Любитель полыни

Ширококостные, с выступающими венами руки по-мужски худощавого Таканацу слегка дрожали, как будто он нёс тяжести, — вероятно, от выпитого сакэ. Руку с сигарой, похожей на капусту, он протянул под котелок и стряхнул пепел на поднос с водой, на котором стояла горелка.

Встречаясь с двоюродным братом, что происходило раз в два-три месяца, Канамэ всегда испытывал противоречивые чувства. С ним он рассуждал, когда лучше всего приступить к делу, но в душе всё ещё колебался, разводиться ему или нет. Таканацу же, предполагая, что это дело решённое, обсуждал лишь вопрос об удобном времени. Он не собирался убеждать Канамэ в необходимости этого шага, но раз уж развод неминуем, с ним надо покончить как можно быстрее. Канамэ отнюдь не похвалялся силой воли, которой у него не было, но каждый раз при общении с братом он подпадал под влияние его мужественного, твёрдого характера, чувствовал, как у него самого рождается смелость, и говорил о разводе как о деле безоговорочном. Его радовало ощущение, что он может управлять своей судьбой, но если говорить начистоту, Канамэ, слишком слабовольный для энергичного поступка, был погружён в пустые мечты о том времени, когда он снова будет свободен. Он был счастлив, что эти неясные перспективы в разговорах с братом становились живыми, обретали плоть. Брат не давал ему повода к новым грёзам, но само его присутствие вселяло надежду, что, если повезёт, фантазии Канамэ в конце концов воплотятся в жизнь. Конечно, разлука всегда печальна. С кем бы ты ни прощался, расставание само по себе несёт в себе грусть. Вероятно, Таканацу прав — если сложа руки ждать подходящего времени, оно никогда не наступит.

Когда сам Таканацу разводился с женой, он с этим не тянул. Приняв решение, он как-то утром позвал жену в комнату и до вечера подробно излагал доводы. Придя к заключению о необходимости разойтись, они оба сожалели о предстоящей разлуке и, обнявшись, весь вечер проплакали. «И она плакала, и я сам плакал навзрыд», — рассказывал Таканацу. Канамэ советовался с братом потому, что тот прошёл через развод, и ещё потому, что, размышляя о его поведении в то время, чувствовал зависть. Если бы у него был такой характер, если бы и он перед неотвратимым концом мог был вволю плакать, как Таканацу, ему было бы легче. Он прекрасно понимал, что ни один развод не обходится без слёз, но для него самого такое поведение было исключено. Токийцы даже в подобных обстоятельствах заботятся о производимом впечатлении и о своей репутации. Канамэ, для которого даже манера рассказчика в кукольном театре была безобразной, счёл бы столь же безобразным своё поведение, начни он с искажённым лицом рыдать и вопить, как герои на сцене. Он хотел довести дело до конца, полностью сохраняя достоинство, не проливая слёз, подчиняя доводам рассудка собственные чувства, чего ждал и от жены. Ему не казалось это невозможным. Его обстоятельства отличались от обстоятельств брата. У него не было причин враждебно относиться к Мисако. Они не привлекали друг друга физически, но их вкусы, их образ мыслей совершенно совпадали. Жена не волновала его как женщина, сам он не был для неё мужчиной. Люди, не предназначенные для совместной жизни, вступили в брак — сознание этого было прискорбно, но если бы они оставались просто друзьями, их отношения были бы прекрасными. Канамэ считал, что они могут общаться и после развода. Они прожили вместе много лет, их воспоминания о прошлом не будут мучительны, он в состоянии дружески встречаться с Мисако — матерью Хироси и женой Асо. Положим, в действительности всё окажется сложнее — неизвестно, как будет вести себя Асо и как станет реагировать общество, — но если они оба разведутся с такими убеждениями, у них не будет особых причин горевать. Мисако как-то сказала ему: «Если вдруг Хироси тяжело заболеет, ты обязательно дашь мне знать. Если в это время ты мне не разрешишь его навещать, я не знаю, что я сделаю. И Асо возражать не будет…» При этом она несомненно имела в виду также возможную болезнь отца Хироси. И сам Канамэ надеялся, что сможет навещать её, если она заболеет. В браке они не были счастливы, но они прожили бок о бок десять лет, завели ребёнка. Если они в один прекрасный день разведутся, неужели они обязаны стать друг для друга совершенно посторонними? Неужели они не увидятся даже в последний час? И Канамэ, и Мисако надеялись дружески общаться и после развода. До каких пор они будут так думать? Вскоре всё изменится, они вступят в новый брак, у них появятся другие дети… Но в настоящее время такая надежда облегчала им предстоящий разрыв.

— По правде говоря… ты, может быть, будешь смеяться… Когда я говорил о марте, я имел в виду не только Хироси.

Таканацу хмыкнул и пристально посмотрел на брата, который, опустив глаза в котелок, натянуто улыбался.

— Говоря об удобном моменте, надо принимать в расчёт и время года. В зависимости от времени года одно и то же событие может казаться более грустным и менее грустным. Хуже всего разводиться осенью, тогда печаль сильнее всего. Мне рассказывали, как перед разводом одна жена, плача, сказала: «Теперь всё более и более холодает…», и её муж сразу прекратил дело о разводе. Это вполне вероятно.

— И кто же тот мужчина?

— Не знаю. Я просто слышал такой разговор.

— Ты повсюду выискиваешь подобные примеры.

— Совсем нет. Мне интересно, как ведут себя другие в таких случаях, и истории сами лезут мне в уши. Впрочем, примеров вроде нашего очень мало, никакого вывода тут не сделаешь.

— Ты говоришь, что сейчас самое удобное время…

— Да, пожалуй. Сейчас ещё немного холодновато, но постепенно потеплеет, зацветут вишни, зазеленеют деревья… В этих условиях гораздо легче справляться с тоской.

— Ты так считаешь?

— Так считаю я, и так думает Мисако. Лучше всего разводиться весной.

— Иначе говоря, ждать до следующей весны?

— Летом тоже не так уж плохо. Но знаешь… моя мать умерла в июле. Я хорошо помню то время — всё вокруг представлялось ясным, полным жизни, такая картина должна радовать, но никогда ещё лето не казалось мне таким печальным. Один только вид пышных деревьев в знойный день вызывал у меня слёзы.

— А весной разве не так? Если тебе тяжело, начинаешь плакать даже при виде цветущих вишен.

— Ты прав. Когда я обо всём этом размышляю, то чувствую, что благоприятного времени нет, а сам я как будто парализован.

— А кончится всё тем, что вы никогда не разведётесь.

— Ты так думаешь?

— А ты как думаешь? Ты же разводишься, а не я…

— Я совершенно не понимаю, что с нами будет. Но нам необходимо развестись. И раньше-то у нас не ладилось, а теперь, когда она встречается с Асо… Я сам ей это посоветовал и позволил, и сейчас… Мы не можем иметь отношений, и мы уже не имеем отношений — это факт. И я, и Мисако ясно осознаём наше положение. Но у нас не хватает смелости решить, что лучше — какое-то время погоревать или мучиться вечно. Вот мы и колеблемся…

— Неужели ты ничего не можешь предпринять? Вы уже не муж и жена, разведётесь вы или нет — это значит только, будете вы жить под одной крышей или нет — и больше ничего. От одной этой мысли тебе должно быть легче.

— Я и сам так думаю, но легче мне не становится.

— Из-за сына? Но и после развода родителей мать для ребёнка всегда останется матерью.

— Да, дети часто живут далеко от родителей — таких примеров сколько угодно. В среде дипломатов и провинциальных чиновников это сплошь и рядом — муж отправляется на место назначения, а детей оставляет на родственников в Токио. А в деревнях и того больше: средних школ нет, и дети расстаются с родителями, чтобы продолжать учение, — ничего с этим не поделать. Я обо всём этом думал…

— Короче, ты сам изобретаешь себе всевозможные горести. В действительности дело куда проще и горевать особо нечего.

— Да ведь наши ощущения субъективны. Плохо, что мы с ней не можем друг друга ненавидеть. Если бы мы возненавидели друг друга, было бы легче. Но мы признаём, что каждый из нас прав, — вот и не знаешь, что делать…

— Если бы она, недолго думая, на свой страх и риск убежала к Асо, это избавило бы тебя от хлопот.

— Асо предлагал это, но Мисако не в состоянии так поступить. Она шутит: мол, жаль, что он не может похитить её под наркозом.

— А если ты нарочно с ней поссоришься?

— И это не выход. Будет очевидно, что это комедия, что мы будем только кричать «уходи» или «уйду», а в последний момент расплачемся.

— Куда ни кинь, вы доставляете себе лишние хлопоты. Вы позволяете себе роскошь ставить слишком много условий для развода.

— Да… Если бы было что-то вроде психологического наркоза… Когда ты разводился, ты ненавидел Ёсико?

— И ненавидел, и жалел. Ненавидеть до конца можно только в мужской среде.

— Я совсем не хочу тебя обидеть, но не легче ли разводиться с женщиной, у которой раньше был большой опыт? Если у неё такой характер и в прошлом она кроме тебя знала много мужчин, не возвратится ли она с радостью к своему прежнему образу жизни?

— Я сам разводился и знаю, что так не годится… — Таканацу нахмурился, лицо его стало мрачным, но он тут же обрёл свой прежний тон. — Это совсем как со временем года. Не существует женщин, которых проще оставлять, чем других.

— Разве? Мне кажется, легче расстаться с куртизанкой, чем с добродетельной женой и матерью. Или я так думаю, потому что это больше подходит к моему случаю?

— Куртизанка вопреки ожиданиям переносит развод спокойно, но её тем более жалко. Хорошо, если она потом выйдет замуж за приличного человека, а если она без всякого стеснения возвратится в свой прежний мир цветочков и ив[37]… Для бывшего мужа это нехорошо — мир тесен. Я выше всего этого, но… В одном отношении они одинаковы: и куртизанке, и добродетельной — всем им грустно при расставании.

Некоторое время они молчали и, опустив палочки в котелок, пытались определить, не готово ли кушанье. Вдвоём они не выпили и двух бутылок сакэ, но от этого лёгкого опьянения их лица сильно покраснели, и они оба чувствовали в теле какую-то весеннюю истому.

— Не пора ли нам поесть?

Мрачно настроенный Канамэ нажал кнопку звонка.

— Но, собственно говоря, — продолжал Таканацу, — все современные женщины до известной степени куртизанки. Нельзя сказать, что женщина, подобная Мисако, является олицетворением добродетельной жены и матери.

— По природе она именно и есть этот тип женщины — сущность матери и верной жены под гримом куртизанки.

— Может быть. С одной стороны, это действительно грим. Ныне все они подкрашивают лицо под американских кинозвёзд, а в конце концов превращаются в куртизанок. В Шанхае то же самое.

— Я сам сделал всё, чтобы подтолкнуть Мисако к этому.

— Ты — феминист. А все феминисты предпочитают тип куртизанки.

— Ну, это не совсем так. Но вернёмся к нашему разговору. Мне кажется, что разводиться с куртизанкой гораздо легче. Однако и здесь есть существенное различие. Одно дело если она действительно отказалась от своего прошлого. Но если в критический момент становится ясным, что вся позолота добродетельной женщины — лишь показуха, это производит ещё более неприятное впечатление.

— А что думает сама Мисако?

— Говорит, что изменилась в худшую сторону, что потеряла свой истинный характер. Это, конечно, так и есть, и половина ответственности на мне.

С самого начала своего брака Канамэ всё время думал, каким образом ему оставить жену, у него была только одна мысль: «развестись, развестись». Но как-то он поразился собственной жестокости. Он мог не любить жену, но совсем не хотел оскорбить её. Однако разве такое положение не было для неё донельзя унизительным? Какая женщина, куртизанка или добродетельная, с непреклонным характером или робкая, могла бы перенести такое?

— Если действительно она превратилась в куртизанку, я не стал бы её упрекать.

— Ну, положим. Ты бы не стал терпеть, если бы она так себя вела, как Ёсико.

— Ты только не обижайся, но не следует связывать свою жизнь с бывшей гейшей. К тому же мне лично гейши не нравятся. Шикарные умные куртизанки — другое дело.

— Но если замужем она будет продолжать вести себя как куртизанка, будешь ли ты доволен?

