Помоги проекту - поделись книгой:
<…> вообще говоря, я теперь предпочитаю «казенные» журналы и редакции этим новым «писательским», «кооперативным» начинаниям, так мало они себе позволяют, так ничем не отличаются от официальных. Это давно известная подмена якобы «свободного слова» тем, что требуется, в виде вдвойне противного подлога (Т. 10. С. 145).
Или вот процитируем воспоминания Николая Любимова:
Когда в самый разгар хрущевского «либерализма», длившегося до венгерских событий 1956 года, Казакевич <…> пристал к Борису Леонидовичу с ножом к горлу – дать что-нибудь для редактируемого им альманаха «Литературная Москва», Борис Леонидович спросил:
– А, собственно, почему я непременно что-то должен дать для вашего альманаха?
– Лучше ж нам, чем Кочетову, – настаивал Казакевич.
– А для меня что вы, что Кочетов – я между вами никакой разницы не вижу, – выпалил Борис Леонидович (Т. 11. С. 635).
Тем не менее в первый выпуск «Литературной Москвы» он все-таки дал и стихи, и «Заметки к переводам шекспировских трагедий».
Стихи (по неизвестной причине) не пошли, о чем 3 февраля 1956 года Пастернак едва ли не со злорадством известил директора Гослитиздата А. К. Котова:
Я счастлив был узнать от Казакевича, что стихи в альманах не попали, мне так этого не хотелось! Может быть, на мое счастье и заметки о Шекспире не будут помещены? (Т. 10. С. 130).
Однако «Заметки» вышли, и составители «Литературной Москвы» продолжили просить Пастернака о сотрудничестве.
Тогда он дал им роман.
Когда, кстати?
Дмитрий Быков, утверждающий, что только «после того как роман был возвращен „Новым миром“ с подробным письмом от редколлегии»[159], явно ошибается.
Во всяком случае, в письме Константину Паустовскому от 12 июля 1956 года, то есть за два месяца до «новомирской» отповеди, Пастернак уже упоминает, что роман находится в редакции «Литературной Москвы», предупреждая при этом, что «вас всех остановит неприемлемость романа, так я думаю. Между тем только неприемлемое и надо печатать. Все приемлемое давно написано и напечатано» (Т. 10. С. 144–145). И можно согласиться с мнением Е. В. Пастернак и М. А. Рашковской, комментаторов этого письма, что «Доктор Живаго» (или отрывки из него) был передан для публикации во втором выпуске «Литературной Москвы» (Т. 10. С. 145)[160], который собирался как раз весной – летом, а к печати был подписан 26 ноября 1956 года.
И составители альманаха, мечтавшие не «зависеть от коммерческих соображений и от начальства – выпускать малыми тиражами, но максимально свободно то, что пишут»[161], испугались. Отчетливая контрреволюционность романа для них, стремившихся всего лишь либерализовать советскую литературную действительность, была неприемлема, как, равным образом, и для Пастернака была неприемлемой осторожность и половинчатость
этих, якобы свободных, писательских журналов. Лучше уж, – вспоминает его слова Е. Б. Пастернак, – государственные, в них все ясно, что можно говорить, а что нет. А тут вроде все можно, тогда как из чувства взятой на себя ответственности они боятся вообще что-либо сказать (Т. 11. С. 698).
Для отказа нашелся, разумеется, благовидный повод:
В «Докторе Живаго» около сорока печатных листов – уже поэтому он не мог появиться в нашем сборнике, для которого мы с трудом выбивали из Гослита в лучшем случае пятьдесят. Но, – продолжает рассказ Вениамин Каверин, – была и более серьезная причина: роман не понравился Казакевичу, который отозвался о нем очень резко.
– Вы можете представить себе Пастернака, который пишет о колхозах? – с раздражением спросил он меня.
– Не без труда.
– Ну вот. А он пишет – и очень плохо. Беспомощно. Есть прекрасные главы, но он не отдаст их нам.
– Как вы думаете, почему он встретил нас так сурово?
– Потому что «Литературная Москва» для него – компромисс. Ему хочется, чтобы завтра же была объявлена свобода печати[162].
Что же до писательского кооперативного издательства, то выпуск «Доктора Живаго» отдельной книгой действительно с 28 июля 1956 года находился в его первоочередных планах. Однако из этих прожектов, бурно обсуждавшихся битых два года, ничего не вышло. «Современник» ни в виде издательства, ни в виде журнала так и не появился. После венгерских событий осени 1956 года «фрондирующая группа московских литераторов»[163] – членов редколлегии и авторов «Литературной Москвы» была разгромлена и принуждена к покаянию, пока наконец решением сначала общего собрания московских писателей (11 июня 1958 года), а затем и Президиума СП СССР (2 декабря того же года)[164] издание кооперативного альманаха вообще не было прекращено.
Надеяться было больше не на что.
Пастернак и не надеялся – решение он уже принял.
И возникает вопрос: когда?
Зинаида Николаевна Пастернак и Ольга Всеволодовна Ивинская здесь единодушны: внезапно, в ходе едва ли не случайного разговора[165] с Серджио Д’Анджело, журналистом и посланцем миланского издателя Джанджакомо Фельтринелли.
К этому же выводу в одном из своих (существенно, впрочем, расходящихся в деталях) мемуаров клонит и сам Д’Анджело:
Когда я подошел к цели моего визита, он казался пораженным (до этого времени он, очевидно, никогда не думал о том, чтобы иметь дело с иностранным издательством) <…> Я дал понять <…> что политический климат изменился и что его недоверие кажется мне совсем неосновательным. Наконец он поддался моему натиску. Он извинился, на минуту скрылся в доме и вернулся с рукописью[166].
Сам Пастернак, – говорится в биографии поэта, выглядящей канонической благодаря многочисленным переизданиям, – возможно, и не решился бы отыскивать зарубежного издателя – не из‐за трусости, а из‐за беспомощности и вечного нежелания лично вмешиваться в биографию. Но когда судьба сама преподнесла ему подарок, направив в Переделкино итальянского эмиссара, – он не колебался[167].
Однако…
Вся весна и лето 1956 года (рукопись роздана по журналам, отказов пока нет) проходят у «беспомощного» Пастернака в разговорах о том, как хорошо бы увидеть ее напечатанной – пусть даже и не на родине.
Вот свидетельство Ивинской:
На «большой даче», беседуя с итальянским славистом Э. Ло-Гатто (автором монографий «История русской литературы» и «История русского театра»), Б. Л. уже говорил, что пойдет на любые неприятности, лишь бы его роман был опубликован. И лишь раздраженно отмахнулся, когда Зинаида Николаевна сказала: «Хватит с меня этих неприятностей»[168].
А вот Шаламова:
В 1956 году чехи прислали с Паустовским письмо Б. Л., предлагая издать «1905 год» и «Лейтенанта Шмидта» в «Избранном». Борис Леонидович категорически отказался. Я читал черновик ответного письма. Пастернак благодарит издателей за приглашение, но разрешение на издание этих сборников не дает. Если издатели действительно относятся к нему с уважением и могут помочь выполнить заветное желание поэта, пусть издадут его новый роман «Доктор Живаго», где он, Пастернак, отвечает на все вопросы искусства, жизни, истории и общества[169]. <…> Послано ли было это письмо, я не знаю» (Т. 11. С. 656).
Это все вроде бы разговоры. А вот и поступок: весной 1956 года Пастернак передает рукопись романа польскому поэту Земовиту Федецкому, одному из редакторов польского журнала «Опинье», – передает уже для публикации, которая в виде фрагментов была осуществлена летом 1957 года. Причем, – как 1 декабря 1958 года сообщил издатель журнала «Культура» Ежи Гедройц в письме переводчику Ежи Стемповскому, —
PIW <Государственный издательский институт – Państwowy Instytut Wydawniczy> намеревался в 1957 году издать роман, однако позиция ряда знатоков во главе с Федецким, считавших роман графоманией, серьезно задержала развитие всей истории[170].
Подневной летописи жизни и творчества Пастернака за эти годы пока не существует, поэтому мы не знаем, в какой последовательности в его жизни возникали эти «связники» с западным миром. Но то, что он их искал или, по крайней мере, осознанно шел им навстречу, несомненно, и здесь наиболее выразительно свидетельство Вяч. Вс. Иванова, рассказавшего, как он вместе с друзьями привез на пастернаковскую дачу Романа Якобсона, который прибыл в Москву для участия в работе Международного комитета славистов.
Я, – вспоминает Вячеслав Всеволодович, – поехал отдельно и оказался в Переделкине раньше их. <…> Борис Леонидович спросил меня: «Кома, как вы думаете? Я хочу ему передать роман, чтобы его там напечатали. Можно ли это сделать?» Я ответил, что, насколько я могу судить, Якобсон старается здесь быть в хороших отношениях со всеми, в том числе и с людьми официальными. Поэтому я сомневался в том, что согласится ли Якобсон сделать то, чего от него хотел Борис Леонидович. Полностью от этого замысла Пастернак не мог отказаться сразу, но с прямой просьбой к Роману Осиповичу не стал обращаться. Когда все собрались и уселись за стол, Борис Леонидович среди прочих тостов проговорил что-то и о том, что хотел бы видеть свой роман изданным – «чтобы он вышел за границей». Эти слова, сказанные как бы между прочим, но с подъемом, вызвали почти что окрик Зинаиды Николаевны: «Да что ты чепуху говоришь?!» Другие гости на них никак не ответили. Я так до сих пор и не знаю, догадался ли Роман Осипович о тайном смысле этого тоста – скорее всего, нет[171].
Изложение этого разговора любопытно сравнить с более ранними воспоминаниями Иванова о Якобсоне:
В общем потоке фраз о том, что он написал теперь, Пастернак упомянул и о своем желании увидеть роман напечатанным за границей. На это Якобсон никак не отозвался. Если у Пастернака в предыдущем разговоре со мной и мелькнуло намерение вовлечь Якобсона в эту свою затею, реакция того едва ли обнадежила Пастернака. Разговор не имел продолжения[172].
Продолжения, впрочем, и не потребовалось.
Роман Якобсон побывал у Пастернака в один из дней между 17 и 25 мая 1956 года. А 20 мая дачу в Переделкине навестил Серджио Д’Анджело.
И опять возникает вопрос: а отчего он, собственно, приехал к Пастернаку?
Согласно укоренившемуся мнению, которое он сам же и запустил в обращение, Серджио Д’Анджело, работавший тогда в итальянском отделе «Радио Москвы», по этому же радио услышал сообщение: «Скоро будет опубликован „Доктор Живаго“ Бориса Пастернака. Это роман, написанный в форме дневника, охватывающий первые три четверти века и оканчивающийся Второй мировой войной»[173].
Никаких других упоминаний об этом, в общем-то, странном радиосообщении (чего бы вдруг, ведь роман пока никем даже не принят к публикации?) в литературе нет, архивные разыскания не производились, так что остается верить на слово прыткому журналисту, по совместительству исполнявшему обязанности еще и литературного агента Дж. Фельтринелли. Во всяком случае, издателя он об этой новости известил и, как свидетельствует датируемая концом апреля переписка миланского редактора Валерио Рива с будущим переводчиком романа Пьетро Цветеремичем[174], получил распоряжение безотлагательно договориться с Пастернаком о переводе и издании его книги в Италии, как только она выйдет в СССР.
Спустя три недели Д’Анджело в компании еще одного сотрудника иновещания Владлена Владимирского направился в Переделкино – и, вместо ожидаемого всего лишь согласия на сотрудничество автора с Фельтринелли, после того как появится русское издание романа, увез с собою объемистую папку с рукописью.
Через несколько дней Д’Анджело вылетел в Берлин, куда для встречи с ним из Милана специально прибыл сам Фельтринелли. Папка «по всем правилам конспирации» была из рук в руки передана на станции берлинского метро – и маховик истории завертелся.
Завертелся он (правда, совсем по-другому) и в Москве, хотя здесь, как это ни покажется неожиданным, правил конспирации не придерживался никто.
Во-первых, сам Пастернак – он безбоязненно (и безнаказанно!) в течение едва ли не десяти лет распространял свою рукопись среди сотен, а возможно и тысяч людей, среди которых не могло не быть осведомителей, так что и в данном случае не считал необходимым делать тайну из своего поступка[175]. «Хоть это и не соответствует нашим нравам, я не вижу в этой передаче ничего противозаконного», – написал он 30 декабря 1956 года сотруднику парижского издательства «Галлимар» Брису Парену[176].
Во-вторых, у сотрудников разного рода «иновещаний» и вообще организаций, где советские люди служили вместе с иностранцами, исстари сомнительная репутация, а тут мало того что при передаче рукописи присутствовал некто Владимирский, так еще и явились они сразу же в Комитет по радиовещанию вместе с загадочной папкой – и «возбужденными», и, надо полагать, словоохотливыми.
И наконец, в-третьих, Ольга Ивинская – напуганная возможностью катастрофических последствий, она тут же помчалась «советоваться» сначала в Гослитиздат к Н. Банникову[177] и на квартиру к М. Виташевской, еще одному гослитовскому редактору, а затем в «Знамя», все к тому же опекавшему ее Вадиму Кожевникову, который, как мельком упоминает Ивинская, еще только «должен был читать» роман[178], лежавший в редакции.
Неизвестно, сообщили ли кому-нибудь опасную новость сотрудники иновещания и Н. Банников. Известно, со слов Ивинской, что «<…> действительно Виташевская отдавала кому-то роман (один из непереплетенных экземпляров был у этой особы)»[179]. Но как бы там ни было, слухи о встрече Пастернака с итальянским эмиссаром разошлись быстро и достаточно широко. Во всяком случае, уже в начале лета, как рассказывает Вяч. Вс. Иванов, работавшая тогда в Военном институте иностранных языков Наталья Трауберг стала его расспрашивать,
верно ли, что Пастернак передал роман для публикации за рубеж. Я ничего не знал об этом, хотя и помнил (но не стал упоминать в тот раз) его замечание в разговоре перед приходом Якобсона и во время встречи с ним. До Наташи дошли слухи и о людях из Италии, которым роман был передан. Вспоминая об этом теперь, можно строить разные предположения о причинах ее любопытства и осведомленности[180].
Мы этих предположений строить не будем. Как не будем пытаться объяснить странное невнимание тогдашних «компетентных органов» к событию, по всем советским меркам, безусловно экстраординарному. Примем гипотезу, высказанную Евгением и Еленой Пастернак:
Причиной тому, что власти не препятствовали факту передачи рукописи и некоторое время никак не реагировали на это, была некоторая неопределенность, непрочность прежних устоев, сместившихся после речи Хрущева на XX съезде, а кроме того, несомненно, сказалась партийная принадлежность итальянского издателя и его сотрудников[181].
Тем более что значащими для дальнейшей судьбы романа стали не слухи, расползавшиеся по Москве и – highly likely – достигавшие «всеслышащих ушей» охранки, а две как минимум встречи Ивинской с заведующим Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарповым, которые устроил все тот же Кожевников.
Поликарпов, как можно понять по воспоминаниям Ивинской, к первой встрече с содержанием романа ознакомлен не был – лишь настаивал на том, чтобы упросить итальянцев вернуть рукопись, туманно обещая, что мы «в конце концов разберемся и сами напечатаем роман – там видно будет, с купюрами или без, – но, во всяком случае, дадим им возможность после нас напечататься»[182].
Во время второй встречи – когда, кстати, она произошла? – он вроде бы расположен к «Доктору Живаго» еще более благожелательно. Повторив как условие необходимость забрать рукопись у Фельтринелли,
Дмитрий Алексеевич, – как рассказывает Ивинская, – снял трубку и позвонил в Гослитиздат.
<…> К вам сейчас придет Ольга Всеволодовна и договорится относительно того, когда она привезет к вам Пастернака. Надо будет вам взять роман, просмотреть его, назначить редактора, заключить с Пастернаком договор. Пусть редактор подумает, какие места менять, какие выпустить, что оставить как есть[183].
И процесс пошел —
издательство, – вспоминает главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков, – отнеслось к роману с настороженностью, но и вниманием. Первая его часть вообще не вызывала никаких сомнений, а во второй части мы отметили места спорные, требующие бесед с автором, редактуры[184].
Пошел этот процесс, впрочем, без спешки, и не вполне ясно, имел ли он своей целью только имитацию деятельности, чтобы предотвратить итальянское издание, или, – пересказывает Чуковский слова Федина, – действительно
возник такой план: чтобы прекратить все кривотолки (за границей и здесь), тиснуть роман в 3‐х тысячах экземпляров, и сделать его таким образом недоступным для масс, заявив в то же время: у нас не делают Пастернаку препон[185].
