Марш Турецкого

- Такая у меня профессия, вздохнул Ивонин, я военнослужащий, приказ выполняю, вернее, не приказ, а устав. У нас есть наша библия, "Устав афганского братства" называется. Там сказано, это я наизусть помню, память у меня отличная: настраивать отборную молодежь на смертельную войну не только на сегодня и завтра, но и на послезавтра… На первое место необходимо поставить преобразование общества с тем, чтобы избавиться от балласта в своей среде, а затем взяться за расширение и преобразование жизненного пространства, но и там проводить политику избавления от шлаков среди населения… Для страховки нравственной чистоты народа следует истреблять худшие экземпляры и поощрять кастовость, стратификацию… Поголовное истребление чужеродного начала залог достижения благородного конца… Нет более благородного дела, чем быть солдатом. Интеллигент раб мертвого разума, а солдат господин жизни… Судьба человека равна его силе и его породе. И чтобы народу не выродиться, чтобы не стать рабами и роботами, надо возродить и утвердить навек здоровый и ведущий к истинному бессмертию культ культ солдата, прошедшего испытание огнем и мечом в Афганистане. Для этого и учреждается наше "Афганское братство"…

Я был потрясен этим безумием.

- Но это уже было! Было! "Вся Европа у нас под ногами. Мы раса победителей! Долой евреев, цыган, славян и прочее!"

- Нет! спокойно ответил он. Такого еще не было. Наше братство решило уничтожить худшую часть населения, чтобы расцвела лучшая!

- И сколько же вы хотите уничтожить? холодея, проговорил я.

- Уничтожим семьдесят процентов. Может быть, даже восемьдесят. Зачем быдло? Быдло выполнило свою миссию, нарожало столько, что на земле не повернешься! Теснота! Самые лучшие идеи испоганены из-за тупости быдла. Оно выдвигает правительства, достойные его самого. А те, видите ли, берутся за реформы. Нельзя идти на поводу у масс. Это недостойно правительства. А если недостойны и правительства, то и их надо уничтожать…

- А при чем тут эта девочка? Она-то вашему братству чем помешала?

На его лице возникла противная улыбка.

- А как же она не мешала? Ты сам посуди, Турецкий. Ты же следователь. Ей этот Дубов послал документы нашего братства. Секретные планы. Он продал нас. Получил свое. А она, сучка, обнародовать это хотела.

- А этот, напарник твой, с кем ты убивал, кто он солдат? Офицер? Он здесь, в Афганистане? Или в Москве?

Он долго смотрел на нагрудный карман моей ковбойки, как будто прицелился в самое сердце.

- Этого ты никогда не узнаешь…

- Почему не узнаю?

- А потому, Турецкий, что за тобой смерть пришла. Через пять минут явится прапорщик Цегоев и разрежет тебя на куски… И подбросит их к афганцам. Не нашим, а душманам. И объявят твоей маме, что погиб, мол, сыночек смертью храбрых… Может, посмертно звездочку отвалят. Как Дубову…

Снова меня везли куда-то, но не в грузовике, а в "газике", которым управлял Ивонин, а Цегоев коренастый небритый мужик, сидел, прижавшись ко мне и обдавая гнилым дыханием.

- Еще нэмножко патэрпи, дарагой! И он показал мне ряд желтых редких зубов, что, должно быть, означало улыбку.

Где- то я видел эту харю совсем недавно. И эти злые, звериные глазки. Я весь сосредоточился на воспоминаниях, как будто от этого зависела моя жизнь, мое спасение.

Я всматривался в его лицо и видел, как эти глазки, попадая в луч восходящего солнца, из темно-серых превращались в прозрачно-зеленые.

И тут я вспомнил: он был среди телохранителей Зайцева, стоял за спиной генерала, когда тот вошел в отсек-капсулу отнять у меня Ивонина.

- Сейчас будет "Соловьиная роща", уточнил Цегоев и, поняв, что мне эта информация ничего не говорит, добавил: Лихое мэстэчко, прострэливается насквозь. Пули как шальные соловьи…

И как иллюстрацию я увидел обгоревший остов автобуса, завалившегося в кювет, на асфальте бурые пятна крови. Я вглядывался в заросли садов: хоть бы душманы, черт подери, напали…

Теперь подъем с каждым метром становился все круче. Дорога, пружинистая как каучук, стала колдобистой, петляла по самому краю ущелья, прижималась к отвесным скалам. Тишина стояла в прозрачном горном воздухе. Хотелось, чтобы тишина эта оборвалась спасением. И еще я подумал: если они действительно прикончат меня, не будет наказания палачам, не будет мести за расправу над Ким. Ведь для этого я должен выполнить свою работу, исполнить профессиональный долг. Но я знал чудес на свете не бывает и дело мое дохлое…

Цегоев и Ивонин выволокли меня из "газика" и повели. Мы шли довольно долго.

- Здесь, сказал Ивонин.

Я прислонился спиной к стволу кипариса и запрокинул голову. Малиновый рассвет озарял верхушки деревьев. Небо было в легких облачках, как родное, московское. Кто-то дышал рядом со мной, судорожно, со всхлипами. Это я дышал. Боже мой, неужели я плачу.

- Сними с него повязку, пусть отдохнет, подышит перед смертью, сказал Ивонин.

- Нэльзя, шуметь будет, потом снимем. А пэред смэртью нэ надышишься, сказал Цегоев.

Он замахнулся огромным, фантастически огромным кулаком, и я догадываюсь, что в нем зажат кастет. Это смерть!

И я делаю подсечку, как тогда на ковре Дворца тяжелой атлетики, где проводилось первенство Москвы по самбо тогда я в первый и в последний раз стал чемпионом столицы в среднем весе, выиграл у непобедимого Родионова. Я делаю свою коронку. Это страшный удар, его терпеливо отрабатывал со мной тренер. Я бью Цегоева левой ногой по руке с кастетом, и тут же правой в живот. Сила удара, помноженная на неожиданность, делают свое дело, и Цегоев камнем летит на землю, хватая ртом воздух. Я бросаюсь на Ивонина, с руками, вывернутыми за спину, и ртом, перетянутым клейкой лентой: ярость придает сил. Я бью его ногой. Но Ивонин проворный, недаром спецназовец. Падая, он парирует мой удар и в свою очередь наносит мне свой под ложечку. Я сгибаюсь, но не падаю, снова бросаюсь на Ивонина. В моем натиске столько дерзкой смелости, что он отскакивает, нанося мне в скулу резкий, но не очень сильный удар. Я прицеливаюсь, я знаю: сейчас я прыгну, как тогда на ковре Дворца тяжелой атлетики, сделаю в воздухе кульбит и нанесу ему удар такой силы, что он не встанет я перебью ему позвоночник…

И вот я готов, я взлетаю… Сзади кто-то бьет меня в спину. Я лечу куда-то. Тело мое обвисает. Оглушительный удар кастетом обрушивается на меня. Это Цегоев. Очухался, гад…

Я падаю навзничь, подкошенный. Острая боль в ушах и носу. Цегоев надо мной. Бьет меня сапогом по ребрам, по животу. Я со стоном перекатываюсь по траве, корням, колючкам. А он бьет и бьет мое скрюченное тело кованым сапогом. Я слышу всхлип уши-то у меня не зажаты клейкой лентой. Я уже не могу набрать воздуха в отбитые легкие, не могу вздохнуть.

И уже палач Цегоев рвет мою одежду на части, трещит ковбойка, сыплются пуговицы.

- Разрэжу на куски гада! ревет Цегоев, и я вижу в его руке кинжал. Я пытаюсь увернуться, но кастет сделал свое дело я потерял координацию. И увертки мои медленны и неуклюжи.

- Кончай его! кричит Ивонин. Быстро! Нам могут помешать!

- Не-ет! это мой последний всхлип.

Удар кинжалом. Я успеваю перекатиться на бок, и кинжал свистит мимо уха в миллиметре от моей кожи.

- Отойди, Цегоев! кричит Ивонин. Я сам!

Надо мной стоит Ивонин. В трех шагах от себя я вижу его искаженное злобой лицо лицо психа.

- Все, отжил законник… шипит он и целится в меня из пистолета.

Он стреляет. Один раз, второй, третий! Я слышу выстрелы, они идут один за другим очередью…

И я проваливаюсь в мир иной, где все лучше. И в этом новом мире я не погибаю, а побеждаю…

Ивонин летит на меня, сваливается и как-то странно дергается, кричит:

- Я-а-а! Тебя-а-а!…

И он ползет на меня. Давит, прижимает к земле, пахнущей плесенью, ползет еще дальше. Уползает в темноту. Он исчезает, а я свободен. Потому что Цегоева тоже нет. Вернее, есть, но он падает в метре от меня. Мне даже кажется, что земля вздрогнула, как при землетрясении. Руки мои по-прежнему стянуты, рот тоже, но ноги, мои ноги свободны. И я приподнимаюсь на ослабевших ногах и вижу афганцев-душманов, бегущих мне навстречу…

Я прислоняюсь спиной к кипарису. Это на том свете. И на том свете подбегает ко мне мой друг Грязнов. Ничего, что он похож на душмана в каком-то полосатом халате и чалме. У меня кружится голова и раскалывается череп от боли. И тогда я понимаю, что не умер. На том свете голова не болит. Пелена застилает глаза, я ничего не вижу. Зашлось дыхание, щиплет глаза. Но я слышу знакомый голос Грязнова:

- Прорвемся, Шурик, не боись!

Зрение возвращается ко мне. Я вижу это Грязнов, мой рыжий Грязнов…

- Сматываемся, братцы, потом будете обниматься, говорит он, и мы "сматываемся", причем идти мне очень легко, руки у меня свободны, и я могу издавать звуки, еще не совсем членораздельные; только вот голова у меня не на месте в полном смысле этого слова, она болтается где-то в воздухе на уровне чьих-то рук с тонкими, почти изящными пальцами, вытирающими носовым платком окровавленный нож. Потом я вижу, как эти руки засовывают нож за голенище офицерского сапога.

И тогда до меня доходит, что я не иду, а меня несет Бунин, перекинув мое тело через плечо. Я бурно протестую, но он крепко держит своими ручищами меня за ноги и не обращает внимания на мое мычание.

Я с трудом поворачиваю голову из стороны в сторону. Наш маленький отряд двигается по узкой тропинке сквозь чащу и выходит к кишлаку. Тяжелым дыханием вздымается бунинская спина.

- Иван Алексеевич, отпустите Сашку, пусть попробует сам, слышу я чей-то очень знакомый голос, и, когда Бунин осторожно ставит меня на ноги, я вижу, что это Женя Жуков в такой же афганской чалме, как и Грязнов. Я бодро шагаю вместе со всеми, но замечаю, что наша группа сбавила шаг. Боли я не чувствую, но к горлу подкатывает тошнота и дома прыгают перед глазами. Кругом квадратные глухие дувалы с узкими бойницами, напоминающими декорации спектакля об Афганистане. Кажется, кишлак вымер. Кто-то быстро говорит на незнакомом языке сопровождают два "всамделишных" афганца с автоматами.

- Что он сказал? спрашивает Грязнов.

- Кишлак вырезан, и кто это сделал не установлено, переводит Жуков.

Еще несколько шагов, сверкнули за поворотом вершины заснеженных гор, и глазам открылась выжженная солнцем долина, по которой разбросаны какие-то древние жилища. Возле ручья стоял вертолет МИ-24.

А тишина была такая осязаемая, хоть бери ее в руки и неси.

- Привал. Приходим в себя и вылетаем.

Кооператив "Эхо" размещался в одном из старых двориков на Пятницкой, и Турецкий с трудом нашел нужную ему дверь. В темном подъезде, пропахшем кошками, попытался набрать код, но дверь резко распахнулась, и на него вмиг навалилось трое дюжих ребят. Сшибли с ног ударами кулаков, схватили за руки. У одного звякнули в руках наручники.

- Вы что, обалдели?! Я следователь прокуратуры! закричал он, предпринимая отчаянную попытку вырваться.

- Только без рук! Шуметь не надо, молодой человек, рявкнул рыжий детина со сломанным боксерским носом, по-видимому, старший в группе, и защелкнул на руках Турецкого наручники. Его втащили в помещение.

- Кто вы такой? Это же беззаконие! Почему вы здесь? задавал Турецкий один за другим вопросы. Я прошу немедленно связать меня с прокурором города!

- Главное управление БХСС. У меня приказ: пригребать всех, кто сюда припрется, невозмутимо продолжил рыжий.

- Возьмите мое удостоверение. Вот тут, в нагрудном кармане.

- Возьмем, когда надо будет. Вы тут, понимаешь, миллионами ворочали. Русский народ грабили. А теперь скулеж подняли. Один кричит: "Я депутат, неприкосновенный!" Другой пришел: "Я следователь!" Одного такого мы вчера прихватили, в кармане удостоверение полковника госбезопасности. Проверили: липа. Надо и с тобой разобраться. Небось, каждый месяц на лапу получал от жидомасонов, а? Правильно я говорю, Селезнев? Так нам в главке сегодня объяснили? спросил рыжий, обращаясь к помощнику, спортивного вида блондину в импортном костюме.

Тот в знак согласия кивнул.

Обстановка в кооперативе "Эхо" свидетельствовала: здесь произвели тотальный обыск. Содержимое столов и шкафов было выворочено на пол, осиротевшие компьютеры жалобно попискивали.

Из задних комнат вывели еще пятерых задержанных.

- Всех погрузили в машины. Продолжить операцию, скомандовал рыжий детина, везите всех прямо в Бутырку.

- Не имеете права! снова заорал Турецкий. Везите меня в прокуратуру! Я привез сигареты Ключанскому и не имею никакого отношения к этому кооперативу! И вообще вы не имеете права арестовывать людей таким образом!

Ключанский как-то странно взглянул на Турецкого.

- Вот ты у меня поговоришь! сказал блондин и ударил Турецкого в лицо. Кровь хлынула из носа, но Турецкий еще пытался ударить ногой блондина в пах и получил сокрушающий удар в солнечное сплетение.

Очнулся он только на заднем сиденье машины, въезжавшей во двор Бутырской тюрьмы. И снова стал орать и вырываться из цепких рук охранников.

Он кричал и вырывался, пока его вели по длинным коридорам и переходам Бутырки, требовал прокурора, доказывал, что его задержание грубейшая ошибка, за которую кто-то должен нести наказание, но в ответ слышал только гулкое эхо тюремных стен. Лица охранников, видавших в своей невеселой практике и не такое, хранили каменное выражение. И когда захлопнулась дверь камеры, он все стучал в металлическую дверь и объяснял кому-то невидимому, что у него совершенно нет времени сидеть в тюрьме, даже и по ошибке каких-то кретинов.

Он перестал стучать только тогда, когда сообразил, что его все равно никто не слышит. Ребро ладони потрескалось от ударов по металлической двери и кровоточило. Он тронул лицо и обнаружил, что оно состояло в основном из распухшего носа. Стало жалко себя до слез сколько времени придется просидеть ему в этой камере, пока разберутся что к чему, а там, за стенами тюрьмы, нужна его помощь, и немедленная. Ему казалось, что без него там не справятся, сделают что-то не так. Он опустился на бетонный пол и так сидел около часа, бездумно уставясь в зарешеченное окно до тех пор, пока не загремел засов и раздался голос не знакомого ему надзирателя:

- Турецкого на допрос.

Он обрадованно вскочил на ноги, слава Богу, теперь все быстро станет на свои места. Он почти с радостью протянул руки для наручников. В конце концов он "их" человек, он не принадлежит этим стенам, "они" знают его, "они" знают, что он… что он… Он остановился от страшной мысли: "они" ничего не знают. Должно пройти очень много времени, пока установят, что он не имеет отношения к кооперативу Ключанского, ему ли не известно, с каким рвением и даже удовольствием наши правоохранительные органы мордуют собратьев по профессии, если есть за что зацепиться…

В плечо ему уперся жесткий, как ствол автомата, камерный ключ:

- Не останавливаться!

И снова он шел по лабиринтам коридоров и переходов Бутырской тюрьмы, руки в наручниках, не оборачиваться, не разговаривать…

Надзиратель распахнул дверь, и Турецкий облегченно вздохнул: за столом сидели его сотрудники зампрокурора Москвы Амелин и следователь городской прокуратуры Чуркин. Все страхи мигом испарились: ну конечно же, они пришли его освободить. Но Амелин даже не взглянул на вошедшего, зарывшись носом в бумаги, Чуркин же ироническим взглядом окинул разбитую физиономию Турецкого и сказал, как показалось Турецкому, почти по-дружески:

- Садись, Турецкий, закуривай. Наручники сейчас снимем.

- Да нет, что же закуривать… Поехали отсюда побыстрей. Слава Богу, что своих прислали. Снимите с меня кандалы…

Амелин оторвал от бумаг птичье личико и пискнул:

- Садитесь напротив за стол, гражданин Турецкий! Я буду задавать вопросы, вы отвечать на них!

- На какие вопросы я буду отвечать?! Вы же понимаете, что меня по ошибке загребли у Ключанского, я к нему приехал по личному делу!

- Прошу не кричать во время допроса! снова пискнул Амелин, а Чуркин скривил рот в улыбке.

- Допроса?! еще громче крикнул Турецкий. Вы что, из сумасшедшего дома оба сбежали?! Какой еще допрос?! Я ни на какие ваши вопросы отвечать не буду. Если надо, я могу написать подробное объяснение, как все происходило. Но не здесь, не в тюрьме под названием Бутырки, а в своем служебном кабинете.

- У вас больше нет служебного кабинета, Турецкий. И нам вполне достаточно вот этого, сказал Амелин с чувством собственного превосходства и бросил перед Турецким несколько листов с напечатанным на машинке текстом.

Турецкий хотел швырнуть бумаги обратно Амелину, дернулся всем телом забыл, что руки скованы. И замер при беглом взгляде на них: он увидел слово "Бабаянц":

"…Совместно с Г. О. Бабаянцем мы организовали преступную группу…"

Турецкий непроизвольно опустился на стул преступная группа?! С Бабаянцем?! Кто это организовал такую группу вместе с Бабаянцем? Он снова взглянул на лист бумаги несколькими строчками ниже:

"…Прокурор города Зимарин начал нас подозревать, и мы решили его убрать. Нами был разработан план его убийства…"

Нет, это невозможно. Не сон же это, не киношная чернуха в самом-то деле. Он заставил себя прочитать все снова, запоминая при этом каждую подробность так называемый метод "медленного чтения".

"…Совместно с Г. О. Бабаянцем мы организовали преступную группу, в которую входили как дельцы теневой экономики и боевики организованной преступности, так и сотрудники правоохранительных органов…

…Наша с Бабаянцем роль сводилась к тому, что мы ежемесячно получали от теневиков списки людей, привлеченных к уголовной ответственности. Используя свое служебное положение, мы устанавливали связь со следователями органов прокуратуры, внутренних дел и госбезопасности и выводили "своих людей" из-под удара. За каждую такую операцию мы получали от десяти до двадцати тысяч рублей. Эти суммы лично я как старший в группе делил между теми, кто принимал непосредственное участие в операциях…"

Перед глазами прыгала вверх и в сторону буква "у", это затрудняло чтение, потому что напоминало о чем-то.

Турецкий ошалело посмотрел на Чуркина. Тот понял его по-своему, подскочил, услужливо перевернул страницу.

"…Прокурор города Зимарин начал нас подозревать, и мы решили его убрать. Нами был разработан план его убийства. Для этой цели мы привлекли боевиков из организованной преступности. Было решено, что Зимарина прикончат на даче из автоматов типа "калашников", хотя я, в свою очередь, предлагал лично застрелить его из прицельной винтовки. Но скорой реализации нашего плана помешало одно обстоятельство.

Между мною и Бабаянцем в последнее время возникли разногласия по поводу дележа сумм. Последний заявил, что я обделяю его, поскольку его роль в отмазке теневиков стала значительно выше моей. В одной из последних ссор Бабаянц ударил меня, угрожал физической расправой и даже убийством. Мне сообщили, что он самовольно договорился с людьми из другой преступной фирмы. Они обещали меня убрать в течение недели…"

К прыгающей букве "у" прибавилась покосившаяся "ф" кто-то печатал это чудовищное признание на его, Турецкого, пишущей машинке фирмы "Оптима". От раздражения и злости на сидящих перед ним обалдуев он пропустил начало, стал читать с середины первого листа, где обнаружил фамилию Бабаянца. Он все хотел заглянуть в начало первой страницы, но не знал, как это сделать, стал психовать и поэтому плохо улавливал смысл написанного.

"…Я пожаловался пахану нашей корпорации, и наше с Бабаянцем дело стало предметом разбирательства на Суде чести. Бабаянцу за его проделки был вынесен смертельный приговор. В виде последнего слова ему было разрешено извиниться предо мною, но он это сделать отказался. Приговор привели в исполнение на моих глазах: Бабаянца живого стали колоть ножами, залили в пах горячего воска. Затем прибили гвоздями к стене. Происходило это в одном из загородных помещений, которое при необходимости я могу указать…