— Если она умна, то сможет держать себя в руках.

— Это всё твои домыслы. Какая женщина соответствует твоим невероятным критериям? Феминисты должны оставаться холостяками, ни одна реальная женщина не будет соответствовать их идеалам.

— За время брака я познал это на горьком опыте. Если я сейчас разведусь, то некоторое время, а может быть, и никогда не женюсь.

— Многие феминисты так говорят, но снова женятся и снова ошибаются.

На этом их разговор окончился. В кабинет вошла официантка и начала им прислуживать.

6

Проснувшись утром около десяти часов, Мисако в необычайно беззаботном настроении лежала в постели. Во дворе слышался голос Хироси, возившегося с собаками.

— Линди! Линди! Пиони! Пиони! — беспрерывно звал он.

Они купили колли Пиони в Кобэ в мае прошлого года, когда цвели пионы, и назвали её в честь цветов.[38] Хироси не терпелось познакомить её с полученной в подарок борзой.

— Так нельзя. Ты напрасно хочешь, чтобы они сразу подружились. Дай им время, они сами поладят. — Это был голос Таканацу.

— Дядюшка, а не потому ли они ссорятся, что они разнополые?

— Да ведь они только вчера увидели друг друга.

— А если они подерутся, кто победит?

— Ну, не знаю… Они обе крупные. Если бы одна из них была маленькой, между ними не было соперничества и они сразу бы подружились.

То одна, то другая собака принималась лаять. Вчера вечером Мисако, поздно возвратившаяся домой и уставшая, поговорила с Таканацу всего минут двадцать-тридцать и ещё не видела привезённую им борзую. Хриплый, словно простуженный, голос принадлежал Пиони. Мисако не была такой любительницей собак, как её муж и Хироси, но, когда она возвращалась домой после десяти часов вечера, слуга, идя на станцию встречать её, всегда брал с собой Пиони. Едва Мисако показывалась у выхода, собака, позвякивая цепью, бросалась к ней. Поначалу Мисако, выговаривая слуге, недовольно стряхивала с одежды грязь от лап, но постепенно перестала недолюбливать собаку и даже иногда, когда у неё было хорошее настроение, ласкала её и поила молоком. Вчера вечером, выйдя из поезда, она потрепала по голове бросившуюся к ней Пиони со словами: «Ну что, приехал твой новый друг?» Каким-то образом Пиони, первая с радостью встречавшая её на станции, стала для Мисако символом дома мужа.

Ставни в комнате были плотно закрыты, но на самый верх перегородок падали ослепительные лучи — погода, по всей видимости, была прекрасная, как во время цветения персиков. Вскоре предстоит готовиться к празднику кукол.[39] Выйдя замуж, Мисако взяла с собой в дом мужа кукол, выполненных в старом стиле, которых её отец, страстный любитель, заказал в Киото у Марухира[40] к её первому празднику девочек. Переехав в Осака, она по здешнему обычаю стала отмечать праздник третьего апреля, на месяц позже, чем в Токио. Дочери у неё не было, сама она особой любви к празднику не испытывала, поэтому можно было бы и не придерживаться старинной традиции, но отец, любивший этих кукол, каждый год специально приезжал из Киото взглянуть на них. Так было в прошлом и позапрошлом году, и на этот раз он, конечно, не преминет посетить их. Опять вытаскивать коробки, на которых за год скопилось столько пыли! Кроме того, она предчувствовала тягостное положение, подобное тому, которое недавно испытала в театре Бэнтэндза. Разве нельзя как-нибудь обойтись в этом году без праздника? Посоветоваться с мужем? Возьмёт ли она с собой кукол, когда будет покидать этот дом? А если оставит их здесь, не поставит ли мужа в затруднительное положение? Подобные мысли пришли ей в голову, потому что, может быть, на будущий год во время праздника персиков она уже не будет жить в этом доме.

Лёжа в запертой комнате, Мисако ощущала, что наступило тёплое время года, что пришла весна. Некоторое время она смотрела на солнечные лучи, падавшие на верхнюю часть перегородок. Впервые за долгое время она выспалась, спать ей больше не хотелось, но, с удовольствием потягиваясь, она всё ещё не могла покинуть постель.

Рядом была постель Хироси, а далее постель мужа. И та и другая были уже пусты. В нише[41] рядом с изголовьем мужа в синей вазе из фарфора коимари[42] стояли цветы камелии. Сейчас у них гостил Таканацу, и ей давно пора вставать, но так редко удавалось понежиться в постели! Хироси с рождения спал между родителями, и как только ребёнок просыпался, они оба тоже вставали. В большинстве случаев, чтобы дать мужу ещё немного отдохнуть, Мисако поднималась первой. В воскресенье утром она хотела бы подольше поспать, но, хотя ему не надо было идти в школу, Хироси вскакивал в семь часов, и мать тоже волей-неволей вставала. В последние два-три года она начала полнеть и решила, что ей надо спать поменьше. Она не страдала от недосыпания, но когда это было возможно, охотно продлевала удовольствие. Иногда Мисако начинало казаться, что она мало спит, и тогда, приняв днём снотворное, ложилась поспать днём, но, как ни странно, голова у неё при этом оставалась ясной, и спать она не могла. Один раз в неделю муж должен быть появляться в своей фирме в Осака; иногда в такие дни, смекнув, он по дороге отводил сына в школу, но такое случалось два-три раза в месяц. Так или иначе, в последнее время ей редко выпадала возможность оставаться в спальне одной, спать или лёжа смотреть в потолок.

Во дворе по-прежнему раздавался лай собак и возгласы Хироси: «Линди! Пиони!» Всё это звучало как-то по-весеннему умиротворённо. Мисако представила себе безоблачное небо — хорошая погода стояла уже несколько дней. Утром ей предстояло поговорить с Таканацу, но эта мысль обеспокоила её не больше, чем воспоминание о куклах. Если начнёшь волноваться, конца не будет — ко всему надо относиться, как к куклам. Она хотела сохранить своё безмятежное настроение.

Внезапно в ней проснулось любопытство, как у ребёнка: что за собака эта Линди? — и она решила вставать. Открыв один ставень, она выглянула во двор и закричала так же звонко, как Хироси:

— Доброе утро!

— Доброе утро! Сколько же вы спали!

— А который час?

— Двенадцать.

— Обманщик! Ещё не так поздно. Сейчас около десяти.

— Удивительно, как вы в такую погоду можете спать!

— Как раз в такую погоду и спится.

— Во-первых, это невежливо по отношению к гостю.

— Ничего, он свой человек.

— Поскорее умывайтесь и спускайтесь к нам. Я привёз вам подарок.

Таканацу стоял под сливами и, подняв голову, смотрел на неё. В тени деревьев она не могла разглядеть его лица.

— Так это и есть новая собака?

— Да, такие собаки в Шанхае сейчас в большой моде.

— Изумительная! Мама, эта собака как раз чтобы ты с ней гуляла.

— Почему?

— На Западе все дамы держат таких собак. Когда они ведут такую собаку на поводке, то выглядят ещё красивее.

— И даже я буду казаться красавицей?

— Конечно. Ручаюсь.

— Но собака слишком изящна. Рядом с ней я буду казаться ещё толще.

— Тогда собака подумает: «Рядом с ней я кажусь ещё изящнее».

— Я вам это припомню.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся вместе с ними Хироси.

Во дворе росло несколько слив, оставшихся с тех пор, как здесь был крестьянский двор. Деревья цвели одно за другим, с начала февраля и до середины марта. Сейчас они уже осыпались, но ещё там и сям сверкали белые цветы. Собак привязали к деревьям на таком расстоянии, чтобы они не грызлись. Казалось, что и Пиони, и Линди устали лаять и, припав к земле в позе сфинкса, лишь злобно смотрели друг на друга.

Сквозь переплетённые ветви было видно, что муж сидит на веранде флигеля, построенного в западном стиле. Перед ним стояла чашка чёрного чая, и, растянувшись в шезлонге, он перелистывал большую европейскую книгу. Таканацу, в накинутой на ночное платье накидке из чесучи осима,[43] в трикотажных кальсонах, доходивших до самых пят, без носков, вынес во двор стулья.

— Не отвязывайте их. Я сейчас спущусь.