Помоги проекту - поделись книгой:
ПЕДАГОГАМ И РОДИТЕЛЯМ
Первый и второй выпуски альбомов «Что такое искусство?»[1] пришли к читателям с большим временным разрывом, почему, собственно, автор и берет на себя смелость напомнить о существовании внутренней связи книгопреемственности в развитии единого для обеих книг содержания. Однако настоящее издание не совсем обычное продолжение разговора об изобразительном искусстве именно потому, что начат он в первом выпуске с подростками, даже скорее с ребятами младшего возраста, а продолжается во втором со старшеклассниками, когда подросток становится юношей. Возможности их восприятия, конечно, неодинаковы, и посему особенности изобразительного искусства, его проблемы, анализируемые в альбомах, поделены по принципу: от простого, конкретного (первый альбом), к сложному, умозрительному (второй альбом). Кроме того, продолжение это не совсем обычно еще и потому, что совершается оно как бы по спирали. То есть мы возвращаемся во втором издании по сути дела к уже известным искусствам — к живописи, графике, скульптуре, но рассматриваем их на более высоком уровне сложности.
Повторить еще раз разговор об изобразительном искусстве оказалось возможным благодаря разнообразию форм его существования (станковое и монументальное, уникальное и тиражное), и поэтому обращение к монументальной скульптуре и живописи, к искусству гравюры, плаката, книги не только придает необходимую для второго издания новизну, но позволяет при этом вскрыть проблемы, оставшиеся незатронутыми в первой книге, проблемы, являющиеся узловыми равно как в станковом искусстве, так и в монументальном. Отсюда нерасторжимое единство обеих книг, их взаимодополняющее содержание. Отсюда возможность говорить разным языком с детьми разного возраста, постепенно продвигая их от простого к более сложному, попутно обогащая словарь читателя, его культурный багаж новыми понятиями и терминами. Поэтому для детского восприятия конец каждой книги сложнее, чем начало. Это касается не только основного текста. В каждой книге подтекстовки зрительного ряда — сложнее по стилю изложения, нежели стиль текста основного, что очень важно подчеркнуть для педагогов и родителей, использующих альбом для развития художественного восприятия детей разного возраста. Текст и подтекстовки обоих альбомов в совокупности своей образуют как бы четыре ступени, по которым «восходит» юный зритель-читатель в процессе приобщения к жизни искусства. И на ступени четвертой (второй альбом, подтекстовки зрительного ряда) читатель, наконец, выведен на уровень взрослого разговора о произведении. Вот почему не рекомендуется перепрыгивать эти «ступени», то есть опускать чтение основного текста или выборочно пробегать подтекстовки. В этом случае последние, и особенно во втором альбоме, окажутся несоразмерно сложными при сравнении с альбомом первым.
В конструкции обеих книг много общего, хотя по внешнему своему облику они, конечно, разные. Альбом, посвященный монументальному искусству, чаще оперирует крупным кадром, разворотом, как того требуют большие формы искусства, живущего в открытом пространстве. Обе книги разделены на две части. Каждая из них состоит из трех глав. В обеих имеются вопросы после каждой части, но во втором выпуске дан кроме того словарь, объясняющий термины, с которыми познакомился читатель по прочтении двух изданий.
Конечная цель двух выпусков альбома «Что такое искусство?» заключается, на наш взгляд, в следующем. Во-первых, как можно раньше[2] развить у ребят интерес к неутилитарным искусствам, каковыми и являются искусства изобразительные. Воспитать хоть в какой-то степени любовь к ним, прежде чем обратиться к искусствам утилитарным (архитектура, дизайн, прикладные искусства). Как показывает опыт — чем раньше педагоги и родители сумеют вызвать интерес к искусству, тем активнее пробуждается в детях любовь к нему, а значит утверждается осмысленное, прочувствованное отношение к миру прекрасного.
Во-вторых, мы стремимся создать (и особенно во втором альбоме!) предпосылки для выхода юного читателя-зрителя на самостоятельный контакт с искусством — будут ли это встречи с произведениями на уровне эстетического общения или более углубленное знакомство с ними, что неизбежно приведет к изучению истории искусства.
Именно эта цель-задача во многом предопределила изменение структуры второго издания. В отличие от первого выпуска, во втором текст и зрительный ряд разведены в разные зоны книги.
Этот прием использован прежде всего для того, чтобы активизировать сам процесс чтения, который в первом выпуске проходил в развлекающем детей окружении постоянно сопутствующего зрительного ряда. Сосредоточенное же общение с текстом — это уже проявление самостоятельности, чему в свою очередь способствует целеустремленный поиск репродукций, необходимых для данного момента чтения. Обращение к зрительному ряду происходит дважды: в процессе чтения главы (выборочно) и по окончании ее (более полно), когда совершается своеобразный визуальный выход «в мастерские» или «в музеи», когда впервые проверяются знания, приобретенные в чтении. Вот здесь-то и получает зритель-читатель инерцию самостоятельного движения за пределы книги, движения вследствие интереса, возникшего в постоянном узнавании.
В подтекстовках зрительного ряда много новых слов. Однако они не объясняются с той обязательной подробностью, к которой привыкает читатель, работая с текстом основным. Предполагается, что выработанный в чтении навык общения со словарем альбома (стр. 323) оправдает себя и в ситуации, требующей именно самостоятельного решения возникшей задачи. Пусть это будет поиск смысла неизвестного слова, но поиск за пределами данной книги. И любознательный читатель обязательно придет к словарям и энциклопедиям, детским и взрослым, общим и специализированным; к советам и объяснениям старших — родителей, педагогов, библиотекарей.
Среди новых слов нередко встречаются термины собственно истории искусства, которой мы хотели бы заинтересовать читателя, подтолкнув его к самостоятельному чтению многочисленных изданий, посвященных истории искусств[3]. На этот путь любознательный читатель выйдет обязательно. Но хочется вызвать такую же потребность у большинства! Вот почему перед каждой главой (а их шесть) вынесен список тех произведений, которые предстоит увидеть зрителю, но которые в отличие от расположения их в альбоме здесь даны в исторической последовательности. Стоит лишь самостоятельно соединить в один список все шесть, чтобы получить возможность взглянуть на изобразительный материал альбома с позиции истории искусств.
Выпуски альбомов «Что такое искусство?» лишь подводят к великой теме Истории Искусств. Она же в свою очередь — только часть общечеловеческой культуры. А к культуре мы обязаны приобщать наших детей как можно раньше — задача, которую в определенной степени мы и пытаемся решить.
В.В. Алексеева
ЧТО ТАКОЕ ИСКУССТВО?
Выпуск второй
МОНУМЕНТАЛЬНОЕ ИСКУССТВО, ПЛАКАТ, ГРАВЮРА, КНИГА
О том, как украшают город скульптор и живописец
И еще о том, как можно подарить один рисунок тысяче людей
Советский художник
Москва 1979
ФОТОГРАФИИ СТАНИСЛАВА ЗИМНОХА
ХУДОЖНИК ЛЕОНИД ГАРИН
© Издательство «Советский художник». 1979 г.
Часть первая.
В МАСТЕРСКИХ:
В мастерской скульптора-монументалиста
В мастерской живописца-монументалиста
В мастерских графиков: гравера, художника книги, плакатиста
ВВЕДЕНИЕ
РОДИТЕЛЯМ МОИМ ПОСВЯЩАЮ
Настал наш час, и снова в путь! К новым художникам, к другим произведениям. Однако прежде оглянемся назад, на путь пройденный, на первый альбом. Другими словами — поразмыслим над станковым искусством (которое мы узнали), чтобы глубже понять искусство, ожидающее нас в этой книге.
Размышление отличается от узнавания, и чем больше узнаешь, тем более хочется размышлять. Размышлять? Это как бы на гору взобраться, чтобы увидеть пройденный путь сверху, весь сразу, точно на ладони. Обозреть единым взглядом! И хотя знаешь дорогу до мелочей, сверху она все равно иная, потому что видится ее общий рисунок. Потому и скажем: размышляя, мы обобщим узнанное раньше.
Размышлять в искусстве нам с тобой — зрителям — необходимо. Да ведь нельзя иначе, если сами произведения искусства оказываются размышлениями авторов-художников. Это их обобщения, обозревание долины жизни, которую они знают, но, подымаясь на высоты искусства, видят заново.
Изобразительное искусство тем замечательно, что мысли (обычно невидимые) в нем оказываются видимы, превратившись в изображения. Вдумайся в это чудо! Не через слово, написанное или произнесенное, открывается нам мысль художника, а через изображение — живописное, графическое, скульптурное. Потому можно сказать: произведения изобразительного искусства — это живописно-пластические размышления художников о жизни и человеке.
Поразмыслим и мы над станковым искусством, то есть обобщим его главный смысл. Начать хотя бы с вопроса: какое из трех известных тебе изобразительных искусств (живопись, графика, скульптура) ты вспоминаешь первым, если слышишь слова: «станковое искусство»?
По-видимому, живопись? И назовешь сразу, не рассуждая! Назовешь и по рассуждении, ибо она не обходится без станка — мольберта. Скульптуру же называют порой не станковой, а камерной, то есть «комнатной», словно подразумевают существование пластики не комнатной, не «тепличной», а значительно более мощной.
Да, живопись — королева станкового искусства, настоящая хозяйка своих дворцов (художественных музеев). Ее несметные красочные богатства пользуются всеобщим признанием, им почтительно уступают первенство графика и скульптура. Однако чем же замечательна станковая живопись? Разумеется, дело не в станке, хотя он вошел в название большой области искусства. Самое удивительное свойство станковых техник можно назвать «сложной простотой». Станковые орудия действительно просты, но при этом как раз они позволяют художнику создавать сложнейшие живописные произведения. Каждый ребенок знает кисти и краски. Каждый взрослый способен закрепить холст на подрамнике, способен взять кистью краску и нанести ее на плоскость. Но далеко не у каждого краска станет мыслью, наблюдением, живописным обобщением жизни.
Живописцы до сих пор работают «по старинке». Все тот же простой мольберт, та же нехитро натянутая ткань, несколько измененные рецепты красок, но все те же они, те же цвета! Только всякий раз, во всякий век неодинаково ложатся краски в изображения; всякий раз ведут они себя по-новому под напором мысли и приказом руки художника. Куда обратится эта мысль, какова она сама? Сколь искусна, как обучена рука, чтоб угодить мысли, наблюдению, чтобы мысль, раздумье художника свободно воплотились в изображение? А сколь верен глаз, как долго, как пристально он может смотреть на окружающее и способен ли он смотреть «внутренним взором»? Здесь наивысшая сложность! Здесь — это значит в творчестве, соединяющем мысль, глаз и руку художника. В изображениях на плоскости существуют правила, законы, однако нет двух одинаковых картин — будь они и созданы по общим правилам-законам. Потому что сила мысли, искусность руки, опытность глаза у каждого свои, неповторимые — индивидуальные. И в разные века, и в творчестве людей одного времени.
Тем хороши простые орудия станковой живописи, что они легко принимают и запечатлевают сложность живых касаний рук думающего, наблюдающего человека. Так и трепещет кисть, несущая краску на холст, так и откликается она на малейшее изменение движения руки, взгляда, настроения, усилия воли и мысли. Стоит всего лишь пристальнее вглядеться в холст, лист, чтобы ощутить эти живые красочные касания, хотя минута их появления отодвигается с каждым днем в прошлое. Будучи в музее, примечай в изображениях следы движений руки, в которых «проглядывает» характер. Движений разных — и медленно-терпеливых, и невероятно стремительных... Будто и сейчас видишь, как металась кисть в руке мастера между холстом и палитрой.
В станковой живописи сложность и простота всегда рядом. Холст! Подумать только ... кусок тряпицы! — из которой могли, но не сшили мешка, которую могли, но не пустили на мытье полов ... Да мало ли что могли сделать с холстиной, не попади она в мастерскую живописца, в искусные руки его. Но холст попал сюда! Он послушно напрягся на подрамнике, распластавшись в пружинистую плоскость. Он покрепче оперся на мольберт, чтобы справиться с толчками, ударами, прикосновениями кистей, чтобы усердно собрать с них красочную дань. До тех пор принимает холст драгоценную краску, через которую многоцветным потоком перетекают мысли и наблюдения художника (превращаясь в изображения), пока сам не скроется, не станет одним из слоев картины. О нем редко вспоминают, хотя он держит на себе плотные краски, будь то грунт или живописные изображения. Разве только плетеной фактурой проглянет иногда сквозь прозрачную живопись, как дно мелководной реки.
Нет больше тряпицы-холстины: есть удивительное окно в наличнике — раме. Заглядывая в него, ты как бы одновременно выглядываешь. Но выглядываешь уже глазами художника и видишь мир таким, каким увидел его он, подобно тому, как отражение мира в глазу человека (приглядись!) кажется порой круглой крошечной картиной. Недаром слова «окно» и «око» (глаз) происходят от одного корня; недаром окна домов днем подобны глазам, то блестящим, то темным, а зажигаясь по вечерам, смотрятся с улицы живыми картинами. Да-да, окна то «глядят», то «смотрятся». И очи наши глядят и смотрятся. Глядит и картина, хотя ее смотрят.
Картина действительно подобна очам, а не зеркальному отражению. Зеркало только отражает, а глаза наши способны видеть и «внешним» и «внутренним взором». Чаще мы глядим, наблюдаем окружающий мир, а задумавшись, видим внутренние картины (воспоминания, фантазии, планы, мечты ... Припомни!). Вот почему в одних картинах отражен внешний мир — природа, люди вообще, человек в отдельности, предметы, цветы, животные ... Словом — многое! А в других возможно увидеть и вовсе не существующее, потому что художник уводит наше внимание вовнутрь себя, в воображение, в свои внутренние картины и запечатлевает их на холсте. Но чаще всего художник искусно соединяет наблюдаемое и воображаемое, чтобы выразить особую свою мысль-изображение; или, как говорят в таких случаях, художник создает художественный образ. Чудное это дело — увидеть в картине красочный раздумчивый взор, взгляд художника. Только тогда оживают стены художественных музеев и галерей, когда понимаешь: ты окружен «взорами» художников, и главное не в том, что картины висят здесь как бесценные предметы. Но в том, что они глядят, смотрят со стен, каждая в свое далекое и близкое, в простор и глубину, в прошлое, настоящее и даже будущее.
Картину справедливо сравнивать с живым существом. Она единственна, не похожа на других, несет в себе мысль, ибо появилась на свет в результате размышляющего взгляда художника. И чаще всего картину называют живым именем создавшего ее человека. Заметь! В музеях так и говорят, показывая живопись, графику, скульптуру: «Это Суриков!», «Там у окна Коненков», «Как прекрасен при солнце Рембрандт!» Когда же имя не сохранилось, о произведении скажут — «Неизвестный мастер».
Даже обитает станковое искусство, подобно людям, под крышей! Как же иначе, если его произведения «дышат» в специальной атмосфере, в специальном режиме влаги и температуры. В музеях легко заметить термометры, а в неприметных местах — плоские ванночки с водой. И наконец, что весьма примечательно (!) — для станковых произведений возможно передвижение, точнее — свободное перемещение из зала в зал, из музея в музей, из города в город, из страны в страну. Потому-то наиболее прославленные оригиналы, словно известные артисты и музыканты, «разъезжают» по всему белу свету. Сейчас и не перечислить, сколько, например, перебывало у нас в стране «иностранцев», то есть произведений из зарубежных музеев.
Так что, если прочувствовать в станковом искусстве личность художника, с полным правом можно сказать: станковое искусство исключительно тонко и живо выражает индивидуальность создавшего его человека, его мысль, нрав, отношение к жизни, сохраняя в ткани произведения неповторимый почерк его руки. В станковом искусстве всегда видишь, а значит чувствуешь особенности именно личного рассказа языком живописи и потому никогда не спутаешь живопись Врубеля и Босха, Сурикова и Ван Гога. Таковым оказывается общий смысл станкового искусства, если не торопясь поразмыслить над ним.
А впереди, сквозь страницы настоящего альбома проложен путь новый, хотя в чем-то напоминающий уже известный нам. В чем же именно? Возможно, кто-то недоумевает, почему вдруг автор решил повторить разговор о живописи, графике, скульптуре? Ведь, действительно, в этом альбоме перед глазами читателя проходят произведения тех же видов искусства, хотя живопись на сей раз не всегда исполнена в красках, но в цветных камнях, цветном стекле; хотя картины теперь врастают в стены домов, да и вообще они иногда похожи скорее на сверкающие плащи, в которые красоты ради закутываются городские здания, но совсем не похожи на удивительные ... «окна-очи».
Не правда ль, это искусство кажется знакомым, как постепенно становится знакомым лицо часто встречающегося человека? Припоминаешь? Кто не встречал памятников на улицах и площадях городов? Кто не замечал хотя бы беглым взглядом мерцающих изображений на стенах домов, метро? Кто не держал в руках книгу, далеко не всегда вспоминая о художнике, создавшем ее внешний облик?
Возможно, наши читатели, глядя на памятник или украшенное цветными каменьями здание, сами поименовали искусство, к которому мы обращаемся. «Монументально»! Наверняка кто-нибудь сказал именно так, рассматривая на улице величавые, полные глубокой мысли произведения. Правильно! В этом альбоме мы и познакомимся с монументальным искусством, во многом отличающимся от искусства станкового.
Монументальное искусство, прочно связанное с землей породившего его города, страны, — это искусство, размышляющее о великих людях, великих событиях, равно как украшающее город вечной монументальной красотой, столь разнообразной в разные века.
Слово «монументальный» употребляют в разных смыслах. И чаще всего тогда, когда имеют в виду исключительную прочность или основательность, то есть фундаментальность сделанного. Но главный смысл раскрывается в самом слове «монумент».
Можно сказать «памятник». Можно сказать и «монумент». Значение их одно и то же — «память», а точнее — «напоминаю», от латинского слова «монео». Так называют скульптуру на городских улицах и площадях. Так называют и живопись на внутренних и внешних стенах различных зданий: «живописный памятник», «живописный монумент», хотя чаще всего она именуется «монументальной живописью», что едино по смыслу.
Монументальная скульптура и живопись, созданные в специальных техниках, чаще всего и живут под открытым небом природы или города. Они живут при той же температуре и влаге, что и городской тротуар иль каменный дом. Так же застывают в мороз, теплеют в жару, нежатся в хорошую погоду, омываются дождями. И никто не волнуется об излишней влажности во время проливного ливня; и никому не приходит в голову устанавливать около них чувствительные термометры. Под открытым небом они кажутся существами стойкими и суровыми, в сравнении с которыми даже самые крупные станковые произведения — всего лишь оранжерейные цветы, тепличные растения.
Эти же — подобны старым городским деревьям. Подобно деревьям навсегда вросли они в землю страны, где родились благодаря таланту художников и исполнителей-мастеров. Они никуда не ездят, как не ездят рощи и леса. Если же какое-нибудь из них все-таки надобно переместить — ну, к примеру, улица перестраивается — это хлопотно именно так же, как пересаживать старое дерево с глубокими корнями.
Оно и понятно — попробуй сдвинь памятник с места на место. Иль перенеси изображение, написанное на штукатурке стены. Холст с подрамником легко снимают с гвоздя, с реек. А приподнять, даже подвинуть тонны камня, металла?! А вырезать кусок стены?!
Деревья всегда украшают город. Деревья и памятники. Оглянись вокруг себя! В каком бы небольшом городе или селении ни жила твоя семья — памятники у вас есть. Другое дело — хороши они или нет, но не заметить их нельзя. Нередко и невелики они, и не похожи ни на одно дерево в мире, но, как деревья, непременно срастаются с землей или зданием, тоже укрепленным, тоже вросшим в землю.
М.
Монументальное искусство — искусство особое, самоотверженное. «Памятливое», оно возникает как общая людская память о тех из нас, кто жил не для себя, а для других. Оно постоянно помнит те дела, события, которые важны не для одного человека, а для всех вместе. Мы часто обращаемся к этим словам, хотя далеко не всегда вдумываемся в великий их смысл.
Все вместе! Это собрание, сбор, собор — как говорили на Руси; коллектив, как говорим мы теперь, пользуясь древним латинским словом. Вместе! Это семья. Нация. Народ. Это общество, государство. Все это разные формы, в которые по разным причинам люди объединяются вместе и в которых уже значительно труднее увидеть индивидуальность. Но ведь и снежинки не приметишь в сугробе снега, хотя прекрасно знаешь, что все причудливые снежные формы возможны благодаря драгоценному хрупкому кристаллику.
Нам предстоит смотреть искусство, все особенности которого порождены служением обществу. Это искусство постоянно с нами и тогда, когда мы соединяемся в коллектив, в массы и когда разлетаемся «снежинками» на индивидуальности. Возникнув из общественно важной мысли, произведение монументального искусства общается со зрителем иначе, чем станковое произведение. Монументальное искусство и плакат способны выйти оратором в город, способны «держать речь» перед морем людей, волны которого перекатываются в огромных нынешних городах. Крупные монументы не просто возвышаются среди нас великанами. Нас не просто захватывает живописное многоцветье стен современных зданий ... У этих крупных произведений — мощный «голос», перекрывающий большие расстояния. Иначе говоря — зрительная сила крупных изображений исключительно велика. Приглядись — сколь величественно подымаются памятники в суете городской жизни, завоевывая твое внимание именно крупной формой, обозримой издалека, заставляющей смотреть на себя даже тогда, когда мы менее всего думаем об искусстве. Или плакат, всюду сопровождающий нас, возвещающий нам что-то важное, возвещающий «громко», ибо и он ярко выделяется в жизни современного города.
Поделиться книгой: