Мудрецы. Цари. Поэты

Но царская змеиная голова гибко и зрело качается, ходит, блуждает, витает где-то около лица старика, и он старается увернуться, уйти от меткого смертного змеиного зуба.

— Айя! Айя! Люди! Умираю!.. Дух-албасты убивает, уморяет, удушает меня!.. Помогите!.. Ай!.. Дух пожирает меня!..

Насреддин догоняет вопящего смертного старика.

— Шшшшш!.. Змея… родная моя!.. Ну!.. Гляди на меня!.. Узнаешь?.. Я Насреддин!.. Ну!.. Иди сюда! — Насреддин мгновенно и ловко машет, водит рукой перед змеиной головой. Манит ее. Отвлекает от старика померкшего. Голова кобры теперь уже маячит, вьется, носится около его лица. Молниеносная голова. Голова смерти… Вот она… Жаркая… Слепая!..

Но рука Насреддина быстрее… Вот она цепко и жестко хватает, перехватывает кобру около самой головы… Потом обе руки Насреддина обнимают, сжимают змею у основания головы… Душно змее… Голова ее засыпает… Вянет… Раздутая, пышная, вольная, налитая, опадает она… Ее тугая шелестящая кожа шершавая, как у той ночной золотой айвы…

Насреддин распутывает, освобождает ногу старика… Долго… Змея бьет его хвостом по лицу… Вьется!.. Тугая. Хлесткая. Ярая. Крутая. Спелая…

Но голова томительно, погибельно, блаженно засыпает в сильных руках Насреддина…

Насреддин оттаскивает змею от старика.

— Не бойтесь, домулло… Видимо, она приняла вас за сук дерева… Иначе бы она просто укусила, познала вас…

— Да, я уже стар… Я похож на высохший сук… Теперь убей ее! Удуши!.. — хрипит старик. — Она дух-албасты! Она давно охотится за мной…

— Нет, домулпо… Албасты — это карлица с золотыми волосами… Она живет в пустынных городах, засыпанных. объятых сонными песками… В заброшенных кибитках и мазарах… А это кобра… Простая змея… Царская!.. Я люблю ее… Она добрая!..

— Убей ее! Я приказываю! Я повелеваю!

— Нельзя!

— Почему?

— Ведь это мы пришли в ее жилище — и мы же хотим ее убить. Разве это справедливо?.. Если бы она заползла в наш дом — тогда мы должны были ее убить, но здесь ее дом, ее ущелье. А мы пришельцы… Мы ее гости… Разве гость должен убивать хозяина?..

Насреддин отбежал в сторону, положил змею на песок и отошел. Кобра стала оживать… Голова стала шевелиться, восставать, возноситься… Потом змея бесшумно канула, пропала в камнях. Ушла… Легкий летучий нежный прекрасный след остался на песке…

— Ты неглупый отрок. Откуда ты? Кто? Как оказался в моих владениях?

— Я Насреддин из кишлака Старая Чинара, сын гончара Мустаффы-ата…

— А меня ты узнал?..

Конечно, я сразу узнал его, Махмуда Талгат-бека. Ему принадлежит половина нашей области-вилайята… И это ущелье, моя гахвара, моя колыбель, моя люлька… И форели тоже принадлежат ему… И кобра… И чинары… А у меня только старый осел аль Яхшур… Почему?..

— Когда вы бежали и кричали, я не узнал вас, домулло… Но теперь я вижу, что это вы, достопочтенный наш Талгат-бек…

— У тебя злой язык… Как зуб кобры… Ты спас меня от кобры, а теперь кусаешь сам?.. Но я прощаю тебя.

Ты уберег меня от смерти, от албасты…. Мы загнали в тугаи туранского тигра, но он переплыл реку, как рыба, и ушел в комариные камыши, а я заблудился, и моя охота рыщет, ищет меня… Слышишь лай собак и треск барабанов?..

И тут я услышал частый глухой тревожный бой охотничьих барабанов и лай низких степных волчьих собак, а потом из кустов джиды выехала на локайских сметливых, не знающих усталости, злых, хищных лошадях бекская тигровая охота во главе со свирепым атабеком Кара-Бутоном… Лисьи желтые роящиеся глаза атабека скользнули по мне… Точно две монгольские соколиные стрелы просвистели… Певучие… Зябкие!..

Сказано у Усамы ибн Мункыза: и соколы ловили тех, кого ловили, и упускали тех, кого упускали…

И упустили меня глаза Кара-Бутона… Пока…

И охота была неудачной, напрасной. Барабаны напрасно били, будили ущелье невинное раннее нетронутое…

И кони локайские напрасно скакали, искали, чуяли, пеной тонной исходили, истекали…

И собаки степные низкие волчьи напрасно ноздрями рылись, стлались, витали…

И смертельное копье-батик в руке Кара-Бутона напрасно пролежало, взывало, ожидало…

И не летало, не летало, не летало!..

Не впадало в тварь, во зверя отходящего, кровоточащего!.. И не впадало!.. И… напрасное!

А тигр, тигр ушел, уплыл по реке рыбой в камыши благодатные!.. В хранящие!.. Ушел, ушел рыбой!..

Слава Аллаху!..

И Насреддин улыбался…

Тогда Талгак-бек увидел эту улыбку и понял ее, и сказал, закричал:

— Охота неудачная, некровавая!.. Я буду менять коней локайских на густых знойных хафаджийских скакунов пустынь! На караширских терпких коней, поедающих мясо и нападающих на волков!.. Я буду менять степных глухих псов на пастушьих чутких волкодавов!.. Я буду менять хорезмские глухие барабаны на оглушающие турецкие!.. Я буду тебя гнать, менять! Тебя, атабек Кара-Бутон!.. Айе! Айе!.. И тигр ушел рыбой по воде, по реке… От всех вас!.. Айе!.. Я люблю кровь!.. Кровь!.. А где она?.. Ушла в камыши?.. Да?! Ушла!..

Талгат-бек сел на приречный валун.

У старика пена шла изо рта, как у локайского затравленного коня. И глаза стали белыми, как майские млечные облака…

— Я люблю, люблю, люблю ярую молодую крутую кровь!.. А она ушла, ушла, ушла в камыши!.. Айе! Во всем виноват дух-албасты!.. Он везде подстерегает меня… Мне мало осталось жить, дышать… Как говорил древний китаец: «Пришло время разрыва струн лютни!» Да!.. И кожа охотничьих барабанов стара и дрябла, как моя кожа!.. И она провисла… Да!.. И потому я хочу чужой молодой крови!.. А она ушла в камыши!.. Зачем?.. Ушла?.. Кровь?.. В камыши?..

— Старцы жаждут молодой крови, точно она может согреть их осеннюю желтую лисью вялую кровь… И курицы квохчут и машут низкими крыльями, облепленными, охваченными утлым цепким пометом, когда чуют весенних высоких перелетных птиц… Почтенный бек, помните, у гератского мудреца, шейха Унсури, сказано: я жил — и вдруг ангел Азраил ударил в барабан переселенья, а я не сварил запасов, и дела не сделаны… Добрые дела не сделаны… А еще не поздно… Зачем спешить на двух лошадях в город зла?.. Еще не поздно… Еще и на смертном одре можно сотворить добро… Еще до ваших погребальных носилок-табут есть время… Неужели вы хотите, почтенный Махмуд Талгат-бек, из рода мангытов, чтобы единственным благом для окружающих была только ваша смерть?..

Шалые, смелые глаза Насреддина невинно и ясно глядят на старого бека, охотника…

— Как ты смеешь так говорить с нашим солнцеподобным повелителем? Ты, сын дряхлого землистого нищего горшечника? — закричал с… коня атабек Кара-Бутон, и постылое напрасное охотничье копье-батик ожило в его руках. — Может, кровь этого дерзкого, языкастого отрока заменит нам кровь тигра?.. Уж она-то не уйдет от нас в комариные камыши!..

— О светоч охоты, неумолимый соколоподобный ата-бек Кара-Бутон, еще проще вам добыть ослиную кровь!.. Вот мой осел аль Яхшур! Он не убежит, не уйдет рыбой. Он стар. Бросайте в него ваше разгневанное, справедливое неумолимое копье!.. Только не промахнитесь, а то он пустит горькие ветхие ветры в вашу сторону, — улыбнулся Насреддин.

— Оставь его, Кара-Бутон. Он спас мне жизнь. Снял с моей ноги, уже похолодевшей, уже шагнувшей в ад, смертельного духа-албасты. Он поедет со мной в мою крепость. Я хочу отблагодарить его… И слова его мне нравятся… В каждой стране должен быть хоть один человек, говорящий правду… Иначе правителям будет скучно… Но не больше одного!.. Поедем со мной, Насреддин, сын горшечника!..

— Мне надо привезти домой дрова. Отец и мать сидят без огня. Они старые…

— Дрова привезет Кара-Бутон. В наказание за упущенного тигра! Атабек без добычи пусть поведет в знак позора осла с дровами по кишлаку! Ха-ха!.. Поедем в мою крепость, Насреддин!.. Айе!.. Но кровь, кровь ушла!.. А была близка… Желанная!.. И бежала!.. Ушла!..

— Не ушла! — прошептал Кара-Бутон, и вновь желтые лисьи роящиеся его гибельные глаза пошли, скользнули по лицу Насреддина, и вновь две монгольские немые дальние кочевые стрелы просвистели у висков Насреддина… Пока просвистели… Канули в осеннее зыбкое хладное небо… Пока…

Но Насреддин улыбался. Молодой. Вольный. Худой. Долгий, сутулый, потому что с детства привык он работать топором и кетменем… Он подошел к своему ослу и обнял его за теплую обвислую шею.

— Аль Яхшур, пойдем!.. Нас пригласили во дворец… В бекскую крепость Офтоб-кала… Оказали большую честь! Пойдем, мой друг с облысевшими ногами… Пойдем к беку, хотя больше всего на свете надо бояться милости и любви правителя… Пойдем, друг…

ГАРЕМ

…Учись, внимай, о отрок, пока полна

соком твоя ветвь.

И пока податлива твоя

глина — принимай отпечаток мира…

Санаи

Сказано древним японским поэтом: провел я как-то ночь в опочивальне князя… И все равно продрог!..

Ночь уже… Осенняя… Хладная… Тревожная… Волчья ночь!.. Ай!.. В такую ночь волки скользят, таятся, тянутся, неслышно впадают в спящие отары… Упиваются… Хладные роются, роятся в тесных горячих пахучих отарах, отарах…

А в бекской крепости Офтоб-кала огни горят. За высокими глиняными глухими стенами стоит, прячется, таится бекский дворец… Резные деревянные колонны террас… Тяжелые грушевые двери с арабскими письменами… Исфаганские, ферганские, текинские, китайские ковры устилают, удушают стены и полы огромных комнат… горят в дамасских бронзовых подсвечниках душистые рангунские свечи… курятся зыбкие пахучие индийские смолы-благовония из мальтийских серебряных кадильниц… Сладкий темный медовый дым витает, обволакивает, одурманивает…

Текут, стелются тяжкие сонные ароматы, дурманы…

Уже давно сидят за дастарханом Талгак-бек и Насреддин… Уже они прилегли от многих сильных обильных хитроумных яств на узорчатые, шитые индийским тонким золотом подушки… Уже они устали от бесед… Уже сон овеял их… Уже придворные музыканты, певцы-хафизы оглохли от музыки и пения, но играют и поют, но их голоса меркнут, гаснут, теряются, тонут в ночных тяжких дремотных сонных коврах… Разбредаются… разваливаются… голоса… Ароматы, дурманы курящихся благовонных сонных смол ползут, уморяют, побеждают… Уже танцовщицы, уже ивовые плясуньи в арабских волнистых прозрачных, как родники гор, шароварах гибко и льстиво вьются у дастархана, и глаза их слепнут от сна и желания, а ровные тугие ноги их вязнут в теплой шершавой мякоти ковров… А благодатные вольные груди их и ягодицы тяжелеют, резче обозначаются в усталых шелках, шелках, шелках… Уже!..

Уже, уже ночь!..

Уже, уже сон!..

Уже, уже туй-пир уходит в сонные глубокие ковры, как вешний ярый алмазный живой ливень уходит в приречный песок…

И натекают, наползают ароматы, дурманы дымные медовые блаженные!.. Да.

Уже!..

Уже храпит Талгат-бек…

Уже жизнь его ушла в подушки и ковры…

Но!..

Насреддин не спит! не дремлет! он следит, как ложится, падает на смутный туманный ковер, смиряется, засыпает, утихает последняя плясунья… Как осенняя недужная бабочка напоследок трепещет шелковыми кры-льями-шароварами в холодных, опустелых, покрытых цепким жемчужным инеем полях, полях, полях…

Ах, ты моя бабочка!.. Вот ты и оттрепетала, уснула, опала сквозящими оцепенелыми крыльями на осеннем ковре-поле!.. Опала, увяла, уснула… Ушла в смолистые зыбкие дурманы…

Тогда я тихо поднимаюсь с ковра, и дымный сладкий медленный туман остается внизу, у моих ног, и я осторожно иду средь спящих, словно среди мертвых… Среди погрязших в страстях!.. А сказано у шейха Руми: не поддавайтесь своим страстям… Ибо тогда кони пожрут своих седоков!..

Мне кажется, что я шепчу, лишь шепчу эти слова давно ушедшего, усопшего мудреца, но я говорю их громко, потому что во мне тоже говорит ночной долгий стойкий хмель, и я шествую средь смертно спящих, и неожиданно Талгат-бек просыпается… То ли от моих слов, то ли оттого, что большой палец босой моей ноги задевает в мареве смол чей-то брошенный на ковер дутар и спящая струна резко отвечает, отзывается, звенит в ковровой тишине дворца…

Ах, моя босая нога, погрязшая в низком тумане наслаждений!.. Пьяная, неверная, слепая босая нога!..

— Я слышу твои слова, отрок Насреддин, — говорит Талгат-бек глухо. — Но сказано пророком: Аллаху принадлежит одна сторона, которой я не погублю, другая принадлежит забавам и празднествам… И еще: дайте отдых вашим сердцам, и они сохранят память об Аллахе!..

— Но за стенами вашей крепости волчья нищая ночь… Нищий эмират, нищая земля, нищие кишлаки, нищие поля, а вы тонете, спите, бродите в пьяных коврах…

— А ты святой?.. Дервиш-суфий?.. Может, ты хорезмский святой Султан Ваис, который потребовал у Аллаха отдать ему души всех грешников на исправление? Ха-ха!.. Может, тебе подарить дервишскую шапку-кулох, посох и сосуд-кашкюль для сбора подаянья?.. Ха-ха!.. Может, ты святой?.. Может, ты еще и не входил к женщине?.. Может, тебе еще айвовые сны снятся?..

— Да, — опустил голову Насреддин. — Еще не входил… Еще снятся… айвовые сны…

— Что?! — сразу отрезвел Талгат-бек. — Так ты девственник?! Айе!.. Неужели есть такие в моем бекстве?! Айе!.. Пойдем, мой каракулевый турткульский молочный слепой травяной барашек, с которого еще не содрали нежную свежую первую шкурку!.. Ха-ха!.. Пойдем!..

— Куда?

— В мой гарем!.. Мне он уже не нужен… Мои былые ночи — такие сладкие, быстрые, спелые ночи лобзаний, содроганий, соединений сменились длинными ночами размышлений!.. Да!.. Краткие ночи соединений, касаний, прикосновений сменились длинными ночами размышлений… Пойдем!..