Смерть меня не найдёт

Похитили? Вот так, среди бела дня?! В бордель или на органы сдадут? На какой-то кочке я больно тюкнулась затылком о низкий потолок, вытерла рукой неожиданно выступившие на глазах слёзы, вцепилась в деревянную скамью. Про бордель ни за что не поверю, кому я там сдалась-то. Розыгрыш.

Или дурацкий сон. Начиная с прихода Людки, всё это — дурацкий бредовый сон.

А значит, я скоро проснусь.

Глава 5

Одуванчики.

Что?!

Ну, одуванчики же! Я иду по полю, по пояс в зелёной мягкой траве, задевая ее ладонями. Огромные, с яблоко или даже помело белые пушистые головки одуванчиков разлетаются под пальцами ворохом семян-парашютиков. Как хорошо… Жаль только, что это всё не по-настоящему.

Изображение в глазах, моргающее, как в старом допотопном телевизоре, постепенно начинает настраиваться, словно кто-то там, наверху, неумело дёргает управляющую мною антенну.

Пол… грязный. Пыльный, заваленный какими-то крошками, чьими-то волосами, кажется, даже комьями земли. Когда они успели так натоптать? Да тут порезвилась солдатская рота, сразу после секретной высадки военного картофеля, не иначе. И хлоркой больше не пахнет, а пахнет чем-то… не знаю. Запах незнакомый, не вызывает никаких ассоциаций, не технический, не съедобный, а… Я сажусь, сжимая ноющую голову руками. Реально, грязь, скамейка из подгнившего, даже заплесневевшего тёмного дерева прямо перед глазами. Какая гадость. Какая…

— Вы как-то готовы прокомментировать произошедшее? — повторяет голос, но это — другой голос, точно, другой, низкий, с хрипотцой. Обалдело задираю голову и вижу склонившееся надо мной лицо темноволосого мужчины лет тридцати.

Узкое, хищное, гладковыбритое лицо. Светлая кожа. Яркие умные глаза. Красавчик.

…качество помещения стремительно ухудшается, а внешний вид ментов — наоборот, — проскальзывает в голове одинокая мысль, тупенькая такая мыслишка. — Грязный пол и мужик, как ожившая картинка из "Космополитена". Это правильный, однозначно правильный способ воздействия на меня. Ненавижу и то, и другое!

…

— Лирта, вы меня слышите? У вас осталось всего несколько дней. Милость короля безгранична, но дольше половины декады она никак не продлится.

…царём нашего долгоиграющего и всенародновыбранного называли многие, а вот чтобы королём… как-то не по-русски это. Хотя мент-красавчик, наверное, имеет в виду своего главного. Эммм… Начальника уголовного розыска? Верховного судью? Генерального прокурора?

Как же болит голова. Ничего не понимаю.

— Я ни в чем не виновата, — сама поморщилась от того, насколько банально прозвучала эта фраза. Словно я в каком-то дешёвом отечественном сериале, где героиню засадил за решётку изменщик-муж, предварительно лишив родительских прав и документов на ателье. — Я готова всесторонне сотрудничать, но брать на себя чужую вину не буду. Добровольное признание не подпишу. Приведите мне…

Отчего-то простое слово «адвокат» никак не хочет выговариваться. Уж не случился ли у меня инсульт? При нём такое, я слышала, бывает — что язык онемевает и не слушается. Наконец, выдавливаю из себя:

— Приведите мне народного защитника! По закону положено!

— Кого? — с искренним недоумением переспросил мент, позёрским жестом отбрасывая за спину длинные черные волосы. Аж зависть взяла. У меня лично волосы тоже чёрные, но они больше похожи на встрёпанные вороньи перья. А этот персонаж мог бы в рекламе сниматься без фотошопа. Хоть в рекламе шампуня, хоть в рекламе лезвий для бритья — удивительно чистое лицо с правильными выразительными чертами. Ни малейших следов щетины, хотя с таким цветом шевелюры и бледной кожей… Стоп. О чём я думаю, когда надо непреклонно продолжать требовать адвоката, ссылаясь на статью… ещё бы вспомнить, какую. Вернусь домой и выучу наизусть уголовный кодекс. А лучше сделаю татуировку с номерами статей, чтобы наверняка.

— Лирта, — укоризненно, увещевательно продолжил мент.

— Контрабас.

— Что "контрабас"?!

— А что — "лирта"? Позовите мне… — да что за чёрт! — Защитника. В конце концов, всем обвиняемым положено. Вы хотите сказать, что в нашей стране законы вообще перестали действовать?

— Вы хотите сказать, что в нашей стране есть какой-то другой закон, кроме королевской воли?!

Я подавилась воздухом, настолько серьёзно и искренне произнёс это служитель этого самого закона. Вот ведь сволочь какая, шёл бы на подиум, так нет. И на что позарился? На взятки или на власть?

— Тогда объясните толком, в чём меня обвиняют. Я ничего не сделала!

Черноволосый глубоко вздохнул и закатил глаза.

— В прошлый раз мне казалось, мы пришли к какому-то… взаимопониманию, лирта. И сегодня вы опять начинаете играть в старую игру. Вам не надоело? Смею напомнить, что за те почти две декады, что вы находитесь здесь, мы с вами прошли все варианты ваших реакций на несколько раз. Имитацию безумия, нервенного припадка, тяжёлой сердечной болезни, потерю памяти, предложения сексуального характера, горючие слёзы, рассказы о больной матери, голодных малышах, попытку самоубийства, убийства, угрозы и намёки на божественную просветлённость и тайную миссию, возложенную на вас Единой… Чем вы хотите удивить меня сегодня, лирта? Может быть, для разнообразия — правдой?

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, потом я не выдержала, отвела взгляд от его затягивающих болотно-карих радужек с крохотными точками чёрных зрачков и только сейчас обратила внимание на окружающее пространство. Изменился не только пол, изменилось… всё. Вообще всё. И чем больше я смотрела, тем меньше слов оставалось в голове, тем шире хотелось распахнуть рот.

Глава 6

Камера преобразилась полностью. Гладкие серебристые металлические прутья превратились в шероховатые чёрные, местами поеденные ржавчиной. По углам клетки — трудно было называть ее иначе — свисала густая серая паутина, словно в каком-то низкобюджетном фильме про бабу Ягу или ещё какую лесную ведьму. Сквозь прутья одной из стен торчали костлявые грязные руки какого-то другого врестованного… узника, вероятно, развлекающегося нашей беседой — пафосные слова сами собой приходили на ум. А по полу наискосок камеры-темницы деловито бежала жирная бурой окраски крыса.

Захотелось жалобно взвизгнуть, хотя крыс я не боюсь. Когда они в клетке зоомагазина, например. Или просто на улице — в нашем городе такого добра навалом, у каждого третьего супермарета или у каждой второй помойки.

Но в одной со мной камере?! Это уже подходит под разряд пыток.

— Вам осталось жить пять дней, лирта, — тихо закончил черноволосый. — Возможно, вы ненавидите страну, в которой родились и выросли. Возможно, вам безразлична судьба других людей. Но ваша собственная жизнь? Вы так молоды, лирта. Ваша жизнь, пусть даже в неволе, могла бы продлиться… дольше.

…господи всемогущий!

Красавчик-мент поворачивается ко мне спиной, тёмно-коричневый длинный плащ мягко шелестит складками. Не тот плащ, который с руками и застёгивается на пуговицы, а тот самый, старинный, накидка с плащом… епанча? Какулус? Крантер? Откуда-то из памяти всплывают эти странные названия, может быть со времен средней школы, когда я увлекалась кроссвордами? Одно ясно — менты так ходить не будут.

— Вы кто? — хрипло спрашиваю я его спину, такую ровную — хоть линейку прикладывай. — Вы кто вообще?

— Упырь в плаще, — мужчина хмыкнул и развернулся, а мне как-то не захотелось смеяться.

— Вы куда?!

— Я, моя дорогая лирта, домой. На сегодня моя служба закончена.

— А я?! — единственное, что я смогла выдавить из себя, хотя хотелось орать: «не имеете права», «в чём меня обвиняют», «меня подставили», «это всё кот», «позовите бабу Валю» и коронное «я ни чём не виновата». Внезапно уши заложило, как при высоком давлении — но через миг звуки вернулись.

— А у вас остаётся пять суток, начиная с сегодняшнего вечера. И если память вам по-прежнему отказывает, лирта, то напомню — казни в Магре происходят обычно на закате.

— А обход главврача когда?

— Что?

— Ничего… Не оставляйте меня, здесь грязно, здесь крысы бегают! — почти выкрикнула я. Какой смысл убеждать сумасшедших, что они сумасшедшие?

— А вы хотите, чтобы в Винзоре была ещё и уборщица?! — искренне удивился черноволосый. — До таких вершин наше с вами общение ещё не доходило…

Но что касается крысы, то — никаких проблем.

Крыса, мирно догрызавшая в уголке какой-то сухарик, настороженно подняла голову. Мужчина сделал шаг, каким-то нечеловечески быстрым движением наклонился и ухватил заверещавшего зверька за шкирку, поднёс к лицу, втянул носом воздух. Я вдруг отчётливо представила себе, как «упырь в плаще» демонстрирует отросшие клыки в кровожадной ухмылке и одним движением откусывает крысе голову, а потом тщательно, со вкусом пережёвывает — после чего я сразу признаюсь хоть в хранении наркоты, хоть в покушении на «короля», хоть в попытке хищения бабывалиной пенсии.

— Не надо! — пискнула я, а потенциальный упырь дёрнул рукой — и крыса безвольным меховым комком упала на пол, несколько раз дёрнулась и затихла. Голова у неё точно была на месте, но она явно была мертвее камня.

— Доброй ночи, да хранит вас Тирата, лирта, и да развяжет она ваш не в меру бойкий язык, — почти светски произнёс мужчина и всё-таки вышел, а я отползла от крысиного трупика, уселась прямо на омерзительно грязный холодный пол и завыла белугой.

Узник в соседней камере глухо, судорожно закашлялся. Выбирать между чумой и туберкулёзом мне ещё не приходилось, и я прямо на пятой точке поползла подальше от них от всех. Сначала ощутила спиной шершавые прутья, а потом, совершенно неожиданно, на плечо опустилась чья-то рука.

— Эй, лирта, хорош выть.

Я резко обернулась и за решётчатой стеной увидела женщину. Совершенно обычную женщину, лет сорока на вид, в длинной тёмной хламиде, с перепачканным в пыли лицом, не накрашенным, ещё далеко не старым, но очень усталым — вряд ли ей было больше сорока лет. Волосы, неожиданно густые и пышные, были удивительно чистого шоколадного оттенка, вероятно, крашеные, а то и вовсе парик.

— И так тошно, чего ты разоралась? В прошлые дни вроде поспокойнее была…

Я смотрю на неё, ощущая, как остатки здравомыслия, подобия здравомыслия, разбиваются вдребезги.

— В прошлые дни? А сколько я уже здесь?

Женщина тоже надрывно кашляет, но мне вдруг становится как-то всё равно. Раз жить осталось только «половину декады», плевать и на туберкулёз, и на чахотку… или это одно и то же?

— Сколько дней я здесь нахожусь?

— Да я откуда знаю, ты не очень-то разговорчивой была. Декады полторы… со мной что-то тянут, а ты уже здесь была. И каждый честной день на допросы, вот как.

— Сколько дней? — тупо повторяю я. То, что я здоровая, а они все сумасшедшие, понятно. Но нужно поговорить с аборигенкой этого дурдома, потому что у меня закралось смутное подозрение, что в этом их безумном восприятии реальности прослеживается какая-то система, какая-то общность. То есть они все сошли с ума в одну и ту же сторону, и странной кажусь им я, а друг для друга они уже нормальные. И это настораживает.

Коллективный психоз..?

— Да не считала я, — подозрительно присматриваясь ко мне, пожимает плечами женщина. — Говорю же, декады полторы, сколько дней, сколько дней, дней пятнадцать будет, может, меньше.

— Мужчина, который ко мне заходил, это кто?

— Черепица-то совсем отлетела? — теперь в голосе женщины сквозит жалость с лёгкими оттенками презрения.

— Что?

— С головой раздружилась?

— Возможно. Ответьте, пожалуйста, я ничего… не помню.

— Да следователь ейный, королевской фамилии. Лирт Лигран. Ну, это я слышала так. Ко мне-то попроще приходили, этот, как его, лирт Граен, просто винзорский следователь, у него разговор короткий, виновна и всё, жди своей очереди к Тирате, не того я полёта птица, чтобы ко мне из Маграсты с визитами как к себе домой шастали, да и не только они! — она многозначительно закатила глаза.

— А что вы… гм… сделали такого, что… ну… попали сюда? — осторожно, точно шагая по полузатопленным кочкам в ночном заболоченном лесу, спрашиваю я. — В смысле, почему здесь оказались?

— Муж мой, да примет в дар его грешную душу Тирата, тот ещё стервец был, — неожиданно охотно отвечает сокамерница. — Полюбовницы у него не переводились, прям не пойму, чем он их привлекал, лысина сияла, как Стилос в ночи, а живот такой, что впору звать целительницу-акушерку да доплачивать за срочность… А вот поди ж ты.

— И вы покалечили его полюбовницу? — спрашиваю я, больше из вежливости и для того, чтобы отвлечься, чем из любопытства, на самом деле, женщина выглядит до комичного безобидно, и мне нет до неё никакого дела. Беспокоит меня неожиданно другое: собственная одежда. Что-то я не припомню, чтобы надевала кофту с длинными рукавами, да и юбок в пол я со школы не носила. И, кажется, у меня должен был маникюр на ногтях, немного пообтрепавшийся, но всё же…

Сейчас у меня короткие обкусанные ногти безо всякого лака, тёмно-серого цвета — не лак, это их подлинный цвет! А кожа белая-белая.

Я чем-то заболела?

Слишком тонкие запястья.

Слишком длинные пальцы.

Не узнаю собственные руки.

— Да какой там, нужны мне эти швары несчастные! — всплёскивает руками женщина, словно мы на базаре и ведём светский разговор о кореньях и приправах, ну и о коварных разлучницах, само собой. — Да и он сам пошёл бы тараксовым полем, но не следовало ему плеваться в мой луковый суп! Верно говорят, тот, кто больше всего терпит, потом несётся, как камень с горы…

Даже линии на ладонях — другие. Свои я помню, увлекалась когда-то хиромантией, гаданием по рукам…

Провожу пальцами по волосам, подношу прядь поближе к глазам. Чёрные волосы, как и были, но что-то не то, не так. Какой-то бирюзовый отлив — или мне только кажется? Шелковистость. Длина — были до лопаток, а теперь достают до поясницы. Не мои волосы, не мои руки, не моя одежда.

Что ещё? Мне нужно зеркало, мне срочно нужно большое зеркало, но здесь его явно нет, можно даже не проверять.

— Так что он плюнул в суп и сказал, не могу поручиться за точность, «я хочу жаркое, хмыра».

— А вы? — автоматически спрашиваю я, тщетно пытаясь рассмотреть своё отражение в шоколадно-карих глазах сокамерницы.

— А я возьми да и всади ему разделочный нож прямо во-от сюда, — шершавые пальцы ткнулись мне в шею, а я инстинктивно отпрянула. — Вот и всё, лирта. Вам пять дней осталась, я слышала, а мне — только сутки до завтрашнего заката.

Глава 7

— А жить-то как хочется, лирта. Но — поздно. Говорят, из Винзора мольбы даже до Тираты не доходят, так что…

— Что такое Винзор?

— Совсем плохая? — женщина по-матерински укоризненно качает головой, а я вдруг думаю, что у неё там, на свободе, могут быть дети. Что с ними будет, если мать убила отца, а саму её казнят? Впрочем, дама на удивление спокойна, кажется, смирилась со своей будущей участью. С какой-то стороны, её можно понять: когда ты умираешь, ну, или сходишь с ума, плохо окружающим, тебе-то самому уже всё равно. Неплохо бы поинтересоваться способом казни — если расстрел или инъекция, это ещё куда ни шло, но не дай Бог гильотина или электрический стул, или какая-нибудь средневековая дичь вроде сожжения заживо на центральной площади… Точнее, видимо, надо говорить — не дай Тирата. Спрашивать приговорённую женщину о том, каким способом ей предстоит расстаться с жизнью, показалось мне… неэтичным. Невежливым.

Секундочку. Казнена? У нас в стране нет смертной казни. Да ещё и за убийство в состоянии аффекта, да там даже срок большой не дадут! Не в Штатах же мы и не в каком-нибудь Иране, мы же говорим на русском языке!

Ну да, конечно. И следователей в старомодных плащах-накидках, похожих на элитных моделей с подиума, у нас тоже нет. И камер, напоминающих темницы в подземельях старинного замка, в котором заключённые носят странную сектантскую одежду — тоже. Мы все тут сошли с ума, точнее — это всё плод моего воображения.

Я посмотрела на дохлую крысу на грязном каменном полу, на жутковатые прутья.

— Просто ответьте мне. Прошу вас… лирта.

— Да тюрьма это, самая большая магрская тюрьма, сюда в основном смертников сажают, тех, кого уже без шанса, да и непростых, таких, как ты…

— Магрская?

— Магр — страна наша. Ох, болезная.

— За что меня здесь держат?

— Откуда ж мне знать? — искренне изумилась женщина. — Ты не болтала, а нам не докладывают. Следователя Лиграна, ну и того, самого, — она понизила голос, — я видела, но из разговора ни словечка не слышала, хоть и смертница я, а правила у них строгие. Только сегодня он их вроде как нарушил, когда про пять дней сказал. А больше ничего не знаю.

На мой взгляд, даже понизить голос тот мужик не пытался. Ну ладно, не это главное.

А что сейчас главное?

Так разыграть — это денег нужно, и сумма подбирается по самым скромным подсчётам, к шестизначным цифрам: интерьеры, актёры, аренда машины… А подготовка? Репетиция выступлений? Плюс, по сути это же похищение, а вдруг я разозлюсь всерьёз, подам в суд на них потом, проблем же не оберёшься? Нет, будь у меня в друзьях эксцентричные творческие миллионеры…