Помоги проекту - поделись книгой:
Оба отрицательно помотали головой.
– Ну, значит теперь самое главное – не обделаться от счастья. Паша, запрашивай дежурку, сейчас здесь начнется шоу телепузиков.
И бригадир дрожащей рукой потянулся за сигаретой. День обещал быть…
Через некоторое время к мосту начали съезжаться связи, подтверждая тем самым тезис о том, что наш мир устроен не по законам формальной логики, а сенсорно. Вот кто-то кому-то звонит. Зачем? – Непонятно. Скорее всего, мир сотовой связи подчеркивает иррациональность человеческого сознания. Как результат: Кукла позвонила «своему», так как куклы приучены только ездить в кабриолетах и надувать миленькие щечки из-за невкусного мороженого. «Свой» в этот момент ехал с товарищами. Товарищи зачем-то позвонили другим «своим»… И понеслось. И хотя времена конфликтов на дорогах со стрельбой и поножовщиной ушли в прошлое, а большинство их участников пересело с тонированных «Жигулей» на серьезные машины, замашки, по большей части, остались прежними.
Итак: первой подкатила «Вольво». Из нее выскочил любовник красотки, подошел к ней, немного картинно обнял. Красотка уткнулась своим сопливым от слез носом ему в плечо и разрыдалась в полный голос.
– Такое впечатление, что он ее из чеченского плена изволяет, – съязвил уже отошедший от начального шока Козырев, наблюдая за этой сценой. – Интересно, он бы ее также обнимал, если б знал, где она ночевала сегодня ночью?
Между тем остальные двое подошли к «девятке», в которой сидели Паша и Нестеров. К тому времени Лямина и Полину, действительно не получивших ни малейших повреждений, бригадир насильно выгнал на воздух. Здесь им окончательно полегчало, и уже через пару минут они рассредоточились на мосту, смешавшись с толпой зевак, преимущественно составленной из возмущенных водил. Предстояло заняться рутинной работой – фиксацией связей и выпиской квитанций.
– Ну что, долетались – летчики! – похлопал по капоту «девятки» человек с лицом спившегося культуриста.
– Ага, и Терешкова с нами тоже! – намекая на Куколку, ответил Козырев.
«Спившийся» качок нахмурился. Второй, наоборот, заржал, так как знал, что фамилия девушки была Терехова.
– Как разбираться-то будем? – чуть запинаясь, спросил качок, несколько сбитый с уверенной и привычной ему интонации ржанием своего знакомого.
– По правилам дорожного движения, – спокойно объяснил Козырев. В данную минуту уверенность ему придавали ксива, лежащий в бардачке «ПМ», а главное, сидящий рядом, убежденный в том, что их дело – правое, бригадир. В этот момент пылкий любовник наконец оторвался от своей подруги и подошел к двум «своим».
– Ты чо?! Жопу не поднять?! Из машины-то выйди!
– Так бить будете! – отрезал Козырев и демонстративно закрыл окошечко.
Минут через десять приехали гаишники и ответственный дежурный по Управлению. Вслед за ними важно подтянулись целых два джипа с тревожным народом. Народ оставлял машины на спуске с виадука, подходил к месту происшествия, что-то спрашивал, создавал толпу и отходил. Из-за ДТП на мосту уже образовалась полукилометровая пробка: водители сигналили, сквернословили – словом, типичное броуновское движение.
Ухажер «любимой крошки» был человеком не только состоятельным, но и с комплексами – долго не мог уняться:
– Как отвечать-то будем? Или вас по парадным отлавливать?!
– Слушай, ты, баклажан! По парадным и не по парадным я тебя скорее найду. Ты что-то хочешь?! Так давай сейчас! – не стерпел Нестеров и вылез из машины. Дабы не допустить кровопролития, между ними предусмотрительно влезли гаишники, а затем Нестерова оттянул в сторонку ответственный по управе. Разборки продолжились на официальном уровне.
