Гога учил своего друга управлять самолетом и относился к нему, как ко взрослому. Федя полюбил Гогу, как отца.
Однажды пилот взял с собой Федю в полет пассажиром.
Ш-2 летел над тайгой и над реками, Федя присматривался, как его старший друг управляет машиной, и обоим было хорошо в голубой сверкающей высоте.
Только одну ошибку сделал Гога во время полета.
Бывший военный летчик, он не выдержал однообразности полета и, увидев далеко внизу летящую стаю гусей, спикировал на нее. Сколько раз он делал так — и все обходилось.
Но тут получилось иначе.
Один из гусей, то ли от ужаса, то ли в глупом гусином бесстрашии, ринулся на машину и попал под винт.
Ш-2 разбился о деревья тайги.
Три дня лежал Федя под брезентом у обломков упавшего самолета, в то время как Гога с четырьмя сломанными ребрами пробирался по глухомани к поселку.
Пролетали над тайгой спасатели, но так и не увидели погибший Ш-2. И тогда Федя, превозмогая боль в голове — у него было сотрясение мозга, — добрался до самолета и поджег его, чтобы показать место спасателям.
Гога выписался из больницы первым.
Он пришел к Феде и сказал, что его исключили из комсомола, что на аэродроме ему не верят сейчас и что ему остается одно — уехать из поселка на год для того, чтобы снова стать человеком.
— Я не могу смотреть ребятам в глаза… Не обижайся, Федор… — Гога обнял его за плечи. — Я даю слово — через год… Сейчас нам нельзя вместе. Я сам еще не знаю, что со мной будет.
Гога ушел, сказав на прощанье пустые слова: «Будь мужчиной». Но Федя не хотел быть мужчиной.
Он верил своему другу до конца и знал, что тот уедет сегодня последним пароходом и пароход этот отойдет от пристани через несколько минут.
Томин так кончает рассказ:
«Федор толкнул раму, вскочил на подоконник и, как был — в серых больничных штанах и халате, — бросился вниз по откосу. Он ворвался на пароход вместе с третьим гудком, перепрыгнул через какие-то корзинки и сразу увидел мокрый прорезиненный плащ Гоги.
— Я хотел тебе сказать… — проговорил Федя.
Но машина уже работала, и пристань уплывала от парохода.
— Ерунда, — засмеялся Гога. — Я сам хотел… Ты понимаешь, Федор! Мы купим тебе одежду на первой же остановке».
Я недаром так длинно пересказал этот по-настоящему, по-мужски суровый рассказ. В нем — весь Томин. Таковы и остальные его рассказы.
Без слюнявости. Без скидки на возраст. Без заигрывания с читателем.
С 1962 года Томин вдруг обратился к фантастике.
В руках у читателей одна за другой появляются повести «Борька, я и невидимка», «Шел по городу волшебник», «Нынче все наоборот».
Наверное, вы сразу же представите себе космические корабли, страшных чудовищ на только что открытых планетах, людей в серебристых скафандрах и черное небо с пронзительными, немигающими звездами.
И ошибетесь.
Фантастика Томина совершенно другая.
Она очень похожа на действительность, в которой мы живем каждый день, только в этой действительности вдруг происходит что-нибудь такое, от чего люди сразу становятся не похожими на самих себя.
Шестикласснику Толику Рыжкову неожиданно попал в руки коробок со спичками.
Но спички в коробке были не простые, а без головок. Стоило загадать что-нибудь и переломить пополам такую спичку, и все, что было загадано, исполнялось мгновенно.
Толик ломал спичку за спичкой и загадывал.
Родители у него стали самыми добрыми на свете.
Он сам стал лучшим хоккеистом в стране.
Потом самым храбрым.
Потом самым лучшим шахматистом.
Потом…
Он мог стать кем только захочет, если бы не очутился вдруг в стране…
Нет, нет! Я не буду пересказывать повесть «Шел по городу волшебник». Сильнее, чем написано, не перескажешь.
Чем дальше я читал повесть, тем яснее видел, что Томин — не обычный фантаст.
Он относится к редкой категории сказочных фантастов.
Если научные фантасты выдумывают и предполагают, то сказочные фантасты представляют обычную жизнь под необычным углом зрения.
Многое в нашей жизни проходит незаметным. Например, та же жадность. Живет человек как человек и не подозревает, что он — самая настоящая жадина. Как показать такому человеку, кто он на самом деле?
И вот писатель берется за перо — и под его руками оживает сверхжадный человек.
Сначала читаешь и даже не веришь, что могут такие жить на свете. Потом присматриваешься внимательнее… Э! Да это же один из моих знакомых! Вон даже разговор похож, и повадки такие же… Только почему он такой неприятный? Эк писатель его разрисовал! Да и фантастики никакой в книге нет, это же все — правда!
Вот что такое сказочная фантастика.
Главная задача литературы — это исследование человека. В любом самом маленьком рассказе, в любом романе действующие лица — всегда люди. Хорошие и не особенно хорошие, симпатичные и несимпатичные.
Литература учит человека жить, не повторяя ошибок прошлых поколений.
У фантастики свои способы исследования человека. Для того чтобы глубоко проверить характер человека, заставить его полностью проявить себя, надо поставить его в ситуацию поистине необычную.
А какой другой вид литературы обладает способностью создавать необычные ситуации, ставить героев в отношения неожиданные?
Только фантастика.
И вот писатели, иногда даже те, которые никогда не писали фантастику, посылают своих героев в ее страну.
Страна Фантазия существует не для того, чтобы погулять по ней и насладиться захватывающими дух приключениями. В эту страну приезжают для того, чтобы понять действительность и хорошенько разобраться в ней.
Недавно Юрий Томин написал еще одну книгу. Тоже фантастическую. Она про то, как в маленьком городе…
Стоп! Я ничего не буду пересказывать.
Сейчас вы откроете ее и все узнаете сами.
ПРЕДИСЛОВИЕ,
В нашей прекрасной, стремительной, нейлоново-транзисторной и реактивно-космической жизни все еще встречаются маленькие города. Таких городов становится все меньше, и убыль эта необратима, потому что маленькие города постепенно превращаются в большие, а вот большие в маленькие — никогда.
В разных городах и живут по-разному. В большом, например, если видят во дворе дома человека, прогуливающегося с собакой, то почти все знают, из какой квартиры эта собака. Потому что собака в большом городе заметна. А вот людей там хватает, и поэтому никто нам не скажет, что за человек вошел в двадцать пятый подъезд, из какой он квартиры и кто он такой — кандидат сельскохозяйственных наук или жулик.
В маленьких, городах собаки часто бегают сами по себе и свою прописку знают только они сами. А вот люди там на виду: пройдешь по улице — двадцать раз поздороваешься, да не просто так, а по имени-отчеству.
Это все говорится к тому, что в маленьком городе трудно что-нибудь скрыть от соседей; от родных же — почти невозможно. И все же скрыть до времени удалось…
Это удалось сделать, и не в маленьком даже городе, а в большом поселке, где почти каждая семья живет в отдельном доме и где на улице можно встретить не только свободно разгуливающую собаку, но и курицу.[1]
А вот хорошо ли, что удалось скрыть такое событие, — трудно сказать.
Возможно, что это просто ужасно для всего человечества. Возможно, что героев этой истории… виновников… ученые стали бы проклинать по всемирному радио и телевидению или требовать для них какого-нибудь наказания. Чтобы такого не случилось, имена в этой повести зашифрованы: если написано, например, Иван Петрович, то это может оказаться совсем даже Петр Иванович. Название поселка тоже изменено. А то понаедут разные специалисты изо всех стран, и придется строить гостиницу, а у них еще новая баня не достроена.
Но возможно так, что Алексей Палыч и Борис вовсе не виновники, не преступники перед человечеством, а просто люди, которые поступили как могли. А если еще точнее — то просто поступили как люди.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ,
В доме Алексея Палыча Мухина поселились воры.
Воры эти были со странностями, какие-то ненормальные воры. Правда, Анна Максимовна и с нормальными ворами дел никогда не имела, но все же она чувствовала, что в домашних пропажах есть что-то нелогичное и в то же время закономерное.
Нелогичное заключалось в том, что пропавшие вещи стоили ерунду, а для постороннего человека и вообще никакой стоимости не имели; не только разбогатеть, но даже сколько-нибудь заработать на них было невозможно. А закономерность проявлялась в том, что все пропажи имели отношение к ее малолетнему, а вернее маломесячному, внуку. Внук этот был дочкиным сыном, а также сыном летчика Саши, служившего на аэродроме неподалеку от Кулеминска.
Дочка училась в институте и каждый день ездила в город. Возвращалась она к вечеру, усталая от городской толкотни, и прямо с порога бросалась к сыну. На родительскую любовь ей было отпущено всего полтора-два часа в день, и за эти два часа она старалась выполнить всю дневную норму: переодеть, покормить, приласкать, погулять, поразговаривать.
Ребенку было в то время десять месяцев. В его младенческой голове просыпалось уже сознание, что эта тетя имеет к нему какое-то отношение, но настоящей мамой он считал, конечно, Анну Максимовну. Именно ее руки чаще всего прикасались к нему, ее голос говорил ему какие-то еще непонятные, но приятные слова; она была и ложкой, и соской, и защитой от неведомых нам детских страхов.
Итак, днем Анна Максимовна воспитывала внука, а ночью она работала. Сначала она была медицинской сестрой в поликлинике, а после рождения внука попросила перевести ее в больницу, в отделение неврозов на ночные дежурства.
В этом отделении находились нервнобольные. Они расположились в отдельном флигеле, который считался самым тихим местом в больнице. Их болезни, понятные врачам, но незаметные для окружающих, гнездились внутри них. Внешне это были тихие, скромные и услужливые люди. Они охотно помогали сестрам, сами ходили на кухню за едой и чаем; по теплому времени сажали в больничном саду деревья и цветочки, резались в домино; у них стоял единственный на всю больницу телевизор, и по вечерам они уютно посиживали в креслах, напоминая большую, дружную семью.
За всю историю нервного отделения там состоялся всего лишь один небольшой скандал. Шел чемпионат мира по хоккею, и болельщики из основного корпуса пытались прорваться во флигель, к телевизору. Сначала они упирали на «совесть», намекали на отсутствие сознательности у знакомых «нервных» (в Кулеминске из каждых троих — двое знакомы), но обитатели флигеля, скрывая свое нахальство, делали вид, что они бы и рады, но есть распоряжение главного врача: не пускать во флигель посторонних.
— Какие посторонние?! Такие же больные, как вы!
— Такие, да не такие… — туманно отвечали им, намекая на что-то, что не требует особых пояснений, а должно быть понятно и так.
Болельщики помаленьку раскалялись, тем более что из холла уже доносился голос комментатора, рассказывающего о составе команд.
Намеки сделались, если так можно сказать, острее и приняли слегка медицинский характер: мол, если у кого в голове непорядок, то и разговаривать с ним по-хорошему бесполезно — таким не телевизоры в палаты ставить, а стены надо обить подушками и руки посвязывать, чтобы ни себя, ни других не перекалечили.
«Нервные», докуривая у крылечка, только посмеивались.
Но вот один из болельщиков, не выдержав, поднялся на крылечко и потянул дверь на себя. И тут из кучки курильщиков выпередился тощий, высокий парень. Правой рукой он начал делать такие движения, будто крутил заводную ручку автомобиля; левая рука вцепилась в его собственную прическу, а глаза завращались, зашарили по сторонам в поисках, очевидно, чего-нибудь острого или тяжелого.
— А-ба, а-ба… уд-ди… ыы-ых… уд-ди т-сюда, — сказал парень и толкнул агрессора.
Толкнул он его не сильно, но агрессор, словно развернувшаяся пружина, отскочил метра на три. Болельщики тоже попятились. Даже «нервные», с недоумением глядя на своего коллегу, слегка от него откачнулись. Вокруг парня, словно по повелению невидимого дирижера, образовалась мертвая зона, зловещий круг, ступить в который никто не решался.
Парень поднялся на крыльцо, лицо его приняло нормальное выражение. Он ласково погрозил болельщикам пальцем, как грозят нашалившим детям, и проникновенно сказал:
— Н-н-нельзя… Б-б-больно будет…
С этими словами он скрылся за дверью. За ним, тревожно переглядываясь, последовали «нервные». Парня они обнаружили скромно сидящим на его обычном месте, в уголке дивана.
— Коль, ты чего? — спросили его.
— А чего — чего?
— Да там… — Спрашивающий мотнул головой в сторону двери.
— А там — самодеятельность, — ответил парень. — Я, дядя Костя, могу хоть заику изобразить, хоть пьяного, а хочешь — тебя могу.
Дядя Костя вздохнул с облегчением.
— Ну, слава богу. А я уж подумал, что и в самом деле ты чокнулся. Знаешь, бывает так: ходит человек, снаружи ничего не видать, а внутри он уже чокнутый. Ты бы хоть полегче шутил.
— Ничего, зато теперь не полезут, — сказал парень и направился к телевизору регулировать настройку.
Дежурный врач, которому сообщили, что один из «нервных» сбесился начисто, бросается на людей и несет непонятное, застал во флигеле обычную мирную картину: больные переживали хоккей, подавая время от времени советы игрокам и тренерам.
Итак, как уже сказано, отделение неврозов было самым тихим. Ночью больные мирно спали, не требовали ни уколов, ни перевязок, и дежурная сестра тоже могла спокойно вздремнуть на диванчике возле телефона.
Вот потому-то и перешла Анна Максимовна в это отделение.
Поделиться книгой: