Мудрецы. Цари. Поэты

Я бросаюсь в реку. Я плыву к Аллаяру-баю.

— Эй! Джоон! Гнилое гиблое семя опиекурилыцика! И ты хочешь на дно! Клянусь всей анашой Мавераннах-ра — тебя-то я убью с первого удара! Эй, подставляй глаз! Мой нож жаждет твоего гнезда! Живых пожен! Ха-ха-ха!..

Я набираю полную грудь воздуха и ныряю под Ал-лаяра-бая. Под водою резко видны ноги в лаковых сапогах. Я обеими руками крепко обхватываю эти ноги в сапогах и тащу их ко дну. Ноги дергаются, сопротивляются. Мимо меня в быстрой смутной воде мелькает нож. Мелькает. Появляется под водой голова Аллаяра-бая. Она извивается, как водоросль. У нее выпученные белесые глаза. Я крепко держу обе ноги. Река несет нас. Аллаяр-бай задыхается. Он пытается разомкнуть, согнуть, высвободить ноги в сапогах, но я держу их крепко и тащу на дно. У меня больше воздуха, чем у Аллаяра-бая, но и я уже захлебываюсь…

…Коко, помоги мне…

У меня болят глаза от быстрой упругой воды. Донный песок попадает в них. Но закрыть их нельзя. Нельзя. Что-то серебристое опускается у моих глаз. Рыба… Нож. Рука Аллаяра-бая выпускает нож. Я крепко держу вздрагивающие ноги в лаковых длинных сапогах. Потом они становятся послушными, податливыми. Аллаяр-бай мертв. Я опускаю его и, изо всех сил оттолкнувшись дрожащими ногами от песчаного дна, выскакиваю на поверхность реки. Тяжело дышу. И тут…

И тут что-то мягко ударяет меня, тычется в мою спину, я поворачиваюсь, и в глаза мне ослепительно и нежно сверкают бадахшанские лалы, переливчатые жемчуга, вспыхивает из зеленой воды персидская небесная бирюза. Это Кумри. Она мертвая. Руки и ноги ее связаны поясом Аллаяра-бая. Я ловлю ее легкое, летучее тело, я долго распутываю мокрый, разбухший миенбаид, освобождая ее руки и ноги. Я гляжу в ее лицо. На родинку. Я плыву с ней по реке. Но она мертвая. Уже не укусит меня в руку…

…Вначале меня укусил осел, которого я вытащил за хвост из реки смерти, а теперь вы, моя луноликая, когда я спас и вас, схватив за косы!.. Ах, я глупец!.. Интересно, кто спасет меня, когда я буду погибать, ведь у меня — увы! — нет ни хвоста, ни кос!

— Вас будут тащить за язык! Он у вас слишком длинный!..

— Но ваши ресницы длиннее моего языка!..

…Мушфики-ака, не бросайте нас! Вы же наш старший брат. Кто защитит нас? Река Коко там, в туманных тугаях шумит. Она зовет меня. Там отец, мать и два братика плывут. Они зовут меня. Они плачут и кричат: Кумри, Кумри, старшая сестра, апа Кумри, зачем ты оставила нас одних в реке? тут холодно и мокро, апа… доченька, дай мне руку с берега… я все хватаюсь за ветки прибрежных ветл — но они обрываются, эти сохлые, серые ветки, и река уносит, уносит меня. Дай мне руку с берега… Или лучше — сама плыви сюда, к нам. Зачем тебе этот берег без нас? Зачем тебе берег сиротства?..

Кумри, я оставлю тебя реке. Теперь ты соединишься со своими близкими. Я осторожно убираю свою руку, на которой ты лежишь. И река забирает тебя. Она принесла тебя. Она и унесла. Прощай, Кумри!..

Я выхожу на далекий берег. Сюда уже пришел огонь. Горят золотые камыши. Дымятся сырые тугаи. Над моей головой часто и трепетно бьет радужными крыльями и длинным красным хвостом фазан. Он почти не движется в воздухе. Почти стоит. Он охвачен огнем. Горят крылья и хвост. Поэтому он почти не движется. И все же он долетает до реки. И, как ком черной скучной глины, падает в нее…

Как быстро горят живые крылья, перья. Гораздо быстрее сухих, золотых, бездушных камышей…

В высоком стеклянном осеннем небе бесшумно и безучастно летят, скользят перелетные птицы…

ХОДЖА НАСРЕДДИН

…Он был свечой в ночи страны…

Ходжа Самандар Термеэи

…Не станет мужем зрелым домосед

И лавочник, сидящий в лавке темной,

Пока ты не покинул белый свет,

Покинь свой дом, на мир взгляни

огромный…

Саади

Ходжа Насреддин сидит в маленькой придорожной чайхане, под вольной, красной, осенней тысячелетней чинарой у арыка. Он сидит, блаженно полузакрыв глаза и опустив пыльные худые ноги в арык. Ходжа Насреддин старый. Морщины на его лице похожи на истертую, истлевшую арабскую вязь на надмогильных плитах древних мазаров. Но голос у него свежий и звонкий, как быстрый хрустальный арык.

В руках у Ходжи Насреддина дутар, и, ударяя ленными, медленными пальцами по бедным, нехитрым струнам, он поет сонную, осеннюю песню об Азии…

И палый Азьи плод разъят

И палый Азьи плод разъят в садах

И палый Азьи плод разъят в смиренных в ленных во садах гранат

Опять о Азья я твоя пчела цикада кеклик рыба тля змея

твоя духмяная медовая аллахова пчела

Опять о Азья я твоя пчела цикада кеклик рыба тля змея

Твоя о Азья в рисовых полуденных струящихся полях сомлелая

заблудшая блаженная овца овца овца

И божия мечеть стоит у божьего сыпучего дувала божьих

саманных

Божия аллахова заброшена захожая стоит стоит стоитсонных глин

И дервиш лепетный успулый у карагача у тутового дерева поет поет

поет

Алла! алла! алла алла алла алллаа ааа

Поет святой хаджи слепец хафпз поет поет поет поет поет поет

А за дувалом сад гранат разъят

А за дувалом сонных глин мерещится мерещится святых

хаджей мазар

мазар забыт забыт червем разъят

разъят разъят

И дервиш лепетный гортанный змеегорлый у полуденных чинар

чинар

поет поет поет

Что я опять о Азия твоя моленная духмяная медовая разъятая

аллахова пчела

Что я опять твоя полуденных дерев камней ручьев садов

солончаков

разъятая цикада кеклик рыба тля змея

Твоя сомлелая заблудшая блаженная средь рисовых полуденных

струящихся полей разъятая блаженная овца овца

овца овца

Алла! алла! алла! алла аааа а ааа ааааа

алла!

Веет тысячелетняя чинара. Красные, острые, пряные листья бесшумно слетают на певца. Ходжа Насреддин ловит губами палый золотой лист, потом осторожно выпускает его. Улыбается. И глаза его по-прежнему полузакрыты. Блаженные глаза…

Рядом с Ходжой Насреддином на глиняной суфе стоит чайник и пиала с зеленым чаем.

Веет дремливая чинара, роняя медленные золотые листья… Мушфики с грушевым посохом и хурджином покорно стоит перед старцем. Красные мягкие листья падают и на него. Шелестят…

— Муаллим, неужели вы ничего не скажете мне на дорогу?..

— Когда я открываю рот — у меня закрываются глаза…

Падают молчаливо красные листья. Золотые. Молчит Ходжа Насреддин. Улыбается… Глаза полузакрыты… Блаженные…

— Муаллим, смогу ли я стать поэтом?..

— В нашей нищей, бесправной стране поэт становится пророком иль масхарабозом-шутом… Пророка травят, убивают, над шутом издеваются, потешаются… Я долго смеялся и смешил людей в нашей слезной стране, но устал. Да и старая истина говорит: рот дурака всегда полон пословиц, поговорок, анекдотов, историй…

Падают золотые листья. Ходжа Насреддин молчит. Улыбается. Глаза полузакрытые, блаженные…

— Муаллим, но я убил человека!.. Я утопил Аллаяра-бая…

— Этот человек давно утонул как человек… Ты утопил только лаковые сапоги… Сапоги жаль!.. Но их много будет на твоем пути…

Падают золотые листья. Молчит Ходжа Насреддин. Глаза полузакрытые, блаженные…

— Муаллим, почему вы улыбаетесь?

— Я никогда не ем и не пью один. Этот чай в пиале остыл, ибо я давно жду собеседника. В нашем ханстве правители заняты войнами, а народ — борьбой за хлеб. И никто не хочет идти дорогой мудрости. Поэтому мудрость остывает, как тот чай, который не с кем пить… Потому остыл мой чай. Но ты пришел. Возьми пиалу. Пей…

Молчит Ходжа Насреддин. Глаза полузакрытые, блаженные…

— Муаллим, почему вы молчите?

— А почему молчит эта чинара? Потому что золотые смутные листья мудрости падают на всех в бесконечной тишине… Потому что мудрец говорит только с мудрецом… Потому что ты сам говоришь с собою… А я молчу…

— Разве вы ничего не сказали мне, муаллим?..

— Ты сам задавал себе вопросы и сам отвечал… А я молчал… И молчу.

Я пью холодный терпкий густой чай из пиалы.

Молодая моя крепкая бородка лезет в пиалу. Мешает мне пить…

Падают золотые листья. Ходжа Насреддин молчит. Глаза блаженные…

Неужели он так и не сказал и не скажет мне ни одного слова? И я даже не услышу его голоса? Нет. Не сказал. И не скажет… Это я вслух беседовал сам с собою… Сам задавал себе вопросы и сам отвечал…

Падают золотые листья. Я встаю с суфы, беру посох и хурджин.

— Прощайте, муаллим.

Я поворачиваюсь и медленно ухожу.

Тогда он говорит, тогда он говорит мне в спину, тогда он говорит мне в спину, и я замираю от радости. Голос у него родной, теплый, знакомый. Как у моего отца, как у дервиша Хотама-ходжи.

— Возьми моего осла. Ты достоин того, чтобы сидеть на нем. Двери многих домов и караван-сараев будут открыты вам. Святой Хызр, покровитель путников, да поможет вам в пути…

Я осторожно подхожу к ослу, который пасется неподалеку от огромной чинары. Золотые смутные листья мудрости падают и на осла. Только он ест их.

— Муаллим, а он не сбросит меня?

— Нет. Он единственный осел в нашей благословенной стране, который сразу чует мудрецов и кротко подставляет им спину. Остальные же стараются сделать из мудреца осла и возить на нем грязные тяжкие бессмысленные мешки своего бытия…

Я положил хурджин на покорную спину осла, а потом сел и сам.

— Прощайте, муаллим…

— Прощайте, сынок. Скоро ночь. Будь осторожен… Везде волки и шакалы… Но и ночью в святой тишине слетают на людей золотые листья мудрости…

Уже вечерние плеяды мерцали, зыбко переливаясь в темнеющих небесах. Я тронул недвижного осла: вперед, Даджжал. Уже вечерние плеяды переливались в небесах.

…Опять, о Азья, я твоя цикада, рыба, кеклик, тля, змея…

Мы медленно двигались в теплой, вечерней, дорожной пыли. И тут до меня донесся бедный одинокий звук дутара и гортанный голос. Он пел ночную песню Азии, и она долго шла за нами, и текучие плеяды становились резче и ярче, широко разгораясь над нашими головами…

И распусти пусти усталые персты в ночном арыке Азьи

И распусти пусти усталые персты в ночном арыке мятном мятном

мятном

И воскричат уснулые лягушки в илах вязких млечных точных

И воскричат уснулые цикады в ивах ленно ленно веющих медленных

И распусти пусти усталые персты в текучих глинах святых

Грядут они грядут с мазаров смытых смутных увядающих

молящих уносящихся в поля поля скорбящие

И распусти пусти усталые персты во глины ласковые

размываемых мазаров уходящих уходящих уходящих дальне

И распусти пусти усталые персты в ночном густом живом арыке

терпком

Азьи мятном мятном мятном мятном мятном

И распусти усталые персты в родном арыке Азьи Азьи Азьи

И очами расплачься

И расплачься расплачься очами очами ивовыми ивовыми Азьи

Азьи

И расплачься очами ивовыми Азьи очами ивовых баранов

И расплачься очами размытыми как вешние мазары

Расплачься блаженно свято под чинарой придорожной Азьи

Азьи Азьи

Блаже!..

Ночь была вокруг.

Уже уж нощь нощь нощь в ущелия в ущелия в ущелия сошла сошла

сошла

Аллах Аллах Аллах соходит со небес Твоя небесна молчна тишина

Твоя Твоя

Твоя соходит со небес ночных падучая свободная текучая звезда

звезда Твоя

Твоя речная плещет ива твоя твоя летит пахучая цикада птица

стрекоза Твоя

Твоя к очам склонилась родниковая ветла ветла твоя твоя твоя

Твоя ущелий нощь о душу душу в душу в душу нощь ущелий

пролилась лилась Твоя

Л помереть сомлеть приять и помереть у кишлака святых нощпых

пощных аллаховых чинар чинар чинар

И помереть сомлеть приять у кишлака святых заброшенных чинар

чинар чинар

Где в палых листьях в палых листьях заяц брошенных садов садов

•ншар черешен тутов шахских брошенных садов бежит бежит наго

глядит глядит заяц толан толай

Где нощи дпкообраз пуглив да свят у лунного у мятного у генного

ручья ручья ручья

Где нощь туранги светлой светлой да приречной ах светла светла

светла млечна

Аллах аллах аллах алла аллааа а ааа а алла!

Уже уж нощь ниспала на ущелья ленного у водопоя водопада

леннопыощего берущего полнощную струю стрелу оленя

Уже уж нощь ниспала на поля уснулого забредшего во рнсовы

пзипклые поля поля поля поля вола вола вола вола

Уж нощь ниспала па ущелья млечного бухарского моленного оленя

Азии оленя

Аллах Аллах и помереть сомлеть приять у кишлака мощных нощных

чинар безвинно веющих в мощную Азии вселенную вселенную

сомлелую

И помереть сомлеть приять у кишлака мощных далеких гор у киш

лака смиренного моленного спасенного намазом шейха уцелевшего

последнего

Ля плляга иль Алагу Муххамад Расуль Улла X У

Ля плляга иль Алагу Муххамад Расуль Улла X У

Твоя Твоя Аллах нощь Азья росная ущелии росных нощь на козьи

тропы снизошла

Твоя Аллах Нощь в душу душу пролилась пришла пришла пришла

взяла

И ангел нощи шумно близко опускается на глинистый разрушенный

мазар мазар дувал дувал дувал

И клювом рыщет в перьях и роняет и глядит глядит как высшая

земных земных дерев дерев послушливых внимающих чинар чинар

сова сова сова

И нощь заухала заухала заухала и в травы низкие росистые сошла

сошла сошла сова сова сова

И отряхнула хладны цельны росы со крыла? с хвоста? с плеча?

И нощь заухала и водопады водопои затуманила замедлила окутала

опутала взяла взяла взяла

Аллах Аллах душа мощная вся объята вся разъята вся смиренна

вся готова вся Твоя Твоя Твоя

Алла аллааа ааа ааа а аа ааа а алла!

МУШФИКИ

…Из прекрасного города Козалы

вышел брахмана, певец чудных гимнов…

Сутта-Нипата

Ночь была вокруг…

Но!

Из далекого осеннего кишлака Чептура вышел мальчик с грушевым посохом и старым отцовским хурджи-ном и затонул, затерялся в азиатской тучной дорожной пыли.

Через много лет (иль веков) он стал легендарным острословом, мудрецом и поэтом Востока Мушфикн. Младшим собратом Ходжи Насреддина. Как говорит блаженный Ходжа Самандар Термези: «В ту ночь ладья его детства с помощью паруса природы достигла берега зрелости…»

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ ХОДЖИ НАСРЕДДИНА

…Все в мире изменяется…

Только Высшая Мудрость и Высшая Глупость остаются неизменны…

Конфуций

СНЫ АЙВОВЫЕ…

…Однажды Чжуапу Чжоу приснилось, что он бабочка, весело порхающая бабочка. Проснулся он и не мог попять: снилось ли Чжоу, что он бабочка, пли бабочке приснилось, что она Чжоу…

Чжунцзы

Куда я лечу?.. Куда?.. Ай-ай!.. Эй, эй, люди, родные, я лечу, лечу, лечу!.. Эй, люди, кишлачные, дальние, земные дехкане, я лечу, лечу!.. Ууууу!.. Лечу над кишлаком в поля осенние, дымные, хладные, пахучие!.. В поля пустынные, горькие… Лечу немо, лечу в айвовых деревьях! Лечу — закрываю глаза в страхе, что ветви деревьев поздних отягченных обремененных душными вязкими шершавыми золотыми плодами айвы заденут глаза мои, ресницы мои, веки, но ветви не задевают лица моего — они только ласкают лицо мое… А плоды — шары золотые падают, срываются, сходят с ветвей… Нежные тихие опустелые обвялые кроткие ветви льнут к лицу моему. Ласкают лицо мое. Гладят… Лелеют лицо мое юное, сильное, резкое, росистое, росное…

Лицо рдеет.

Оя, мать моя, старая Ляпак-биби, это ваши руки?.. Опять, оя?.. Я не хочу, оя!.. Не хочу!.. Это ветви, оя?.. Ветви?.. Я лечу?.. Я не сплю. Ляпак-биби, уберите, опустите ваши руки-ветви…

Я лечу. Немо. Быстро. Рею в деревьях…