А некоторое время спустя на мосту нарисовался… Камыш, которого по пути сюда завез знакомец. Последнему, в свою очередь, также позвонил потерпевший. Камыш в душе вовсю иронизировал, изо всех сил следя за выражением своего лица, чтобы еще больше не разозлить пострадавших. Приятель Камышина, поняв, что много шума случилось из-за ничего, разозлился:
– Вот ведь, блин: сгрудились по четыре жопы в ряд из-за соски!
– Да, делюга серьезная! – не выдержал Камыш. Он отошел к ограде моста, отвернулся и стал наблюдать за проходящими внизу поездами.
Полина, заметив Камыша, растерялась и поспешно отошла за одну из стоящих машин, чтобы максимально выйти из поля его зрения – чего-чего, но самое последнее, что ей сейчас нужно было в жизни, так это встреча с Камышом. Между тем неподалеку от Жени крутился Лямин. Он-то и услышал, как в телефоне Камыша запищал звонок и мелодия сыграла «На поле танки грохотали…». Лямин искренне удивился, что подобный контингент, помимо «Мурки» и «Бумера», любит и «нормальные» мелодии, а потому решил подойти поближе: послушать разговор, да и фото заодно сделать.
«Здорова – моркова!.. Ничего живем – гудрон жуем… На мосту… Ладно… что хотел?… А я при чем? И кто такой?» Затем наступила некоторая пауза, и Камыш продолжил: «…Я не притих – я замолчал… С Ташкентом я дел иметь не желаю… Выгодно тебе – банкуй. Я пас… Слышь! Меня от этого города лет десять уже тошнит!.. Хошь передавай – хошь до могилы, как тайну, храни. Лично я твое предложение уже забыл… А по другому – звони: чем богаты, тем подсобим».
Камыш засунул мобильник в карман, снова глянул на железнодорожные пути, тягуче сплюнул. Лямин, толком ничего не поняв из подслушанного разговора, все-таки сумел уловить антипатию этого парня к Ташкенту. А главное – услышал желанное прозвище! В это время Камыш резко развернулся, махнул своему товарищу и быстро зашагал к машине. Стоявшая к нему спиной Полина не успела увернуться, и он буквально налетел на нее. Тут у Ольховской в очередной раз зашипела станция: «Грузчики 735, к вам бухгалтер с центральной добрался?». Сначала до Камыша не дошло. Но тут Полина обернулась и поняла, что Евгений услышал вызов дежурного. Не смогла – своим лицом выдала все.
– А я не знал, что вольнонаемные по городу с рациями гуляют… Наверное, чтобы всегда на связи быть? – грустно сказал Камыш и добавил: – С Центром.
– Женя, я прошу тебя, давай сейчас тихо разойдемся, а вечерком поговорим, хорошо? – попросила Полина и, не дожидаясь ответа, направилась к своим.
– Чую, щас – не щас, а разойтись придется, – бросил ей вдогонку Камыш.
Полина этого уже не слышала, но почему-то вспомнила слова Жени, сказанные во время их последней встречи. В тот вечер при разговоре о работе она в очередной раз вынуждена была фантазировать, видоизменяя ситуации, происходящие в отделе, и грамотно перенося их в выдуманный мир. «Канителью маетесь», – подвел тогда итог Камыш, снова почувствовав смутное недоверие к ее странным недомолвкам. Полине подобные словечки Камыша частенько резали слух, но ей было легче освоить чужую лексику, чем бороться с ее проявлениями. Получается, что Женя оказался прав – канитель, в конце концов, и случилась.
Злой Камыш подгреб к уже остывавшей перед кривым железом на мосту беседе.
– Опять не повезло! – крякнул он и добавил вполголоса: – …а могла бы и насмерть.
Эти слова услышал его товарищ и незаметно покрутил пальцем у виска.
Нет, все-таки чудеса еще случаются. Мало того, что в результате тарана с обеих сторон обошлось не только без жертв, но и вообще без каких-либо серьезных увечий, так еще и «девятка», пусть и с изрядно помятой мордой, осталась на ходу. Буксировка не понадобилась – многострадальный экипаж, конвоируемый машиной ответственного по Управлению, добирался до базы своим ходом. Впрочем, списывать сей факт только лишь на чудеса было бы неверно – все-таки оперативная «девятка» не такая уж простая машина. По сути, от конвейерного ширпотреба в ней наличествует лишь стандартный корпус, который, кстати, нередко специально рихтуют, чтобы машина выглядела старой. В начинке же присутствуют такие нелишние для погони вещи, как роторный двигатель, усиленная подвеска и двойной бензобак. Плюс к этому, специально для экстремальных случаев, усиленный каркас безопасности. А в том, что такие случаи имеют место быть, Нестеров сегодня в очередной раз убедился.
Козырев вел машину не быстрее сорока и угрюмо молчал. За неполные два часа состояние первичного шока у него сменилось повышенным нервным возбуждением, затем агрессивностью, сменившейся безразличием и вот теперь, наконец, он впал в глубокий транс. Без году неделя за рулем, и уже – ДТП. Не самое лучшее начало водительской карьеры. Не лучше себя чувствовал и Нестеров. Конечно, смерть Антохи не шла ни в какое сравнение с сегодняшним приключением, однако, как ни крути, два ЧП в смене за неполный месяц – это уже полновесное третье ЧП. Однако бригадир вида не показывал, напускал на себя беззаботный вид и всю дорогу пытался развлекать ребят байками, типа «аналогичный случай был в Тамбове». Рассказал он им, в частности, и про то, как в начале девяностых лихой оперативный водитель Леха Стрельников на набережной у Летнего сада расколошматил сразу семь машин. Тогда, догоняя «копейку» объекта, он не заметил, что сразу за горбатым мостиком образовался небольшой заторчик. Леха влетел на мостик и на излете пнул «копейку» в зад. Та по инерции пошла под горку и получилось то, что ученые мужи называют «эффектом домино». Пока из семи разнополых машин вылезали готовые растерзать Леху столь же разнополые водилы, он преспокойненько развернулся и ушел по набережной в обратную сторону. Понятно, что многочисленные свидетельские показания никакого результата не дали – в официальной гаишной базе белая «шестерка» с такими государственными номерами почему-то не значилась. Кстати, уже через пару минут к месту этой аварии прибыл сам Александр Глебович со своими «Шестистами секундами», однако Стрельникова он уже не застал.
Эта и другие истории смену не развеселили. Козырев все также хмурился и молчал, а на душе у Полины вообще творилось черт знает что. Другое дело – Лямин. Ему не терпелось рассказать своим о проведенной им потрясающей оперативной разработке. Поэтому, когда Нестеров завел новую историю, Ваня все-таки не сдержался и перебил бригадира. Понимая, что сейчас наступит его звездный час, Лямин с плохо скрываемым довольством самим собой важно сказал:
– Я знаю, как мы можем выйти на Ташкента!
Из сбивчивого рассказа Лямки Нестеров все-таки сумел понять, что эта случайная зацепка, похоже, действительно может иметь весьма и весьма интересную перспективу. Главное, чтобы не вышло так, что к Питеру имеют притяжение не один, а сразу несколько человек с погонялом Ташкент.
– Значит, говоришь, он приехал на мост вместе с другом на светлом «Ниссане»? А цвет, контейнера тачки запомнил?
Лямин замялся, записать номера машины, на которой уехал человек, знающий про Ташкента, он попросту не догадался. Его выручил Паша:
– Я видел эту тачку. Серебристый «Ниссан-Премьера», номера у меня в блокноте записаны.
– Это хорошо, – похвалил Нестеров. – Вот только может статься, что это как раз таки машина друга, а не интересующего нас «мужика в джинсовой куртке, коренастого, метр семьдесят…» Ч-черт, как же я-то его проглядел?… Тогда остается надеяться только на снимок. Может, кто-то из наших или гласников его и опознает. Значит так, Лямка, сейчас приезжаем в контору, пленку бегом на проявку, попросишь дежурного, чтобы сделали вне очереди, мол, для разбора ДТП нужно. Когда получишь снимки, аккуратненько смотайся к аналитикам, у них там сканер есть, и сделай пару копий. Спросят зачем, опять же отвечай, что для проверки по ДТП. Но лучше, чтобы вообще никто не видел, ясно?…
Полина прислушивалась к их разговору и в ее голове в эту минуту стучало: «…Не надо, ну, пожалуйста, не делайте этого… Не надо никаких опознаний, не надо никаких пробивок… Это Женя, это Камыш, и я сама, сама поговорю с ним… Поймите, он здесь ни при чем… Он не такой, я знаю, поверьте мне… А если вы начнете работать за ним, вы просто все испортите… Потому что уже и так все, что можно, сегодня было испорчено…» Естественно, ничего из этого вслух она не произнесла. А когда Полина подумала о предстоящей вечерней встрече с Камышом, ее охватила такая тоска, чувство такой безысходности, что слезы непроизвольно хлынули из глаз.
– Что с тобой, Полинушка? – обернулся к ней Нестеров.
И столько неподдельной тревоги было в его голосе, что она разрыдалась пуще прежнего.
– Голова, у меня очень сильно болит голова, – всхлипывая, ответила Ольховская (она, и правда, чувствовала себя нехорошо).
– Полин, ты при ударе головой не стукнулась? Вдруг у тебя сотрясение? – это уже подключился встревоженный Козырев.
«Я уже давно головой стукнулась, как только родилась – так сразу же и стукнулась», – подумала Полина, продолжая реветь.
– Короче, Паша, слушай сюда, – распорядился Нестеров. – Сейчас приезжаем в контору, ты загоняешь машину во двор, берешь Полину и на нашей «лягушке» отвозишь ее домой. Мы с Иваном за вас сдадимся. Потом поезжай к себе, немного отдохни и к пяти возвращайся в контору – будем сочинять объяснительную. На это время я тебя у Нечаева отмажу… Вопросы?… Вопросов нет.
Козырев вез Полину на Петроградку. Теперь, после утренней аварии, он вел «лягушку» в высшей степени осторожно, без свойственного ему лихачества и предельно концентрируя внимание на дороге – мало ли какая еще «куколка» вдруг захочет заложить крутой вираж. Однако на светофорах и в локальных пробочках он все же искоса поглядывал на сидящую рядом Ольховскую и с каждым таким взглядом все больше и больше убеждался в том, что… влюбился. Это случилось еще тогда, при первой их встрече на похоронах Гурьева. Павел увидел Полину, вспомнил девушку из своего недавнего сна и понял, что это не простое мистическое совпадение, кои порой встречаются в нашей жизни – это знак. Безусловно, она была старше и опытнее его во всех отношениях, однако эта разница между ними казалась ему абсолютно несущественной. Каждый раз Полина изумляла и удивляла его своей естественностью, эмоциональностью и непохожестью на других. Как ни странно, но ее единственным недостатком Павел считал эффектную внешность – здесь сказывался комплекс собственной неполноценности, который настойчиво свербил в мозгу: «Ты что, Козырев? С дуба рухнул? Посмотри на нее, посмотри на себя. Эта женщина создана не для таких, как ты». И вот сейчас, в съежившейся на заднем сиденье Полине, потерянной, с красными от слез глазами, он впервые увидел беззащитную, слабенькую, хрупкую девочку и поймал себя на мысли, что такой она нравится ему еще больше. Именно сейчас он впервые почувствовал себя не безнадежно влюбленным мальчиком, а мужчиной, который может и должен попытаться завоевать сердце возлюбленной. Хотя и понимал, что, скорее всего, из этой попытки едва ли выйдет что-либо путное.
– Кажется, нам сюда? – спросил Козырев, притормаживая на Съезжинской.
– Да, Паша, здесь… Нет, во двор не заезжай, я так добегу. А то у нас там днем, как обычно, все заставлено машинами – во двор попадешь, а обратно до вечера не выберешься. – Полина наклонилась, по-дружески чмокнула Козырева в затылок и вышла из машины.
– Полин! Ты как себя чувствуешь? – крикнул ей вдогонку Паша и, чуть помедлив, нерешительно предложил: – Может… Может, с тобой побыть немного?
Она улыбнулась:
– Нет, спасибо. Я сейчас доберусь по постели и завалюсь спать… Сегодня был такой трудный день… – после чего прошла под колоннами и скрылась в арке дома.
Машин во дворе, и правда, было целое стойбище, однако черный «БМВ» Полина увидела сразу. Камышу не хватило сил спокойно дожить до вечера, и он предпочел тупо дожидаться ее возвращения, дабы выяснить отношения как можно быстрее. Тем самым Женя застал ее врасплох – Ольховская надеялась, что у нее будет хотя бы пара часов для того, чтобы внутренне настроиться на этот разговор. Она уже хотела развернуться и убежать, как маленькая нашкодившая девчонка, но Камыш заметил ее и двинулся навстречу. «Ну вот и все, – подумала Полина. – Пришло время собирать камни». Из припаркованной неподалеку машины гремело «Наше радио». Ольховская прислушалась и невольно вздрогнула – со школьных лет горячо любимый ею Виктор Цой пророчески свидетельствовал:
Камыш подошел к ней, взял за руку и, ничего не говоря, повел домой. «Господи, как хорошо, что я догадалась попросить Козырева не заежать во двор!» – поднимаясь по лестнице, подумала вдруг Полина и запоздало ужаснулась, представив себе возможную реакцию Паши на появление Камыша.
Полина и Женя сидели за маленьким кухонным столом друг напротив друга и молчали. Согласно психологии этикета именно такая позиция сидящих неприемлема для людей, желающих о чем-то договориться или имеющих некие разногласия. Она называется «позицией противостояния» и хороша лишь для единомышленников и для влюбленных, однако ни Полина, ни Камыш себя таковыми в данную минуту не ощущали.
Полина молчала, потому что не знала, с чего, а главное, как ей следует начать. Самое ужасное, что дело-то было вовсе не в том, кто и где работает, а в том, что Полина завралась, и завралась «по-киношному»: пока они были плохо знакомы, она намеренно молчала о том, из «чьих будет», а когда уже можно было и сказать, когда она стала доверять Камышу (пусть и не полностью, но очень во многих вещах), то к тому времени наврала уже столько, что самой неприятно и неудобно было до чертиков. Чуть запинаясь, она, наконец, стала сбивчиво рассказывать ему о своей службе, о том, что имела право говорить о ней лишь самым близким людям… Тут Камыш нервно перебил ее:
– А меня, значит, к таковым ты не относила? А я-то, дурак, считал, что ближе тебя у меня никого нет, и надеялся, что ты испытываешь ко мне схожие чувства… К тому же полгода, даже больше, у нас вообще все было прекрасно. Или мне это только казалось?
– Да, мне было очень хорошо с тобой.
– Хорошо – и только?
– А разве этого мало?… Я понимаю, ты хочешь спросить – любила ли я тебя?… Поначалу мне казалось, что – да. Вернее, мне очень хотелось, чтобы это было так. Но любовь это такая штука, которая как приходит каким-то самым невероятным, необъяснимым способом, так и уходит. Не спрашивая при этом ничьих мнений и желаний.
– Надеюсь, что после того, как она ушла, ты продолжала быть со мной не из-за… – он сделал рукой неопределенный, указующий вокруг жест.
– А я надеюсь, ты задал этот вопрос не для того, чтобы оскорбить меня? – ответила вопросом на вопрос Полина, догадавшись, что в данном случае его жест означает материальное благополучие, представленное музыкальным центром, холодильником, телевизором и прочими, менее громоздкими, безделушками.
– Да, извини, действительно идиотский вопрос. Просто мне сейчас очень неприятно, Полина.
– Я знаю, Женя… Вряд ли тебе станет легче, если я скажу, что мне все-таки гораздо хуже, поверь.
– Так, может быть, нам есть смысл попытаться снова сойтись? Хотя бы на почве общего горя? – усмехнулся Камыш.
– Мне кажется, не стоит. По законам физики два отрицательных заряда всегда будут только отталкиваться. К тому же я больше не хочу обманывать тебя… Ни разу больше… Никогда.
– Понял… Ладно, как говорили у нас на зоне: с пятерик почахну, а потом привыкну. Пойду я тогда, пожалуй. Чего уж теперь…
Он сделал попытку подняться из-за стола, однако Полина придержала его за руку, и он остался на месте.
– Женя, я… Я редко тебя о чем-либо просила, а вот сейчас хочу попросить. В последний раз. Можно?
– Ну, попробуй, – Камыш достал пачку «Ротманса», чиркая, сломал одну, затем вторую спичку… Наконец закурил.
Полина тем временем собралась с мыслями, понимая, что ее просьба, скорее всего, будет воспринята им, мягко говоря, неадекватно:
– Понимаешь, мы сейчас занимаемся поисками одного человека. Очень плохого человека. И вот, совершенно случайно, честное слово, я… то есть мы узнали, что ты можешь быть в курсе того, где он сейчас находится… Его зовут Ташкент.
– Так, приехали… И есть что сказать, да язык не поворачивается… Это тебя, что ж, старшие товарищи вербовать меня подослали? Своих ломовых[59] уже не хватает?
– Женя, перестань. Ну зачем ты так?… Никто меня не подсылал. Во-первых, никто не знает, что мы с тобой знакомы, а во-вторых, я бы сама на такое никогда не пошла… Это моя личная просьба к тебе, понимаешь? Это лично я прошу тебя помочь мне…
– Так «мне» или все-таки «нам»? – зло спросил Камыш.
– Да какая разница? Хорошо, пусть будет «мне», если тебе так больше нравится.
– А мне и так, и эдак – все едино не нравится.
– Ну тогда извини, что я вообще затеяла весь этот разговор… Попробую обойтись и без твоей помощи.
– Сама на Ташкента с бреднем пойдешь?
– Надо будет – и пойду, – сверкнув глазами, с вызовом сказала Полина. Со стороны это смотрелось немного комично, однако Камышу сейчас было не до смеха.
– Вопрос славы? Или что-то еще?
– Не твое дело!
– Нет – мое! – рявкнул Камыш и стукнул кулаком по столу. Полина посмотрела на него так, что он тут же стушевался, нервно загасил сигарету и уже абсолютно спокойным голосом сказал:
– Пять минут назад ты призналась, что больше не хочешь и не станешь врать мне. Так вот, скажи мне тогда честно и откровенно – это действительно нужно лично тебе?
– Да.
– А теперь также честно и откровенно ответь – почему?
Полина молчала. Молчание было очень долгим, а затем она тихо ответила:
– Понимаешь, Женя. В моей жизни был только один человек, которого я действительно по-настоящему любила. Какое-то время он любил меня тоже, а потом… Потом не знаю. Не думай, это было давно, до тебя… Хотя я все равно продолжала его любить… Недавно этого человека убили. Убил Ташкент. И теперь я хочу, чтобы его нашли… Чтобы его наказали за убийство человека, которого я любила… Вот и все. Честно и откровенно… Ты поможешь нам?
Теперь уже с ответом не спешил Камыш. Он налил себе немного виски, выпил и внимательно посмотрел на Полину. В этот момент он вдруг поймал себя на мысли, что, несмотря на ее жестокие признания, несмотря на ее обман, несмотря на все остальное… он все равно не стал относиться к ней хуже. Даже наоборот, почему-то еще больше зауважал. И от этого осознания ему стало особенно горько, потому что именно теперь их дороги должны были разойтись.
– Я подумаю над этим и если посчитаю нужным, позвоню… Только у меня будет к тебе встречная просьба.
– Какая?
– Я прошу, чтобы до моего звонка ни ты, ни твои коллеги не предпринимали никаких ходов в отношении Ташкента. Поняла?
– Я постараюсь.
– Кстати, позволь спросить, каким это образом вы узнали, что я могу быть в курсе, где сейчас Ташкент?
– Извини, Женя, я не могу ответить на этот вопрос.
– Понятно, сорока на хвосте принесла, а разведка подхватила и доложила точно. Все, пошел я… Не затрудняйся, провожать не надо… Да, ты не будешь против, если я что-нибудь возьму себе на память, буквально одну-две вещи, а?
Поделиться книгой: