Мудрецы. Цари. Поэты

Маленькую касыду о белом тополе…

Я пою касыду, и тут на мое лицо падает что-то ползучее, вязкое, живое.

Я открываю глаза и вижу огромного черного жесткого жука-короеда. Я сметаю его рукой с лица и встаю с паласа. Гляжу, содрогаясь от брезгливости и древнего пещерного ужаса — по паласу ползают короеды. Их много. Они густо и бесшумно падают, слетают с дерева. С белого беззащитного тополя.

И тут я впервые вижу, что тополь мертв. Высох. Он изъеден короедами. Он весь белый, белый, этот тополь. Седой, мертвый. Нет на нем ни одного зеленого листика… Только птицы глухо трепещут в темных глухих гнездах. Это индийские грачи — майна…

Тогда я бегу в кибитку и беру флейту-най, подаренную мне дервишем-муджавиром Хотамом-ходжой… Я весь дрожу…

…Придет время — посох и флейта позовут тебя!..

Может, время уже пришло? И пора уже бороться со страшным этим ползучим, незримым тлением, на которое обречено все живое? С гиблыми жесткими короедами, победившими, опустошившими живое трепетное священное дерево? Но как бороться? Как?..

…У гончара седого вчера я побывал,

Из темной мертвой глины кувшин он вызывал,

И лишь слепцы не видели — но ясно я видал,

Как прах отцов далеких с его перстов спадал…

Мушфики, мальчик, отрок, худой, с наголо обритой головой, стоит под лунным тополем, под мертвым тополем и изо всех сил дует в свирель. Веселый! Свирель веселая! Поет!.. Лицо его улыбается. Свирель поддается ему. Впервые слушается его. Податливая, веселая, курчавая, как каракулевый бухарский барашек, свирель-пай пляшет, струится в его губах. Льнет к детским губам.

Древняя свирель. Певучая. Ночная. Лунная… Струится… Глохнет… Потом Мушфики отрывает най от губ и поет касыду о Белом Тополе…

Тополь средь ночи тополь возносится стволом жемчужным

в облако возносится

Тополь ночи

В гнездах поздних птицы ночи плодоносят яйценосят долго сонно

И но стволу яйцо течет и льнет и льется тянется медово упоенно

Тополь тополь ночи ночи ночи тополь короедов ленных полный

полный

Тополь

Обреченный

Тополь-то умер, но касыда, касыда останется… Ее будут читать люди, петь хафизы, бродячие певцы.

А тополь умер… Но родил касыду…

И грачи-майна шевелятся в живых гнездах средь мертвых белых ветвей…

А у саманного дувала тихо стоял Турсунджан с круглой, как термезский арбуз, головой. А там, за дувалом, прижавшись к нему дрожащим телом, стояла Кумри, и над ними была блаженная, душистая ночь падающих золотых урюков. Над ними была святая Ночь Падающих Плодов!..

А Мушфики стоял со свирелью под лунным белым тополем, и на него неслышно сыпались с мертвого дерева жуки-короеды. И над ним была Ночь Падучих Короедов. Но Мушфики улыбался. И шептал певучими губами касыду…

— Ах, Турсунджан, Турсунджан, зачем мы давали клятву о дувале? Клянусь алыми конями, я освобождаю тебя от клятвы!..

— Нет! — сказал Турсунджан. — Пусть дувал будет высоким!..

Уже светало, светало в садах, садах, садах.

Уже светало в садах, садах.

Уже светало в садах…

Ночь Падающих Плодов, Единственная, где Ты?…

Ты опять не со мной.

ОХОТА

Убей! Убей не умеющего

убивать без дрожи!..

Амир Тимур

Уже поздняя осень!..

Уже в просторных, ясных, хладных садах жгут палую золотую листву!

Уже костры неохотные, сырые чадят, горят, уже дымы витают средь опустелых деревьев!..

Горькие ползучие дымы…

Но Турсунджан и Кумри стоят по обе стороны дувала и шепчутся, смеются, молчат, таятся. Они выросли за прошедшие месяцы. Уже саманный дувал отстал. Уже саманный дувал невысок. Уже маковая головка в красном платке и круглая, как термезский арбуз, голова в ферганской пыльной тюбетейке переросли недвижный дувал. Уже они встречаются над дувалом. Уже витают. Уже!..

А Мушфики старается не глядеть в сторону дувала, а уходит в пустынные сады и там играет на нае, и жжет костры, и глядит в струящиеся, немые, осенние, азиатские небеса.

Там высоко и безмолвно летят, скользят осенние перелетные птипы. Они летят в Индию?.. А Мушфики никогда не увидит иные страны, иные земли?.. Неужели он никогда не побывает в Индии, а так и останется навек в этих червивых садах (а бывают червивые народы, пораженные червем?.. Народы Падучих Короедов?.. Народы Белого Тополя?.. И тогда приходят дервиши-пророки и изгоняют червя?.. Но я хочу к иным народам, в иные сады, в живые, в не взятые червем… Я еще молод…) в родном, но убогом, малом кишлаке Чептура? Неужели эти безмолвные птицы счастливее и вольнее его?..

Мушфики вспомнил слова дервиша Хотама-ходжи: Блаженны бродячие хафизы!.. Душа странника — благословенный караван-сарай!.. Посох и свирель позовут тебя!..

Уже зовут!

Я пойду вслед за птицами. Пора!.. Да и не могу я глядеть на две счастливых, застенчивых, улыбчивых головы над дувалом… Горячо мне в глазах становится, словно от сырого дыма осенних костров…

Пора!..

Как быстро их две головы выросли над дувалом, а голова Мушфики только поднялась вровень с ним…

Мушфики бежит к кибитке. Бросает в отцовский старый полевой хурджин несколько лепешек, сухих урючин и тутовых ягод, кладет в мешок най — свирель, берет в руки грушевый посох Хотама-ходжи.

Выходит с мешком и посохом из кибитки и идет к дувалу.

Мушфики ростом с посох. Мальчик еще…

Но блаженны выходящие в путь в дни юности своей, когда голова едва превышает высоту посоха.

Ибо мир открыт шире молодым глазам!..

Через много лет придет легендарный Мушфики в родной кишлак, в родные урюковые сады согбенным от старости и мудрости путником, и вновь седая, ветхая голова его склонится и будет вровень с посохом, как в день, когда он вышел в дорогу жизни, ибо сказано: и возвращается ветер на круги своя… А садовник в сады своя…

…Турсунджан и Кумри, прощайте! Я ухожу. Оставайтесь в садах… Уже птицы летят… Уже из ущелий веет осенней прохладой… Когда я был совсем маленьким, прохожая люли-цыганка по моим голым ступням нагадала мне бесконечную дорогу! Всем она гадала по рукам, а мне по ногам!.. Всем по ладони, а мне по пяткам! — маленький путник с огромным мешком-хурджином и посохом улыбался. Он шутил на прощанье, этот маленький мудрец, уже познавший горечь первой любви. И первой смерти. А впереди была еще более щемящая и ранящая разлука с другом, с Турсунджаном круглоголовым… Ах, неужели детство — это одни потери и разлуки?.. Одни горькие, сырые, осенние костры в опустелых, грустных, хладных садах?..

— Не уходите, Мушфики-ака. Вы же наш старший брат. Кто защитит нас? Я все слышу, слышу голоса с реки, из туманных глухих тугаев. Они зовут меня. Не уходите, Мушфики-ака, старший брат-защитник… Не уходите… — сказала маковая головка с дувала и заплакала. Слеза алмазная, родниковая дошла до смоляной родинки над верхней губой. Дошла… Встала… Колеблется!..

— Мушфики-ака, не бросайте нас… Я не нарушу клятву о дувале! Это моя голова сама выросла над дувалом. Давайте, ака, замесим новые кирпичи и поставим их на дувал. Я не нарушу клятву. Клянусь алыми конями… Клянусь скакунами, задыхающимися на бегу!.. Не нарушу…

— Турсунджан, смешной, родной Турсунджан, я ухожу за перелетными птицами, я стану бродячим дервишем-хафизом. Не надо месить новые кирпичи. Надо разобрать этот дувал и построить из него семейный танур-очаг… Клянусь алыми конями!.. Прощайте, Турсунджан и Кумри. Вспоминайте меня, когда полетят перелетные птицы… Когда полетят перелетные птицы… Турсунджан, вспоминай меня… Я спою тебе прощальную песню-касыду… О друге…

И Мушфики запел…

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий из осенних

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий

из осенних из

моленных из иресветлых

Воспомни друже друже дальний когда чинара облетит

Когда отсталый стылый лебедь в азийских высях просквозит

Воспомни друже в рощах ясных

В карагачах в арчах в фисташках

Воспомни в поздних рощах хладных

Воспомни друже дальний дальний когда завеет из ущелий

Когда ледник родящий реку заледенеет замелеет

Когда родник поящий дервиша зальется луговой свирелью

сырой сребристою свирелью

младой волнистою свирелью

овечьей мшистою свирелью

Воспомни друже друже дальний когда завеет из ущелий

Когда завеет из ущелий

Воспомни друже

О

Осенний…

И тут Мушфики повернулся и быстро пошел прочь от кибитки, а Турсунджан рванулся, и побежал за ним, и кричал, кричал: останьтесь, ака… Не уходите!.. Но потом он отстал, отстал, отстал, и маленький путник с огромным полупустым мешком-хурджином и грушевым посохом ни разу не обернулся и быстро, быстро уходил, ловко и сильно ступая отцовскими дряхлыми каушами по палой, мягкой, бесшумной, золотой урюковой листве. И пропал, затерялся в дымящихся садах… Тогда Турсунджан повернулся и пошел к дувалу…

…Не уходите, ака… Нс уходите… Мы замесим новые саманные кирпичи и поставим их на дувал… Клянусь алыми конями… Зачем это теперь?.. Воспомни, друже, друже дальний, когда завеет из ущелий!.. Вспоминайте меня, когда полетят перелетные птицы! Прощайте, Мушфики-ака!.. Прощайте… Здравствуй, Кумри… Моя невеста… Мы пойдем в сады осенние… По обычаю наших отцов — я впереди, а ты на несколько шагов сзади, как жена любящая, покорная… Здравствуй, Кумри… Моя невеста…

— Там, на реке, голоса слышны… Зовут меня, Турсунджан… Не ходить нам по садам осенним — вам впереди, а мне сзади, как жене любящей, покорной…

…Над опавшими садами бесшумно и ровно летели перелетные птицы. Холодные, осенние, высокие птицы.

Мушфики стоял у реки Коко и, задрав голову, глядел на журавлиный чеканный клин. Было что-то неживое в молчаливом небесном строе уходящих птиц. Осенние птицы словно четко застыли в небе…

А весною они тянутся лепетливой, живой, говорливой беспорядочной нитью в теплом, дышащем, переливчатом небе… Я люблю весенних птиц! Я люблю их хаотические, наплывающие, низкие, близкие живые стаи!.. Их голоса похожи на голос моего ная!.. Наверное, мой най был некогда птицей! Весенней птицей!.. Я люблю весенние стаи…

Но осенние, четкие, хладные птицы летят. Но холодные безмолвные птицы летят в осеннем стеклянном небе…

И вдруг!.. Вдруг!.. О Аллах!.. Что это?..

Чьи-то гортанные, шальные, хмельные голоса несутся с противоположного берега реки. Джоон! Джоон! Эй, бош бош бош! Эй, душа! Эй! Эй! Эй, душа душа! Ай! Ой! Джоон! Джоон!.. Ха-ха-ха!.. Хватай его! Бей! Насмерть! Убивай без дрожи, без трепета! Сразу! Наповал! Эй, душа!.. Зажигай тугаи!.. Зажигай! Веселей!.. Эй! Эй, эй!..

Горят и дымятся тугаи и приречные сухие камыши. Горит берег. Пламя бежит, льется по камышам. Золотое. Нежное…

Вылетают из густого дыма трепещущие фазаны. Бьются, хлопают радужными перьями в воздухе.

У них крылья горят. Вспыхивают.

Как быстро горят, трепещут живые крылья!.. Быстрей мертвых камышей!..

Обгорелые, похожие на черные комья глины, фазаны падают в реку…

Из высоких зарослей ивняка и туранги выскакивают несколько богато одетых всадников с длинными монгольскими луками и стрелами в руках. Они хохочут. У них лица пьяные, хищные. Они явно иль напились вина, иль накурились анаши.

Мушфики узнает Аллаяра-бая диван-беги, немых, ощерившихся братьев Хасана и Хусейна и усатых, дико вопящих сарбазов-есаулов с дамасскими полыхающими клинками в руках: эй, джоон! Джоон! Убивай без дрожи! без трепета! без крови!..

Но кого убивай?.. Кого?..

Мушфики прячется за большой придорожный камень и осторожно выглядывает из-за него.

Пьяные, хохочущие, вопящие всадники носятся по горящему берегу.

— Давай по мосту на ту сторону. Подождем их там. Им некуда больше деться. Они сами придут к нам! Прямо в руки! Ха-ха-ха! Эй, джоон! — кричит Аллаяр-бай, и узкие его степные, барласские глаза сверкают мутным беспокойным огнем. От анаши. Шалые, слепые глаза. Опасные…

Всадники с ходу бросаются на шаткий, деревянный мост, тонко повисший над бурной, клокочущей рекой Коко. Скачут пьяные всадники по хрупкому мосту. Хохочут! Слепые и раздольные от анаши!.. Мост изогнулся, трепещет под ними, как шея цыпленка под ножом, но всадники только кричат и хохочут. Пляшут кони на качающемся мосту, готовом вот-вот рухнуть, порваться.

Те самые, атласные, ахалтекинские, шелковые, алые, что увезли Амадерю. Мушфики узнает их…

…Вот бы мост порвался, провалился, не выдержал! И река бы остудила этих коней! этих накурившихся, пьяных людей, от которых исходит дух крови и смерти!..

— Эй, джоон! Эй, убивай без дрожи! Без трепета! Без крови! Наповал! Сразу!..

Коня прошли по мосту. Пьяные всадники быстро в ловко спрыгнули с коней на землю, и попрятались за придорожные камни, и затаились с луками и клинками. Неожиданно тихо стало. Только река шумела. Только противоположный берег быстро и мягко горел. Только трещали золотые камыши, и дымились сырые тугаи, и падали в реку обгорелые фазаны…