У нас этот одаренный юноша был на преддипломной практике, и Горчаков, тогда уже старший следователь, поручил ему составить опись документов по делу об убийстве перед отправкой в суд. К вечеру Лешку вызвали на происшествие, и он оставил практиканта в своем кабинете заканчивать опись.

Утром Горчаков пришел на работу и ни дела, ни практиканта не обнаружил.

Решив, что старательный мальчик взял работу на дом, Леша приготовился отругать практиканта за то, что тот унес дело без спросу, и простить по выполнении задания, но практикант ни сам, ни в обнимку с делом так и не объявился.

Окольными путями установили его домашний телефон, который не отвечал.

Лешка провел не самую спокойную ночь в своей жизни, а утром уже собрался ехать к практиканту домой, как вдруг ему позвонили из очень шикарной бани и спросили, не он ли следователь Горчаков, и не терял ли он уголовное дело. И даже любезно предложили привезти в прокуратуру это самое дело, забытое в шкафчике раздевалки в сауне. И привезли. И довольно насмешливо на Лешку смотрели.

. Лешка не стал ничего объяснять, принял весь позор на себя, сердечно поблагодарил любезного банщика и бережно спрятал дело в сейф на самую дальнюю полочку.

А к обеду появился весьма помятый Игорек Денщиков и, дыша перегаром в сторону, извинился, что опоздал. Лешка терпеливо ждал продолжения: признания в содеянном и публичного покаяния с разрыванием на груди рубахи, — но ничего такого не последовало. Практикант присел в уголочке и принялся выписывать повестки по другому делу, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания.

Горчаков решил тоже проявить характер и не стал спрашивать практиканта про дело.

Он молчал, и практикант молчал, как набрав в рот воды.

Мы все с интересом следили за развитием событий и гадали, кто не выдержит первым. Практикант оказался выносливее, не выдержал старший следователь Горчаков и ядовито спросил, где дело, которое было дадено практиканту для составления описи.

Игорек Денщиков поднял невинные глаза и удивленно ответил:

— Как где, Алексей Евгеньевич? Я же вам его отдал, вы его в сейф положили!

Оно у вас в сейфе так и лежит.

Лешка тут же потерял лицо, крыть было нечем, с глупейшим видом он подошел к сейфу, а наглый практикант провожал его глазами и даже позволил себе заметить: «Ну вот видите, вы просто забыли».

На этом практика Денщикова на следствии закончилась, он был быстренько сослан на общий надзор, а когда они с Горчаковым сталкивались в прокуратуре или тот, не дай Бог, заходил в кабинет к Горчакову, бедный Лешка бдительно следил за каждым его шагом и ни на секунду не выпускал его из поля зрения.

Тем не менее этот случай сошел Денщикову с рук, наказать практиканта да и вообще как-то обнародовать происшедшее, не подставляя себя, Лешке было невозможно.

Игорек Денщиков благополучно закончил высшее учебное заведение, поработал года полтора следователем в одной из районных прокуратур и каким-то непостижимым образом попал в аппарат городской прокуратуры, в методико-криминалистический отдел.

Как-то раз он приехал ко мне с интересным сообщением: девушка его знакомого в разговоре с ним случайно обмолвилась, что была свидетелем убийства в баре; он выяснил в убойном отделе главка, что это убийство так и не раскрыто, дело находится у меня в производстве, и он просит дать ему это дело на пару дней — он разберется в ситуации, проверит, что именно девица знает о происшествии, может ли кого-то опознать, попытается ее разговорить, и, чем черт не шутит, может, мы с ним на пару раскроем это дело.

Как любит выражаться один мой пожилой родственник: «Когда прокурор говорит „Садитесь», как-то неудобно стоять». Когда прокурор-криминалист просит позволить ему ознакомиться с делом, как-то неудобно ему отказывать… По всему получалось, что постреляли в баре вертолетовские ребята, и мне хотелось найти этому подтверждение.

Через пару дней он привез мне дело назад. Я тщательно проверила каждый листик: из дела ничего не пропало. Игорек Денщиков с сожалением сказал, что номер оказался пустым, девица ничего толком не видела, каши с ней не сваришь.

Ну не сваришь, так не сваришь. Я сунула дело обратно в сейф и забыла про него. А через некоторое время совершенно случайно, когда меня угощали кофейком в РУОПе, разговор свернул на Вертолета и его команду, и один из оперов сказал, что у Вертолета агенты есть везде; вот, например, в городской прокуратуре его человек некий Денщиков.

— Ты это точно знаешь? — спросила я, заволновавшись.

— Уж куда точнее: полгода назад Денщиков руку сломал и лежал в госпитале в одной палате с моим братом, так Вертолет его каждый день навещал собственной персоной. Пару раз я сам с Вертолетом столкнулся в коридоре.

— Ну, это еще ни о чем не говорит, — возразила я. — Может, они в одном классе учились.

— Да, если забыть, что Вертолет лет на пятнадцать постарше Игорька.

— Ну, мало ли, где их пути пересеклись…

— Их пути пересеклись, когда Игорек получил в производство дело на вертолетовских, — жестко сказал опер. — И прекратил его подчистую. Развалил натуральным образом. Ты в курсе его, Денщикова, жилищных условий?

— Вроде бы он живет в новостройках, с родителями жены?

— Жил. До недавнего времени. Второго февраля он прекратил дело, а третьего февраля началось расселение четырехкомнатной коммуналки в историческом центре.

Общая площадь — сто четыре квадратных метра; балкон семь метров, две ванные комнаты, потолки четыре метра. Пятого мая квартира была приобретена в собственность Денщиковой Ириной Андреевной, сотрудницей городской прокуратуры и супругой сотрудника городской прокуратуры Денщикова Игоря Алексеевича.

Приобретена по балансовой стоимости — восемнадцать тысяч рублей. Сейчас ремонтируется под евростандарт, стоимость ремонта, по приблизительным прикидкам, двадцать тысяч долларов.

— Ты только по дате связываешь это новоселье с толстом?

— Расселяла фирма «Бишоп». Знаешь такую?

— Нет.

— Это вертолетовская фирма. И понесла она на данной операции с недвижимостью убытки в сумме сорок одна тысяча долларов.

— Слушай, а это не сплетни?

Опер вскочил, вытащил из сейфа какие-то бумаги и через секунду бросил на стол передо мной копию договора о купле-продаже квартиры площадью сто четыре квадратных метра в историческом центре: продавцом значилась фирма «Бишоп», а покупателем — Денщикова Ирина Андреевна. И дата стояла — пятое мая. И сумма — восемнадцать тысяч рублей. Деноминированных. Я присвистнула.

— Ты же знаешь, я на вертолетовской теме сижу, — сказал опер. — И мне было чрезвычайно интересно, почему такое крепкое дело развалилось. Почему, если бригада съезжается в пригородное кафе и всех посетителей под автоматом сгоняют в подсобку, где их охраняет боец, а в холле в это время происходят разборки, — почему этот боец, будучи опознанным и при наличии изъятого оружия, не сидит за бандитизм? Почему дело на него прекращается под каким-то дурацким соусом, а остальных вообще отпускают на все четыре стороны без видимых причин?..

Он долго что-то объяснял мне про эту крепкую реализацию, но я отвлеклась и почти не слушала его, с ужасом думая, что, может, не так уж не прав был Горчаков, когда высказывал подозрения в адрес практиканта, — о том, что не по рассеянности тот оставил дельце в баньке, а с четким умыслом и далеко идущими намерениями. Я тогда разубеждала Лешку и квалифицировала это как шпиономанию, но теперь моя уверенность была существенно поколеблена…

Денщиков, тем не менее, продолжал трудиться в городской прокуратуре, и ничто его не брало. Он рос по службе и дослужился до поста следователя по особо важным делам, никто его пальцем не трогал, несмотря на периодически случавшиеся запои, а также досадные недоразумения: утрату по пьяни уголовных дел (дважды) и прокурорского удостоверения. В то же время нашу помощницу, прокурора Ларису Кочетову, наказали за украденное у нее в трамвае удостоверение.

До смешного доходило: как-то Денщиков мне срочно понадобился, но на работе он не появлялся в течение двух дней, в то время как ему в табеле исправно ставили рабочие «восьмерки». Обозлившись, я плюнула на следственную солидарность и пошла прямиком к начальнику управления. У него сидел начальник отдела по надзору за следствием в прокуратуре Андрей Иванович Будкин, тихий, мягкий человек. (Про него легенды ходили, как он, не вынося бранных слов, чуть не упал в обморок, когда одна ушлая следовательница послала его, в связи с попыткой дать какие-то дурацкие указания, по сексуально-пешеходному маршруту:

«Пошел ты…» А он потом рапорты писал, что его обидели.) Когда я заикнулась, что не могу найти Денщикова, начальники переглянулись и, благостно махнув руками, чуть ли не в один голос заявили: «Так он, наверное, в запое… Дня три попьет, потом появится». Я аж крякнула про себя. Вот уж поистине: что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Один только вопрос: где и кто раздает ярлыки?

Как это людям удается записаться в Юпитеры?..

— Так на чем малоуважаемый Игорь Алексеевич прокололся в этот раз? — повторил Горчаков. — Очередное дельце продал? Или дежурному прокурору морду набил?

— Пока не знаю. Сейчас прочитаю и все тебе расскажу.

— Маша, пока ты материал читаешь, дай дело Чванова глянуть, попросил Лешка. — Может, чего умное посоветую. Мне просто надо отвлечься, а то я еще в тюрьме возьму и вместо ксивы десятку суну.

— Я думаю, там примут, только лучше в баксах. На, только недолго, перед шефом неудобно. Опять застукает, подумает, что это я тебя морально разлагаю.

— А может, мы закроемся?

— Уверяю тебя, он подумает то же самое.

— Ну ладно, я тогда как бы чаю попью — надо развеяться.

— Ну попей, только сам завари чай.

Лешка заглянул в ящик стола, где хранились заварка и сахар, и порадовал меня сообщением, что чая больше нет.

— Светлая ему память. Очень сочувствую, но ничем помочь не могу, — грустно откликнулась я. — Сходи в магазин.

— На что? Последние деньги на сигареты истратил, до получки два рубля, — так же грустно ответил Лешка.

— А на два рубля теперь ничего не купишь. И вообще, капля никотина убивает лошадь…

— А хомяка разрывает на части, — привычно продолжил Лешка. — Ты у шефа про зарплату не спрашивала? Никаких сведений? — безнадежно задал он дежурный вопрос.

— Спрашивала. Угадай, что он мне ответил?

— Небось сказал: «Слышали, что зам Генерального говорил — спасибо, что вам хоть в том же месяце платят, хоть и с опозданием, вот военным уже на полгода зарплату задерживают».

— Точно. Но вообще-то для меня, как для человека, живущего на зарплату, задержка денег даже на три дня — катастрофа, в прямом смысле. Перед зарплатой рассчитываешь деньгу до копейки и с трудом без долгов доживаешь до заветного числа, а если в день зарплаты приходишь на работу и узнаешь, что — облом, пропадает, честно говоря, желание корячиться на службе сверх положенного.

— Да брось ты, Машка, тебя хоть дустом посыпь, ты все равно будешь корячиться. И я такой же идиот. После десяти лет работы на следствии мозги уже не переделаешь.

С этими словами Лешка схватился за дело об убийстве Чванова и стал разглядывать фототаблицы. Через пару минут он поднял глаза, мы посмотрели друг на друга и хрюкнули от смеха. Да уж, вот сладкая парочка с деформированными мозгами!

— Блин, мне на это изобилие смотреть больно! — Лешка тыкал пальцем в снимки содержимого холодильника и кухонного стола на даче Чвановых. — Тут тебе и пицца, и дыни, и виноград, и нарезка всякая. Булочки с кунжутом! Я сейчас слюной захлебнусь! Странно, что дежурная группа этого не съела.

— Почем ты знаешь? Сначала сфотографировали, потом перекусили, обычная история. Хотя я этого не понимаю.

— Не пропадать же добру, все равно бы испортилось, а так айболиты со следопытами хоть качественной пищи попробовали. Вот меня в такие аристократические дома не приглашают. Я то в лес, то в подвал, а тут выезжал в шашлычную такого плебейского пошиба… Там вилки алюминиевые… Просидел, как ты помнишь, двенадцать часов, и когда опера предложили перекусить, я на все был готов. Ну, они и принесли рис горелый из-под плова и хлебушка к нему.

— И водочки, вестимо.

— Ну, понятно, иначе это месиво было не проглотить. А ночью меня Ленка аллохолом отпаивала. О, смотри, и бутылочки стоят всякие: «Мартель», «Мартини» здоровый фугас, «Джин Бифитер» початый; да, повезло группе, ничего не скажешь.

— Вот мародеры! И ты, Лешка, не лучше. Ну есть же какие-то нормы поведения: нельзя чужого брать, и все тут.

— Даже если это никому не нужно и завтра все равно стухнет?

— Даже если. Тебе никто не разрешил это брать.

— А по-моему, пусть лучше опер на месте происшествия по-человечески пожрет, чем потом наследники через месяц будут выгребать тухлятину из квартиры.

— Вся беда в том, что в одном случае опер по-человечески пожрет за счет покойника, а в десяти случаях мародеры ценности стащат и все запасы водки в доме выпьют. Вон по последнему убийству валютчика: жена его говорит, что в квартире было десять бутылок коллекционного шампанского «Абрау-Дюрсо», по тридцать долларов бутылка, на видеозаписи их почему-то восемь, а в протоколе осмотра уже пять. И спросить не с кого, а вдова косо смотрит на того, кто ей ключи от квартиры отдает, и ей плевать, что осматривала не я, а дежурный следователь, да и он в квартиру попал после того, как там все РУВД побывало…

— Ну, так ты мародеров с голодными следаками не путай, я в жизни ничего не взял с места происшествия. Ну, ел, чего там в холодильнике найдешь, кофе пил, так на вторые сутки осмотра или хозяйское съешь, или замертво упадешь, что, не так?

— Леша, мы о разном.

— А ты, Машка, выпендриваешься, потому что в прошлом году на убийстве твои сосиски съели, которые ты там пристроила на кухне.

Мы оба фыркнули. Я, действительно, приехав на осмотр, засунула в холодильник купленные для дома сосиски, поскольку стояла страшная жара, а добрый доктор. Айболит, судебный медик, вместе с криминалистом, когда стало понятно, что осмотр затянется, пошарили в холодильнике, и еще мне, охальники, из кухни крикнули — мол, перекусишь? Я гордо отказалась и продолжала описывать обстановку в комнате, а они тихонечко на кухне мои сосиски прикончили. Пришло время домой собираться, я полезла за сосисками, и — увы мне! Они, правда, смутились ужасно и стали оправдываться — а мы думали, что это хозяйские, да если бы мы знали, что это твои сосиски, Марья!..

— Лешка, я в принципе не понимаю такого отношения к месту происшествия — якобы это не жилье, а полигон для следственных действий. Должны же быть какие-то правила приличия, следственная этика, наконец!

— Я тебе вот что скажу, Швецова: будь проще, и люди к тебе потянутся. — (Любимое Лешкино выражение, повторяет мне его по пять раз на дню.) — Ты не в гости пришла туда, а работать; понадобится — двери снимешь и со стульев обивку срежешь на экспертизу. Какие тут приличия?

— Я вот слушаю тебя и думаю, что тебя уже можно студентам показывать, как яркий пример профессиональной деформации. Не надо мне доказывать, что жлобство — это профессионально, а хорошие манеры мешают делу. Жлобство — оно и в Африке жлобство. Если ты привык за собой в туалете не спускать, так ты и на месте происшествия будешь вести себя как свинья, только не надо валить это на производственную необходимость. Ведь иногда стыдно за собратьев по профессии, от которых ущерба больше, чем от преступников. Я на всю жизнь запомнила свою первую работу в бригаде по «глухарю». Нашли оторванную пуговицу и на третий день захотели проверить, точно ли она посторонняя, не от хозяйских ли вещей.

Вместе с начальником следственной части пошли на квартиру, — а я была еще совсем зеленым следователем и смотрела ему в рот, — там он стал методично вытаскивать из шкафа одежду, осматривать и бросать на пол, потом вывалил на кровать содержимое коробки с нитками и пуговицами, убедился, что пуговица чужая, и мне скомандовал: «Пошли!» А я спросила, кто весь этот разгром будет убирать. А он мне говорит: «А ты что, уборщица?»

— Догадываюсь, что ты ему ответила: что ты как раз следователь, а не уборщица, поэтому должна все привести в порядок. И первый раз в своей жизни полаялась с начальством, да? Только вот после этого кое-кто стал про тебя говорить, что ты со странностями, а у начальника следственной части никто никаких отклонений не заметил. Ну, положим, согласен с тобой, я тоже на месте происшествия не шастаю по холодильникам, но и в другую крайность не ударяюсь, как некоторые. Я же помню, как ты, будучи беременной, на следственном эксперименте в квартире у клиента грохнулась в обморок, поскольку с утра до вечера ничего не ела, а из рук клиента чашку кофе или яблоко взять тебе западдо было.

— Правильно, я же на следующий день собиралась ему обвинение предъявлять.

Ну, не могу я сегодня у клиента кофе пить, а завтра обвинение ему в рожу. Ну, дура, но кому от этого плохо?

— А зачем ты давишь своим моральным превосходством?

— Почему давлю? Я что, в прессу сообщила о своем героическом поступке? Я хоть раз о нем где-нибудь кому-нибудь упомянула?

— Вот я и говорю, давишь. Ну ладно, Машка, тебя разве переспоришь!

Вернемся к нашим баранам. Чего там Денщиков-то натворил?

— Это демагогический прием. На, почитай…

Я кинула Лешке тощенький материал. Он ловко поймал его, положил на раскрытое дело об убийстве Чванова и начал читать, а я, не удержавшись, влезла с ногами на свое рабочее кресло и извернулась так, чтобы мне тоже было видно заявление гражданина Скородумова.

Гражданин же Скородумов четким, разборчивым почерком излагал довольно интересную историю о том, как три месяца назад к нему ночью приехал его старый знакомый и сообщил, что его сын попал в очень неприятную историю. Молодой человек познакомился с девушкой, пару раз встречался с ней, пригласил ее в ресторан, потом к себе на квартиру. Девушка особо не церемонилась, сразу спросила, где у него ванная, приняла душ, вышла оттуда в одном кружевном поясе с чулочками, постель сама нашла, без посторонней помощи, а в постели, в порыве страсти, стала требовать: «Сожми меня крепче в своих объятиях, милый! Впейся в меня изо всех сил! Ударь меня, не стесняйся! Вонзи мне в спину ногти, иначе я не смогу получить удовольствия!» Этот дурачок все так и делал, как велели, хотя вовсе не был сторонником садомазохистского секса, а, напротив, тяготел к традиционализму в половых отношениях.

Вообще, надо сказать, юноша был из хорошей семьи и получил недурное воспитание, что его и погубило: внушили ему с детства, что если женщина просит и удовлетворить ее просьбу в твоих силах, то не по-джентльменски отказывать даме. Вот он и старался вовсю, и ногтями ей спину расцарапал, и по лицу ей ладошками повозил, и мало-мальски остававшееся на ней бельишко порвал.

Дама была в восторге. А поутру не по-товарищески слиняла еще до того, как он проснулся, и направилась прямиком — нет, не в милицию, как можно было ожидать, а в травматологический пункт, где, отсидев пустяковую очередь, зафиксировала плоды страсти роковой: и ушибленную бровь, и расцарапанную спину.

И продемонстрировала пострадавшее от лап партнера кружевное белье. И назвала врачу-травматологу адрес, где все эти безобразия с ней происходили. И даже попросила, не в службу, а в дружбу, взять у нее из половых путей мазочки, причем упомянула, что на стеклышки, а не на ватный тампончик. А вернувшись домой, в спокойной обстановке упаковала в бумажный конверт кружевной пояс со следами надрывов.

То есть тем, кто понимает, ясно — девушка грамотная. Я даже, читая это, испытала неясные чувства, сродни досаде: вот бы все дежурные следователи действовали так хладнокровно и умело, а главное, со знанием основ криминалистики, медицины и биологии. При этом, надо заметить, до милиции девушка так и не дошла, что также имеет немаловажное значение. Главное, возможные доказательства зафиксированы и тихо будут ждать своего часа, никуда не денутся, а посторонних зачем впутывать раньше времени в личные дела?

Поздним вечером того же дня, как следовало из обстоятельного заявления гражданина Скородумова, в квартиру юноши позвонили. Когда он открыл дверь, на пороге стояли трое крепких парней, один из которых махнул перед его носом красным удостоверением и невнятно представился.

Парни уверенно оттеснили хозяина в сторону и прошли в квартиру, где профессионально рассредоточились по жилым и подсобным помещениям, молча и сноровисто все осмотрели, убедились, что в квартире больше никого, после чего тот, что с красным удостоверением, подошел к хозяину, ошеломленно взиравшему на действия визитеров, и, ни слова не говоря, ударил его кулаком в живот; молодой человек согнулся от резкой боли, и тут же ему был нанесен второй удар сверху по шее. Он упал к ногам посетителей и так и лежал, пока те объясняли ему свои действия. Человек с удостоверением явно был лидером в этой группе, поскольку говорил только он. А говорил он следующее: «Знаешь ли ты, урод, сколько дают за изнасилование? Не знаешь? От трех до шести, сука, а с особой жестокостью по отношению к потерпевшей — от четырех до десяти, запомнил? По тыще баксов за год — не жирно будет, нормально? А знаешь, как насильников на зоне опускают? Не знаешь? Петр, покажи ему».

Тут один из ассистентов нагнулся к лежащему юноше и разрезал на нем сзади брюки, но больше ничего сделать не успел, так как юноша забился в истерике и перекрыл доступ к обнажившемуся месту. Больше, правда, его не били, лидер удовлетворенно отметил, что юноша, видимо, все понял правильно, и ассистенты резво подхватили юношу под руки, подняли, подтащили к столу на кухне, усадили, пардон, голым задом на табуретку и положили перед ним лист бумаги и ручку.

Будучи полностью деморализованным, молодой человек под диктовку написал документ, озаглавленный «Чистосердечное признание», в котором было сказано, что накануне он, негодяй, грубо изнасиловал едва знакомую девушку и раскаивается в содеянном.

Человек с удостоверением выхватил из-под руки юноши листок с «чистосердечным признанием», лишь только тот, как было велено, поставил под написанным свою подпись и дату; аккуратно сложил листочек, засунул его под куртку, и гости направились к двери. Уже с лестницы главарь крикнул хозяину, что получить назад этот листочек и свой паспорт он сможет ровно за десять тысяч баксов — по одному за каждый год возможного срока, и захлопнул дверь.

Очухавшийся молодой человек вскоре обнаружил, что его паспорт действительно пропал из бумажника, находившегося в кармане куртки. Больше из его имущества ничего не пострадало — ни бумажник, ни его рублевое и валютное содержимое, ни сама куртка, довольно приличная, висевшая на вешалке.

Обливаясь слезами, юноша позвонил папе и все ему рассказал. Папа тут же примчался и решил обратиться к другу семьи, Олегу Петровичу Скородумову, в прошлом офицеру контрразведки, в надежде, что тот что-нибудь толковое посоветует.