьи голоса не нарушали мёртвую тишину, дом производил впечатление заброшенной самурайской усадьбы где-нибудь в глухой провинции. Только иногда оттуда еле слышно доносилось пение в сопровождении кото.[55] Это пела девочка по имени Фу-тян. Канамэ знал, что она красавица, но никогда её не видел и какого-либо желания увидеть её не испытывал. Однажды он случайно посмотрел в ту сторону со своего второго этажа — вероятно, стояли летние сумерки, на веранду была вынесена подушка, и на ней, опираясь спиной на открытый ставень, сидела девушка. Она смотрела в небо, в котором стояли столбы комаров. На мгновение она повернула своё белое лицо в его сторону. Её красота поразила мальчика, но, как будто увидев что-то страшное, он сразу отошёл от ограды. У него не осталось определённого воспоминания о её внешности, но приятное ощущение, похожее на восхищение, слишком слабое, чтобы назвать его первой любовью, преследовало ребёнка в его мечтах. Возможно, это был первый росток его преклонения перед женщиной. Канамэ и сейчас не мог сказать, сколько ей было тогда лет. Для мальчика семи-восьми лет девочка пятнадцати-шестнадцати или женщина лет двадцати кажутся одинаково взрослыми. Соседка выглядела изящной женщиной средних лет. Или это была старшая сестра девочки? Кажется, перед ней стоял поднос с курительными принадлежностями, а в руке она держала длинную трубку. В то время женщины ещё пользовались некоторой свободой поведения конца эпохи Эдо, и мать самого Канамэ в жаркие дни засучивала рукава своего кимоно. Возможно, соседка курила, но это ещё не значило, что она была взрослой женщиной.
Лет через пять семья Канамэ переселилась в район Нихонбаси, и он эту девушку больше никогда не видел, но всегда напрягал слух, заслышав звуки кото и поющий голос. Мать сказала, что песня, которую часто пела соседка, называется «Снег». Эту песню обычно исполняли под аккомпанемент кото, но иногда и под сямисэн. Мать сказала ему, что в Токио её называли «киотоской песней».
Долгое время после этого Канамэ не слышал эту песню и не вспоминал о ней, пока через десять с лишним лет не приехал в Киото осматривать достопримечательности. Тогда он смотрел в квартале Гион[56] в чайном домике танцы молоденьких девушек и после долгого перерыва с невыразимо приятным чувством вновь услышал эту песню. Танцы шли под пение старой гейши, которой было за пятьдесят. Глубокий низкий голос, глухие звуки сямисэн, унылое, спокойное звучание — именно этого добивался старик от О-Хиса. Действительно, по сравнению с манерой старой певицы исполнение О-Хиса было слишком изящным, в нём не было многозначительной глубины, но она вызывала у Канамэ воспоминания о прошлом, о тех днях, когда Фу-тян пела «Снег» красивым молодым голосом, звучащим как колокольчик. К тому же сямисэн, на котором играла О-Хиса, в осакской традиции настраивался выше, чем унылый киотоский инструмент, и звучание его до некоторой степени напоминал звучание кото.
Сямисэн, на котором играла О-Хиса, был особой конструкции: шейка его складывалась в девять раз и убиралась в корпус. Когда старик вместе с О-Хиса отправлялся в горы, он обязательно брал его с собой и не только в номере гостиницы (это было бы ещё ничего), но и на улице перед чайным домиком или под цветущими вишнями, везде, где ему приходила охота, заставлял О-Хиса играть, хотя она этого не любила. В прошлом году тринадцатого сентября, в ночь любования луной, они катались на лодке по реке Удзи, и она играла всё время. Кончилось тем, что старик замёрз и потом сильно заболел.
— А если вы теперь сами споёте? — сказала О-Хиса и положила сямисэн перед стариком.
— Канамэ-сан, вы хорошо понимаете слова «Снега»? — спросил старик.
Он взял инструмент с безразличным видом и начал настраивать его более низко, но он не мог скрыть своего удовольствия от её просьбы. Ещё живя в Токио, он обучался играть на сямисэн в традиции школы иттюбуси[57] и, хотя начал тренироваться в исполнении дзиута лишь в последние годы, довольно хорошо аккомпанировал себе на этом инструменте, и его пение нравилось непрофессионалам. Он и сам немало этим гордился и, подражая настоящим учителям, критиковал О-Хиса, что вовсе не улучшало её исполнения.
— В старых песнях, если не вдумываться в слова, кажется, что смысл понятен, а посмотришь с точки зрения грамматики — так один вздор.
— Да, точно так. В старину никто не думал о грамматике, достаточно было ухватить общее настроение. Такое неполное понимание текста производит нужное впечатление. Например, в этой фразе… — Старик начал петь:
— А потом «оставаясь в огромном мире» — это описание того, как мужчина тайно пробирается в дом женщины. Об этом откровенно не говорится, но «свет луны, мой сообщник, проникает в окно» намекает на то, что остаётся недосказанным, и это прекрасно. О-Хиса поёт, не вдумываясь в смысл, и нужного настроения не получается.
— Вас послушать, действительно, вроде бы такой смысл. Но сколько исполнителей поёт с таким пониманием?
— Те, которые не понимают, пусть не понимают. Пусть понимают только те, кто может понять. Так считали авторы, когда писали этот текст. В старину песни создавались главным образом слепцами, поэтому в них господствует необычное, мрачное настроение.
Старик говорил, чтобы петь, ему надо выпить, и сейчас был достаточно под хмельком. Он продолжал петь, закрыв глаза, как слепой.
Как все пожилые люди, он рано ложился и рано вставал. Едва время подходило к восьми часам, он просил расстелить постель и засыпал, пока О-Хиса массировала ему плечи.
Канамэ ушёл в свой номер, расположенный напротив, через коридор. Натянув одеяло на голову, он надеялся, что выпитое поможет ему быстро погрузиться в сон. Но он привык засиживаться до поздней ночи и так рано заснуть не мог. Долгое время он только дремал. Вообще-то Канамэ любил спать в комнате один. В своё время дома, как бы ему ни хотелось спать, в спальне рядом с ним находилась постель жены, и она каждую ночь принималась рыдать; когда ему хотелось спокойно выспаться, он на одну ночь отправлялся в Хаконэ или в Камакура и там, устав от путешествия, забывая обо всех своих заботах, крепко засыпал. Но постепенно супруги стали совершенно равнодушны друг к другу. Кончилось тем, что и в одной комнате с женой Канамэ мог спать спокойно, и необходимость в поездках куда-нибудь на одну ночь отпала. А сейчас, когда он, после долгого перерыва очутившись в номере один, пытался заснуть, больше, чем некогда плач жены, ему мешали голоса старика и О-Хиса, тихо переговаривавшихся между собой в своей комнате через коридор. Голос старика, говорившего с О-Хиса наедине, совершенно изменился, интонации были мягкими — трудно поверить, что это тот же человек. Канамэ не мог разобрать слов, потому что они, боясь потревожить Канамэ, шёпотом, как будто во сне, наполовину про себя, говорили друг другу что-то ласковое. До него доносились звуки шлепков по ногам и телу старика, которые, казалось, никогда не прекратятся. В основном звучал голос старика, О-Хиса произносила только «да-да» или иногда переспрашивала его, и в её словах Канамэ различал одни окончания. Обычно, глядя на согласие, царившее между супругами, Канамэ порой испытывал некоторую зависть, иногда радовался чужому счастью, и у него не возникало неприятного чувства. А сейчас он был вынужден стать свидетелем отношений двух людей с разницей более чем в тридцать лет, и хотя это для него не было новостью, Канамэ тем не менее испытывал неловкость. Если бы старик приходился ему кровным родственником, ему, должно быть, было бы за него стыдно. Он понимал теперь, почему Мисако чувствовала неприязнь к О-Хиса.
Старик тем временем заснул, слышалось его дыхание во сне, но усердная О-Хиса всё ещё продолжала делать массаж, и её шлепки по телу старика прекратились только около десяти часов.
Канамэ не знал, куда деваться от скуки. Когда в соседней комнате свет погас, он включил его у себя и, лёжа, стал писать открытки: одну Хироси — художественную открытку с несколькими краткими фразами, другую — в Шанхай Таканацу, с морским пейзажем в Наруто. Стараясь быть кратким, он написал мелкими иероглифами несколько строк:
«Как теперь твои дела? После твоего отъезда я всё в том же неопределённом положении. Мисако по-прежнему ездит в Сума. Я с тестем отправился на Авадзи и наблюдаю его жизнь. Мисако недолюбливает О-Хиса, но девушка очень сердечна, и, хотя мне неприятно смотреть на их отношения, я ею восхищаюсь. Если дело моё завершится, я дам тебе знать, но когда это произойдёт — совершенно неясно».
10
— Доброе утро! К вам можно? — спросил Канамэ, останавливаясь в коридоре перед номером старика.
— Да, конечно.
Канамэ вошёл в комнату. О-Хиса, подпоясав гостиничный халат клетчатым поясом, расчёсывала перед зеркалом волосы частым гребнем и делала шиньон. Старик сидел рядом с ней с театральной программой на коленях и вынимал очки из футляра.
Под безоблачным небом море было совершенно спокойным и таким тёмно-синим, что, если смотреть на него пристально, в глазах становилось темно. Дым пароходов казался неподвижным. Изредка доносился лёгкий ветерок, и разорванная бумага перегородок шелестела, как бумажный змей, а листок на коленях старика чуть-чуть колыхался.
С разрешения Министерства внутренних дел
Театр Гэннодзё на Авадзи
Город Сумото
Квартал Монобэ
У моста Токива
Программа третьего дня
«Дневник Асагао (точная копия)»[58]
Охота на светлячков в деревне Удзи
Расставание в порту Акаси
В особняке Юминоскэ
В чайном домике Оисо
На горе Мая
В хижине в Хамамацу
В гостинице Эбисуя Токууэмон
Странствие по дороге
Сверх программы
Десятый акт «История Тоётоми Хидэёси»
«О-Сюн и Дэмбэй»
Сверх программы «Матабэй-заика»
рассказчик Тоётакэ Родаю (театр Бунраку в Осака)
Цена билета 50 сэн
для держателей абонемента 30 сэн.
— Ты видела «В чайном домике Оисо»? — спросил старик у О-Хиса.
— Из какой пьесы?
— Из «Дневника Асагао».
— Нет, не видела. Что это?
— Эту сцену редко играют в кукольном театре. После неё идёт «На горе Мая».
— Ах, да! Это где похищают Миюки?
— Да, именно. А потом «Хижина в Хамамацу». Но где же «На равнине Макудзугахара»? Разве здесь не должна быть сцена на равнине? Ты не помнишь?
— …
По всей комнате бегали зайчики от зеркала О-Хиса. Взяв гребень в рот и вставив большой палец руки в узел волос, в другой она держала за затылком второе зеркало.
Канамэ задавался вопросом, сколько же ей лет. Старик покупал материю ей на платья у антикваров на Пятом проспекте или по утрам на базаре у храма Китано, ткани, давно вышедшие из моды, — и простые, и шёлк итираку, и крепдешин, такой плотный, что он хрустел при сгибе, и против её желания заставлял её носить скромные платья из пахнувшей пылью ветоши. В этих неярких одеждах ей можно было дать лет двадцать шесть — двадцать семь. Старик, по-видимому, старался таким образом несколько скрасить разницу в их возрасте. Но ослепительные бледно-розовые пальчики левой руки, в которой она держала зеркало, лоснились не только от масла для волос. Канамэ впервые видел её в такой лёгкой одежде, и полнота плеч и зада вырисовывалась под платьем достаточно определённо — всё ясно свидетельствовало о том, что ей года двадцать два — двадцать три. Канамэ почти жалел эту великолепную женщину из Киото, блиставшую молодостью.
— После сцены в гостинице идёт «Странствие по дороге».
— Ага.
— Я первый раз слышу о «Странствии по дороге» в «Дневнике Асагао», — вставил Канамэ. — В конце все желания Миюки осуществились и она продолжает путешествие с Комадзава?
— Нет, это не так. Я видел эту пьесу. После сцены в гостинице Миюки останавливается перед разлившейся рекой Оигава, потом переправляется через неё и, разыскивая Комадзава, идёт по тракту Токайдо.
— А в «Странствии по дороге» она идёт одна?
— Одна. То есть когда она останавливается перед рекой, из её родного дома прибегает молодой слуга, которого зовут… как-то на «сукэ».
— Сэкисукэ, — подсказала О-Хиса.
Зеркало в её руках сверкнуло ещё раз. Взяв тазик с кипятком, чтобы пригладить волосы, она встала и вышла в коридор.
— Да-да, Сэкисукэ. Он следует за ней. Одним словом, это странствие госпожи и слуги.
— Но в это время Миюки уже видит?
— Да, зрение к ней вернулось, она опять предстаёт как дочь самурая и носит очень красивое платье. Сцена весьма эффектная, совсем как «Странствие по дороге» в «Тысяче вишен».[59]
Представление давалось в балагане на пустыре на окраине города, иногда оно длилось более двенадцати часов, с десяти утра до одиннадцати вечера. Служащий гостиницы сказал им: «Всё с самого начала смотреть невозможно, лучше пойти туда после заката солнца», на что старик ответил: «Я приехал сюда специально, чтобы видеть всё, поэтому утром после завтрака мы сразу пойдём туда, а вы приготовьте нам утварь и еду для обеда и ужина». Старик, для которого еда в театре была одним из удовольствий, выдал уже известные лаковые с росписью коробки и подробно объяснил, как и что готовить вплоть до приправы к рису: яичницу, сладкий корень, морского угря, овощи и рыбу, сваренные в сое. Когда всё было готово, он стал торопить О-Хиса.
— Минутку! Подтяните мне пояс, пожалуйста! — сказала она.
На кимоно на подкладке из шёлковой саржи, такой плотной, что, казалось, она при сгибе порвётся, О-Хиса надевала пояс, который скрипел, как жёсткая ряса священнослужителя. Она повернулась к старику, чтобы тот завязал узел.
— Ну, как? Так хорошо?
— Ещё немного.
О-Хиса старалась удержаться на ногах и не упасть лицом вниз. Лоб старика покрылся потом.
— Очень плотный материал. Трудно затянуть…
— Это вы его купили. Я всегда с ним мучаюсь.
— Но какой красивый цвет! — восхищённо воскликнул Канамэ, который стоял рядом со стариком за спиной О-Хиса. — Какой же это цвет? В современных тканях такого не увидишь.
— Я бы сказал «желтовато-зелёный». И сейчас можно найти вещи такого цвета, но в старых платьях, когда ткань начинает выцветать, он особенно очарователен.
— А что это за ткань?
— Узорчатый атлас. В старину все ткани скрипели точно так же, а сейчас всё больше в них добавляют искусственный шёлк.
Театр находился не так далеко, чтобы туда ехать, поэтому пошли пешком, каждый взяв приготовленные утварь и коробки с едой.
— Уже надо брать зонтик.
Поделиться книгой: