Эпоха бедствий

- Я знаю, - влез Фарр. - Читал. Всего существует четыре подобных часа, причем каждый из них длится куда дольше, чем простой оборот клепсидры. Время от заката до полуночи - час Совы. Тогда появляются первые просыпающиеся вслед за ясным днем ночные твари. Затем - час Волка, от полуночи до захода луны. Самое опасное время. Оборотни, гхоли, призраки выходят на охоту за живой кровью. Вслед за волчьим временем следует час Быка - наиболее таинственная Грань перед самым рассветом, когда на восходе небо оранжевое, а на закате черное. Тогда происходит смешение миров Тьмы и Света и приходит время волшебников, придерживающихся Равновесия. И последний - час Жаворонка, торжество света и благородного волшебства, когда новорожденное солнце отдает свою силу тем, кто почитает добро.

- Молодец, - похвалил Фарра Кэрис. - Все смотрю на тебя и не перестаю удивляться. Нахватался самых разных знаний из мельком прочитанных книжек, но запомнил самое важное и умеешь изложить свои мысли простым и доходчивым языком.

Вельх развернулся к Фейран:

- Так что ты хотела сказать о магических часах?

- Я стояла, - медленно, будто нехотя начала Фейран, - у ограды водоема Священных Камней и, когда край солнца исчез за гранью пустыни, отчетливо увидела бурый туман, наползающий на Меддаи со стороны восхода и полуденного восхода. Он охватывал город полукольцом. Не простой туман, живой. Он словно скрывал неких тварей, подбирающихся к нам...

- Что ж ты мне сразу не сказала, глупая женщина?! - взвился Кэрис, вскакивая на ноги, будто его тетивой баллисты подбросило. - Великие боги, почему молчала?

- Никто не спрашивал, - робко прошептала Фейран, слегка напуганная появившейся в глазах вельха яростью. - И потом, мы в Священном городе, под охраной Камней и самого Атта-Хаджа... Никакая нечисть не может сюда проникнуть. А... а что?

- Никакая нечисть! - Кэрис заходил вперед-назад, приминая босыми ступнями пышный ворс ковров, устилавших шатер старого джайда. - Нечисть!.. Драйбен, если ты вякнешь хоть слово о том, что я непочтительно отнесся к женщине и нагрубил ей, зарежу! Фарр, молчи! Пусть меня раздерет когтями в клочья самый зубастый демон Нижней Сферы! Фейран, коричневый туман, говоришь? Коричневый цвет ночных животных. Но при чем здесь ночь и часы?..

- Перед моими глазами мелькнул силуэт волка, - просто ответила Фейран. Волка, бегущего среди звезд.

- У-у, прорицательница несчастная! - взвыл вельх и тут же опомнился: Извини, пожалуйста.

- Да объяснишь ты, в чем дело, или нет? - возмутился Драйбен, сжав кулаки. - Что видела Фейран?

- Это истинное прозрение, - скороговоркой ответил Кэрис. - Поймите вы, олухи, Меддаи действительно невозможно взять обычной военной силой, даже с помощью волшебства. Но есть животные, понимаете? Зверям наплевать на богов, веру человека и Священные Камни. У мира волков, шакалов, гиен и прочих зверюг, обитающих в пустыне, свои божественные пастыри, главенствующие над стаями. Если кто-то найдет средство повелевать этими духами, то вполне в состоянии направить животных против своего врага. Сумбурно объясняю, конечно, но даже вашего ума хватит, чтобы ухватить суть. Стены Меддаи укрывают от силы десятую часть людей, собравшихся возле священного града... - Вельх запнулся и, хмурясь, что-то неслышно забормотал себе под нос.

Фарр начал понимать, о чем толкует Кэрис.

Око, существо из Самоцветных гор, может управлять людьми, значит, сможет верховодить и над животными.

- Ничего себе... - пискнул атт-Кадир, бледнея. - Кэрис, ты понимаешь, что может случиться? Коричневый цвет звериной магии, подступающий к Меддаи, завтрашний приезд шада, множество людей уже легли спать в полной уверенности, что в Белом граде им не грозит никакая опасность...

- Именно, дорогой мой, именно. Полночь еще не миновала. - Кэрис грыз ногти, уставившись своими глубоко посаженными глазами в колышущуюся матерчатую стену шатра. - Если верить пророческому видению Фейран, опасность придет в час Волка, то есть уже вскорости.

- И что же делать? - подал голос Драйбен. - Какая опасность? Мы ничего о ней не знаем! Вдобавок нас только четверо и предупредить несколько тысяч беженцев нам просто не под силу!

- Я уже сталкивался однажды с подобным, - меланхолично ответил вельх. Очень давно. В годы Черного неба некоторые колдуны - из тех самых, прежних, владевших Силой, нам теперь недоступной, - часто защищали свои племена с помощью животных. Можете себе представить, каково это, когда на отряд твоего врага бросается стая обезумевших волков или медведей, не щадящих ни себя, ни противника? Похоже, наш общий враг, отлично изучивший страхи человечества, доподлинно вызнал, откуда появились легенды о Диком Гоне, и собирается проверить свои догадки на нас. Оно прекрасно знает, что на сегодняшний день Меддаи - единственный город, способный всерьез сопротивляться его колдовской мощи и войску, набранному из обманутых мергейтов и кочевников Полуночного Саккарема. Оно намеревается провести первую атаку, попробовать нас на зубок, навести ужас, которым будет питаться...

- А делать-то что? - Фарр широко раскрытыми глазами посмотрел на вельха. Полночь наступит через полтора оборота клепсидры или даже раньше. Халитты, Священная стража, запрещают ходить по улицам Меддаи и лагерям беженцев после наступления темноты. Только мардибы могут...

- Есть! - Кэрис поднял указательный палец. - Фарр, забирай Фейран и беги к аттали. Он наверняка еще не спит, проводит ночной молебен Атта-Хаджу. Все-таки у тебя есть бумага от самого эт-Убаийяда, тебя пропустят, Фейран тоже. Расскажи обо всех наших подозрениях, пусть мудрейший начнет действовать.

- А он поверит? - скривился нардарец.

- Поверит, - отрезал Кэрис. - Скажите, что я послал. Эт-Убаийяд отлично знает, кто я, и не оставит предупреждение без внимания. Драйбен, поднимайся, хватит сидеть! Залезь в мой мешок, там одежда халитта на тебя и на меня. Тебе я придам облик сотника Священной стражи, этого, как его... Джасура, я вчера с ним вино пил. Поднимем все отряды халиттов, какие найдем. Надеюсь, это нам сойдет с рук. Потом - в лагерь войска. Всех беженцев, конечно, предупредить не сможем, начнется паника...

- Еще худшая паника, - яростно огрызнулся Драйбен, развязывая горловину чудесного Кэрисова мешка и вытаскивая оттуда багрово-черные халаты Священной стражи, - поднимется, когда на спящих людей налетит Дикий Гон. И еще хуже станет, если мы всю авантюру затеваем напрасно и ночью ничего не случится. Учти, я буду твердить, что это ты во всем виноват!

- Заткнись, - рыкнул вельх. - У меня самого появилось не слишком хорошее предчувствие. Оно действительно решило попробовать на крепость Священный град, я ощущаю Его присутствие, вернее. Его мысль, витающую где-то над нами. Быстрее, дубина! Фарр, Фейран, марш в город!

Ошарашенный атт-Кадир, сопровождаемый перепуганной девушкой, выбежал из шатра, и они вдвоем быстро зашагали, минуя священный водоем, в сторону храма-крепости. Вокруг Мед дай едва теплились желтовато-красные пятнышки угасающих костров, было очень тихо, мерцали на своде Верхней Сферы Очи богов звезды... И Фарр краем уха вдруг различил пока что очень отдаленный волчий вой.

...Кэрис и Драйбен, поругиваясь сквозь зубы, наконец облачились в просторные, не сковывающие движения одеяния Священной стражи, напялили небольшие тюрбаны, составлявшиеся из красных и черных полос ткани, бросили в ножны кинжалы, вынутые опять же из мешка.

- Стой спокойно, - скомандовал вельх нардарцу, сложил из пальцев правой руки замысловатую фигуру, левой отмахнул в воздухе и шепнул несколько слов на неизвестном Драйбену языке. - Во-от... Господин сотник, мое почтение. Драйбен, извини, твой голос я не могу изменить, поэтому говори поменьше, а только командуй. Идем. Первый дом стражи - возле Верблюжьих ворот. Выведем всех халиттов на окраины лагеря беженцев со стороны полуденного восхода. Эх, нам бы еще парочку знающих мардибов для воодушевления войска... Ладно, двинулись.

- Авантюра чистой воды, - зло шептал Драйбен, затягивая потуже широкий пояс сотника. - Нам не поверят! Обязательно спросят, где приказ самого эт-Убаийяда! И вдруг мы нарвемся на настоящего сотника Джасура?

- Приказ аттали привезут не позже полуночи, - уверенно ответил вельх, поднимая полог шатра. - Фарр его уговорит. Так, а это что?

- О почтеннейшие халитты! - донесся из полумрака скрипучий голос Бен-Аххаза. Старый джайд, как видно, решил проверить своих подозрительных постояльцев и вдруг наткнулся на сотника Священной стражи, сопровождаемого вооруженным воином. Старик подбежал поближе и, не глядя в лица, поклонился, зашептав: - Вы тоже приходили посмотреть на людей, живущих в моем шатре? Правильно, правильно, почтенные, таким господам не место в Священном городе! Я подозреваю, что это колдуны...

- Р-разберемся, - рявкнул Кэрис. - Уважаемый Бен-Аххаз, запалите как можно больше костров и соберите всю свою семью в одном месте. Грозит нападение мергейтов.

- Какой ужас! - взвыл джайд. - Какие расходы! Вы знаете, сколько стоит сейчас топливо? Да за одно полено я плачу столько, сколько мог бы заработать за год в лучшие времена!

Но две фигуры в облачении Священной стражи Меддаи уже канули во тьму. Бен-Аххаз, поразмыслив, потрусил к своей шелковой палатке, выкрикивая:

- Манассия, бездельник! Зажги три... нет, два костра! Приказ сотника халиттов!

Глава вторая. Час вожа

Никто, даже самые мудрейшие и просвещенные в столь редкостном для нынешнего угасающего мира искусстве волшбы мардибы Меддаи или ученые Аррантиады, так доподлинно и не вызнал, что именно происходило той ночью под башнями Священного города Халисуна. И хотя во времена Последней войны случалось превеликое множество самых удивительных и страшных событий, Дикий Гон в Меддаи превзошел большинство известных сражений и штурмов по жестокости и проявлениям чужого для человека волшебства.

Основное войско хагана мергейтов отстояло от Белого града на почтенном расстоянии - не меньше шести конных переходов. Кроме того, путь в сердце пустыни Альбакан преграждала полноводная Урмия. Плоты и захваченные на реке корабли держались наготове, однако Гурцат Великий медлил с переправой, хотя знал: через несколько лун начнутся холода, его войско увязнет в непролазной грязи халисунских равнин и замерзнет в землях Полуночи, в Нардаре и Империи Нарлак. Хаган ожидал. Чего - неизвестно.

Но вот однажды, за пять дней до внезапного нападения на Священный город, Гурцат покинул свое войско и с сотней конников уехал на полуденный закат, к берегам реки. Там его ждал паром - огромное нескладное сооружение из тростниковых связок и бревен. Переправа на враждебный, пока еще саккаремский, берег заняла половину ночи: вначале перевезли лучших воинов, затем лошадей, после - самого хагана и десяток личных телохранителей... Закатный берег Урмии пустовал, сгинули даже постоянно мелькавшие напротив основного лагеря Гурцатова войска разъезды саккаремского дозора. Мергейты поднялись в седла и растворились в утреннем тумане опустевших прибрежных полей.

- Они нас боятся. - Полусонный Менгу, теперь неотлучно сопровождавший хагана во всех его странных поездках, краем уха слушал неторопливую речь Тонхоя, своего боевого учителя, прошедшего вместе с молодым мергейтом, ныне вознесенным хаганом к вершинам власти, от самого Идэра и первого боя великой армии при Шехдаде. Чапаны всадников намокли от росы, невысокие мохнатые лошадки уверенно шли вперед, попирая копытами осыпающуюся пшеницу, не дождавшуюся в этом году страды. Солнечный диск еще не показался, но прямо впереди багровели полосы рассвета, приглушенные поднявшимся над сырой землей туманным маревом. - Еще как боятся! Хаган сделал то, что не под силу иным богам. Полуденная держава теперь под рукой Степи!

- Верно, - согласился Менгу. Сейчас он был склонен соглашаться с каждым словом, превозносившим величие его господина. В войске не находилось недовольных, а если таковые вдруг и появлялись, судьбу их решал железный приказ Гурцата: "Изрекшего слово супротив воли хагана, а значит, и Заоблачных должно казнить без промедления". Впрочем, тумены безоговорочно поддерживали все решения повелителя. Мергейты получили обширнейшие и прекрасные земли, десятки тысяч рабов, немыслимые богатства, но почему-то хотелось еще больше. Больше золота, которое частенько просто выбрасывалось на дорогу, чтобы не отягощать коня, больше шелка, чтобы вытирать взмыленные бока тех же самых коней, больше баранины, но не для того, чтобы готовить из нее изысканные саккаремские блюда с удивительными приправами, но лишь наскоро сварить ее в котле без соли и набить брюхо... Саккаремская роскошь беспощадно уничтожалась и преследовалась: Гурцат запретил воинам есть пищу, приготовленную по рецептам полуденных мастеров, носить парчовые чапаны, воевать на красивых и высоких саккаремских лошадях. Разрешалось только брать в бой более совершенное и крепкое оружие, созданное кузнецами разгромленного шаданата. Яса-приказ хагана гласил о тщательном сохранении образа жизни Вечной Степи. Мергейтам ни к чему привыкать к традициям изнеженного Саккарема.

"Значит, боятся? - подумал Менгу, покачиваясь в седле. - Быть не может! Хаган уверяет всех туменчи, что саккаремцы полностью уничтожены, а наши лазутчики каждый день приносят донесения о громадном войске, собранном возле гор Дангары... Как видно, сбежавший шад собирается всей оставшейся силой нанести по нам последний удар, который станет решающим..."

Менгу молчал. В последние седмицы ему многое не нравилось и вызывало подозрение. Его господин, Гурцат, стал бледен и излишне вспыльчив, хотя его ум сохранял прежнюю остроту и решительность. Десятитысячники-туменчи выполняли распоряжения повелителя быстрее, чем родившаяся в Сфере Заоблачных молния достигает земли, но в то же время сторонились его. И еще этот Подарок...

Менгу и Берикей были единственными, кто покинул Скрытую Пещеру вместе с хаганом, пройдя через удивительные ворота, выведшие их из глубин Самоцветных гор прямиком к улусу, называемому саккаремцами Мельсиной. Тот день Менгу плохо запомнил: слишком много непонятных и мрачных событий тогда произошло. Стала камнем любимая жена хагана, затем по воле неведомого бога, в верности которому присягнул Гурцат, покинул круги мира уважаемый среди мергейтов шаман Саийгин, исчез неизвестно куда беловолосый советник повелителя, который, собственно, и привел хагана в горы, обещая тому открыть источник вечной мудрости и силы... Менгу напомнил об оставшихся в долине воинах сотни, спросил Гурцата, зачем он бросает на произвол судьбы лучших своих нукеров, но хаган, криво усмехнувшись углом рта, ответил: "Теперь они у Заоблачных, пусть боги заботятся..."

Берикей, наполовину саккаремец, наполовину мергейт, после краткого пребывания в Пещере стал не в себе, будто бы заболел. .Он слушал только приказы хагана, смотрел на повелителя лишенными разума глазами, а когда тот даже на самый краткий срок забывал о нем, впадал в необузданную ярость. Именно Берикей, много раз бывавший в Мельсине, по приказу Гурцата повел отборную сотню самых опытных нукеров на штурм Синей башни, и именно о нем уцелевшие жители Мельсины передавали самые жуткие легенды, в которых из тьмы ночи являлся безумный воин со взглядом демона и окровавленными руками. Гурцат знал что-то о причинах охватившего Берикея помешательства, но Менгу не осмеливался спрашивать и только с возрастающим удивлением наблюдал, как хаган отправляет молодого саккаремца в самые опасные бои. Берикей всегда возвращался невредимым, пускай весь его отряд, кроме нескольких самых стойких воинов, погибал.

Теперь Берикей также ехал справа от хагана, оглядывая невидящим взором туман. Он больше напоминал верного сторожевого пса, который, не раздумывая, бросится в драку и отдаст жизнь за господина.

Но даже безумие Берикея не стало самым худшим из случившегося за последние дни. Хуже всего был Подарок.

Как такового Подарка не существовало. Повелитель Самоцветных гор не вручал Гурцату никакой определенной вещи вроде волшебного кольца, камня или магического талисмана. Обитавший в пещере бог просто сказал хагану: "Протяни руку, раскрой ладонь и получишь то, за чем пришел". Насколько видел Менгу, длань хагана осталась пустой, но в тот же миг Гурцат крепко стиснул в кулаке нечто. Эта незримая вещь принадлежала только хагану и, видимо, наделяла его способностями, необычайными для человека. Спустя несколько дней после штурма Мельсины Менгу наконец сумел понять, чем именно одарил Гурцата Повелитель Самоцветных гор.

После событий в горах Менгу держался настороже, чутко прислушиваясь и присматриваясь ко всему происходившему в лагере - не только из-за неутоленного любопытства, но также из-за ясно различимого чувства близкой опасности.

Все самое необходимое для ведения войны слишком часто оказывалось под рукой господина. Нужные карты (хотя Менгу, отвечавший в ставке Гурцата за получение сведений от дозоров и лазутчиков, прекрасно знал, что такого плана в хранилище свитков, коим заведовал переметнувшийся к мергейтам многоученый саккаремец, точно нет), почтовые голуби, всегда летевшие именно туда, где находились командиры разрозненных степных отрядов... Но это мелочи, на которые в суматохе боев можно не обратить внимания. Наиболее чудовищным стало проявление силы подарка, виденное Менгу лишь однажды. Это едва не стоило ему жизни, хотя подарок не обращал внимания ни на самого Менгу, ни на других людей.

Тогда он прибежал со срочным донесением от туменчи Цурсога, добивавшего остатки саккарем-ской конницы, не успевшей покинуть Междуречье. Цурсог просил у хагана подкреплений, и приказ Гурцата следовало получить немедленно. Мрачные тургауды ни за что не хотели пропускать новоиспеченного тысячника в шатер Гурцата, но Менгу использовал свою власть, отстранил телохранителей, стоявших у входа в юрту, вошел, сразу пав на колени и коснувшись лбом потертой войлочной кошмы, которую хаган не желал менять на лучшую саккаремскую парчу. Потом он поднял глаза и увидел перед собой госпожу Илдиджинь. Самую любимую и самую верную жену повелителя, сгинувшую в недрах Пещеры по воле ее Хозяина. Живую - спокойные миндальные глаза, мимолетная мягкая улыбка, вечно блуждающая на ее губах, красивое лицо не девушки, но умудренной жизнью женщины... От нее и пахло, как от Илдиджинь, - чистым войлоком, свежим молоком и пахучей травкой, которую женщины носят в мешочке на шее.

- Убирайся! - Менгу вздрогнул от яростного вскрика Гурцата, внезапно появившегося за спиной призрака. Хаган был полуодет, красен и зол. - Вон, негодяй!

- Г-господин... - заикнулся Менгу и снова склонился, прикрыв глаза, лишь бы не видеть безмятежного лица давно погибшей жены хагана. - Цурсог прислал свиток... Просит тумен в помощь...

- Убей его, - послышался ласковый женский голос. - Он видел меня. Он чувствует мою сущность, а наш общий повелитель просил тебя хранить тайну.

Хаган резко выдохнул, словно сбрасывая пелену безумия, и прорычал:

- Моя жена никогда не советовала мне убивать Менгу, уходи! И ты тоже прочь!

Тысячник, сообразив, что внезапно раскрыл тайну Подарка, а самое главное услышал из уст призрака слова о том, что и у хагана есть господин, похолодел и начал отползать к пологу. Но любопытство превозмогло страх, Менгу на мгновение поднял глаза и успел заметить, как женский силуэт исчезает, растворяясь в кружении розовых искр. Хаган, наклонившись, поднял с кошмы нечто невидимое и засунул в кошель, висящий на поясе штанов.

- Это не госпожа, - угрюмо, будто оправдываясь, бросил Гурцат своему верному тысячнику. - Это лишь ее облик. Скажи кому нужно, что я приказываю помочь туменчи Цурсогу. - Он вдруг побагровел, как закатное солнце, и резким голосом выкрикнул: - Убирайся! Сколько можно повторять - вон!

Менгу кубарем выкатился из юрты, провожаемый бесстрастными взглядами тургаудов и холодными глазами Берикея, тоже стоявшего на страже рядом с круглой войлочной палаткой.

"Заоблачные, просветите мой разум! - Не ощущая своих ног, тысячник шагал к юртам, где жили туменчи, командовавшие самыми крупными отрядами войска. Неужели... Неужели хаган спит с призраком своей жены? Теперь понятно, откуда он знает все и про всех. Подарок может становиться чем угодно по его желанию..."

Менгу многое знал, но молчал. Молчал и сейчас, на рассвете прохладного дня окончания лета, когда отряд хагана двигался в глубину опустевшего Халисуна, жители закатного берега Урмии бежали к Дангарскому полуострову и прибрежным городам халисунских джайдов, бросив созревшие поля, бросив дома и отпустив скотину, которую не сумели угнать с собой, на вольный выпас. Менгу знал недаром его прадед был шаманом, а бабка со стороны матери - самой почитаемой колдуньей кюрийена Байшинт. Молодой тысячник не умел говорить с богами и не владел никакими тайнами колдунов - не мог даже волшебным способом подозвать к себе лошадь, а этим даром, доставшимся от предков, владели многие в войске. Зато наследие прадеда давало ему возможность острее других чувствовать присутствие Чужака. Он видел его: на белой лошади, постоянно следующей за конем Гурцата, громоздилось очень неясное, расплывчатое облачко, будто составленное из хлопьев серого пепла. Изредка силуэт напоминал человека, иногда животное, а чаще просто представлял собой клубок играющих и вертящихся в непрестанном вихре крупиц чужеродного творения.

Ясного, откровенного зла в Призраке Менгу не чувствовал. Зло - оно понятно и недвусмысленно. Однажды, когда Менгу исполнилось всего тринадцать весен, он пас баранов в предгорьях вместе с двумя братьями и видел, как из щели в камне вышел горный дэв. Не просто дух гор, а то злобное создание, что режет овец, забирает людские души и пьет кровь у живых. Тогда их спасло чудо - Заоблачные послали падающую звезду, и ее свет прогнал дэва. Но эти мгновения, когда перед тремя насмерть перепуганными мальчишка-ми-мергейтами колыхалось бесформенное, наполненное ядом ненависти к жизни создание, Менгу не забыл посейчас. Той ночью он видел чистое зло, существовавшее в этом мире с самых предначальных времен, когда еще не было ни жизни, ни людей, ни коней.

Подарок Гурцата не был злом как таковым, однако создавал зло. Почему так?

Ехали долго, остановились только один раз, вскоре после полудня, - напоить лошадей и слегка перекусить. Менгу почти не разговаривал ни с Танхоем, ни со своим приятелем Булганом, которого поставил сотником войска всего поллуны назад ради дружбы и желания иметь верного человека за своим плечом. Затем плодородные земли оборвались, уступив место глине и первым песчаным наносам. Постепенно наползали сумерки, и наконец, когда солнце коснулось нижним краем горизонта и вошел в свои права час Совы, хаган приказал остановиться. Впереди лежала только пустыня Альбакан, где-то за ее барханами скрывался великий город Меддаи, позади виднелась синеватая полоса Дангарских гор, у подножия которых враги хагана еще тешились надеждой на победу.

Гурцат вместе с непременным Берикеем отъехал в сторону шагов на сто, сказав остальным не двигаться с места. Белый конь бога войны послушно и понуро брел за лошадкой повелителя. Сейчас, перед наступлением колдовского ночного времени, Менгу все яснее различал кружащиеся над холкой коня холодные искры. Подарок по-прежнему сопровождал Гурцата, не желая отставать.

Менгу напрягся, продолжая смотреть вслед своему господину. Закатное солнце погасло, и слабенький мерцающий туман над белым конем вдруг начал постепенно приобретать все более четкие очертания, пока наконец не обрел форму и тело.

Волк. Крупный черный степной волк.

- Иди, - различил Менгу на самом излете слуха голос хагана. Гурцат обращался к существу. доброжелательно помахивавшему пушистым хвостом у ног его коня. - Ступай и накажи их. Я буду ждать здесь.

Когда наступила темнота, устроившийся прямо на песке и накрывшийся провонявшей лошадиным потом войлочной попоной Менгу задрожал, услышав нарастающий вой диких стай. Как видно, посланец Гурцата - Подарок, обернувшийся волчьим вожаком, - собирал свое войско.

- Прости меня, почтенный мардиб, но женщинам запрещен вход в Золотой храм. - Очень высокий, здоровенный и пузатый халитт, казавшийся невероятно сильным, преградил Фарру дорогу. - Если госпожа хочет помолиться, пусть идет через два квартала в святилище Великой Дочери.

- Я не могу ее бросить, - сквозь зубы процедил Фарр, сжимая во вспотевшей ладони клочок пергамента с печатью аттали эт-Убаийяда, позволявший ему беспрепятственно проходить через все посты Священной стражи и проводить друзей, числом не больше двух. Чуть позади переминалась с ноги на ногу Фейран, укутавшая лицо до самых глаз белым шелковым платком, опять же подаренным Кэрисом. - Пропустите, именем Атта-Хаджа!

- Есть закон, - упрямо сказал халитт. - Женщинам нельзя. Если ты боишься за ее безопасность, оставь госпожу здесь. Я и мои стражники присмотрим и, если надо, обороним от любого недруга.

- Ну... - Атт-Кадир смущенно посмотрел на Фейран и прошептал: - Тогда я сейчас быстро сбегаю к аттали... Подождешь?

Десяток Священной стражи, охранявший боковой вход в Золотой храм, предназначенный лишь для мардибов, а никак не для обычных прихожан, выглядел довольно грозной боевой силой - плохих воинов правители Меддаи никогда не нанимали. Из летописей давно минувших войн становилось ясно: стража Белого города еще не знала поражений.

Заметив легкий кивок Фейран, атт-Кадир нырнул в низкий дверной проем и очень скорым шагом, почти бегом, ринулся в сторону главного алтаря, где многомудрый аттали эт-Убаийяд возносил моления Предвечному и курились бесценные благовония, радовавшие верховного бога Саккаре-ма. Еще в коридоре Фарр различил старческий голос аттали, монотонно, но в то же время очень мелодично произносившего сурьи из Книги Провозвестника, и пение храмовых служек.

Боковой проход вывел юного мардиба к правому приделу алтаря, и, едва выглянув из полутьмы коридора, он понял: отвлекать мудрейшего сейчас нельзя, это святотатство. Никогда, даже в бури, пожары, во времена самых невообразимых бедствий, службы в главном храме Атта-Хаджа не прерывались. Предвечный ревнив и наказывает своих слуг за нерадение. Но все-таки...

Фарр атт-Кадир, который еще недавно был всего лишь учеником при храме Шехдада, никогда бы не решился на подобное. Нынешний Фарр почувствовал, что есть вещи поважнее мерных речитативов молитв для ублажения тщеславия Атта-Хаджа. Вдобавок его подтолкнуло что-то странное - будто бы голос Кэриса, появившийся в голове: "Быстрее, дубина! Скажи все эт-Убаийяду!"

Фарра встретил изумленный взгляд аттали, узревшего краем глаза нарушение извечного благочиния, - мальчишка неуверенным шагом пересек площадку, на которой стоял мраморный, с выложенными цветными камнями и золотом завитками чудесных растений алтарь, с которого поднимались струйки сладкого дыма, уходящие под необъятный купол храма, и вдруг простерся ниц перед первосвященником.

Эт-Убаийяд зыркнул на служек, сделав какой-то знак ладонью, и хор, заглушая изумленные возгласы собравшихся в храме людей, затянул гимн "Хвала в вышних Атта-Хаджу". Сам аттали опустился на колени перед алтарем, совсем рядом с атт-Кадиром, коснулся лицом мрамора и едва слышно прошипел:

- Если ты не принес важной вести, я лишу тебя звания мардиба, святотатец! Говори!

- Меня прислал, - заикнулся Фарр, - Кэрис. Дэв. Надвигается беда. После полуночи на Меддаи должны напасть.

- Мергейты? - уточнил мудрейший, не поднимая лица от пола, чтобы прихожане не заметили, как аттали во время божественных песнопений ведет мирской разговор.

- Хуже. Дэв и девица по имени Фейран, наша предсказательница, сочли, что Повелитель Самоцветных гор получил власть над дикими зверями. Стаи волков, может быть, гиены... Прикажи халиттам защитить людей! Звери неподвластны воле Атта-Хаджа...

- Ему подвластно все, - чуть слышно вздохнул эт-Убаийяд. - Я верю твоему дэву, да простят меня высшие Силы. Пойди обратно за алтарь, сейчас я все закончу.

Фарр, ерзая по полу, отполз к выходу в коридор, аттали же взглядом указал певцам замолкнуть, поднялся и вместо ожидаемой несколькими сотнями людей сурьи, восхваляющей Отца и Дочь, Повелительницу Моря, произнес:

- Братия! - Хитро построенные своды Золотого храма отразили и усилили слабый голосок древнего старика, а потому эт-Убаийяда услышал каждый. Возвращайтесь к семьям и возьмите оружие! Мне принесли безрадостную весть: черное колдовство безбожного владыки мергейтов, дарованное ему демонами Нижней Сферы, пробудило к жизни силы, враждебные миру людей. Если вдруг на улицах Белого града вы узрите диких животных, убивайте их. Не думайте о том, что вы отнимаете жизнь, - вы лишаете сил Тьму. Идите, да хранит вас всех Атта-Хадж!

Эт-Убаийяд изрядно напугал прихожан своими зловещими словами, но люди послушались: аттали никогда ничего не говорит без оснований, ибо он наследник Провозвестника и осиян благостью Предвечного. Сам мудрейший, приказав хору исполнить заключительный молебен, направился к ожидавшему его атт-Кадиру.

- Первый раз, - мрачно изрек он, - за девятьсот лет нарушен ход божественного служения. Надеюсь, ты не ошибаешься и Дэв не пошутил.

- Нет-нет, - горячо возразил Фарр, следуя за эт-Убаийядом к скрытым помещениям храма, где хранились летописи и сокровища. - Можно попросить тебя об одной милости? У входа ждет прорицательница Фейран. Я боюсь за нее, хотя она и осталась под охраной халиттов.

- Еще одно нарушение старинных уложений, - на ходу покачал головой аттали. - Ладно, в такие времена все меняется. Кюртан! - Один из храмовых слуг незаметно возник из едва разгоняемого сальными свечами полумрака. - Снаружи, у закатного входа, ожидает некая молодая девица. Приведи ее в мою комнату. Скажи страже, что это моя воля.

- Э-э... - Служка раскрыл рот, но, перехватив грозный и не терпящий возражения взгляд эт-Убаийяда, побежал выполнять приказ. Аттали проворчал ему вдогонку:

- И немедленно собери сотников Священной стражи! Всех, кого найдешь! А ты, Фарр, сейчас расскажешь все, о чем знаешь. О Предвечный, сколько же от вас неприятностей!

* * *

Способны ли четыре человека перевернуть вверх дном весь Священный город, покой которого не нарушался столетиями? Кэрис и его друзья доказали, что ничего невозможного нет. Дэв недаром долгие годы жил среди людей в разных обличьях: то воина, то книжника или обычного пастуха. Его опыт пригодился Кэрис почти полный десяток лет (правда, случилось это не меньше столетия назад) служил в армии великого Нарлака, добравшись аж до чина пехотного тысячника, и знал, как командовать войском. Драйбен, носивший сейчас маску одного из командиров Священной стражи, помогал, как мог.

За половину оборота клепсидры они сумели поднять четыре отряда халиттов по тридцать человек каждый, усилить внутреннюю стражу на полуденной и восходной границах города и вывести всех свободных халиттов за круг палаток беженцев, выстроив их в двойную цепь. Никто из десятников не подозревал подвоха, Кэрис с его незаменимым даром убеждения, присущим лишь волшебным существам, сделал все, что от него зависело, и теперь надеялся только на Фарра, способного убедить первосвященника Меддаи в необходимости всеобщей тревоги. Лишь когда незадолго до полуночи в двух лучных перестрелах, то есть возле окраинных домов Меддаи, появились цепочки факельных огней, Кэрис и Драйбен поняли: аттали эт-Убаийяд прислушался к словам никому не известного молодого священника и послал помощь.

- Где я могу увидеть почтенного сотника Джасура? - Человек в одежде гонца Священной стражи, перепоясанный, в отличие от других халиттов, ярким и широким белым поясом, бежал вдоль цепи воинов, выстроившихся в тридцати шагах от крайних палаток беженцев. - Сотник Джасур, по приказанию повелителя Меддаи! Приказ эт-Убаийяда!

- Чего молчишь? - Кэрис ткнул локтем Драйбена. - Теперь ты и есть Джасур.

- А-а... - Драйбен встрепенулся. Их окружали шестеро мрачных десятников и следовало блюсти лицо. - Я здесь!

Гонец подбежал к находившемуся в чужом обличье Драйбену, быстро поклонился и передал свиток.

- На словах аттали просил передать, - выпалил гонец, - что сей пергамент должен быть зачитан перед всеми командирами стражи, а затем каждому десятнику и сотнику показана золотая печать эт-Убаийяда.

"Влипли! - сказали глаза Драйбена Кэрису. - Аттали и так не любит колдовства, а здесь мы влезли в его личную вотчину - Священную стражу!"