В пользу первого предположения – воспоминания Пузикова, которого
вызвали к высокому начальству.
– Говорят, что у вас хорошие отношения с Борисом Пастернаком. Попробуйте уговорить его написать письмо Фельтринелли с просьбой задержать издание романа.
Я ответил:
– У нас нет договора на роман. Как мотивировать Пастернаку свою просьбу?
– Заключите договор, начните с ним работу[186].
В пользу второго – слова самого Пастернака. «Имеется требование издать роман у нас во что бы то ни стало. По-видимому, он выйдет из печати зимой несколько сглаженный и смягченный», – в письме, датированном 21–25 октября 1956 года, сообщает он сестре Лидии в Англию (Т. 10. С. 184)[187]. Об этом же сказано и в его письме Ю. Г. Вилянину, датированном концом октября: «Есть требование даже „из сфер“, чтобы роман был напечатан» (Там же. С. 185).
В общем, как бы там ни было, 17 октября 1956 года было подготовлено «Предложение на заключение издательского договора на издание романа „Доктор Живаго“», 27 октября выдано Разрешение Госиздата за номером 8–1805[188], а 21 января 1957 года подписан и сам договор[189].
Словом, все хорошо?
Нет, не все. Между 20 мая 1956 года, когда рукопись ушла к Фельтринелли, и 21 января 1957 года возникает еще один сюжет, напрочь, казалось бы, разрушающий благостную картину.
Стремясь любой ценой либо остановить издание в Италии, либо по меньшей мере опорочить сам роман, вероломный Поликарпов подключает к делу как писательскую общественность, так и высшую власть.
И начали с Константина Федина, литературного вельможи и ближайшего соседа Пастернака по Переделкину. Вот его дневниковая запись от 16 августа:
Вчера Долматовский:[190] история с Бор. Пастернаком, отдавшим, то ли продавшим роман итальянскому изд<ательст>ву. Это «стало известно»…
Просьба ко мне: убедить Бориса не делать этого[191]. «Но ведь уже сделано!» Так чтобы взял рукопись назад.
Разговор длился долго. И он до детскости беспочвенен. 1) Никто, от имени кого ко мне обращается Долматовский (Поликарпов, Сурков, Ажаев), не читал роман П<астерна>ка. 2) Я его тоже не читал, а только слушал отрывки из первых частей. 3) Априори считается, что роман вреден или опасен на том основании, что «в списках ходит… одно стихотворение такого свойства, каким отличались стихи… белогвардейцев» (Это – Долматовский). 4) Неизвестно, может ли быть опубликован роман у нас, ибо никто не знает – был ли он отклонен какой-ниб<удь> редакцией или изд<ательст>вом, давал ли кто-либо кому-либо о романе отзыв. Впрочем, «говорят», будто П<астернак> давал рукопись редакции «Н<ового> мира» (я, член редколлегии «Н<ового> мира», об этом не слышал!) Неизвестно, увезена ли рукопись за границу, или нет!..[192]
От выполнения этого поручения в личном качестве Федин уклонился («Я сказал, что до прочтения романа вести какой-ниб<удь> разговор с П<астернаком> не буду» – там же), и тогда действие перебросилось в «Новый мир», где пастернаковский «<…> роман лежал в редакции примерно два месяца в ожидании возвращения Симонова из отпуска. Теперь С<имонов> обещает прочитать рукопись в течение недели»[193].
Симонов, понукаемый, как можно предположить, Отделом культуры ЦК КПСС, прочел действительно мгновенно – и закипела лихорадочно спешная работа над коллективным письмом членов «новомирской» редколлегии, где Пастернаку сообщалось:
<…> Как люди, стоящие на позиции, прямо противоположной Вашей, мы, естественно, считаем, что о публикации Вашего романа на страницах журнала «Новый мир» не может быть и речи[194].
По свидетельству Бориса Панкина, именно Симонов
<…> подготовил набросок письма. То есть это он так называл – набросок, когда поставил роман на обсуждение редколлегии. По существу же это был готовый документ, даже статья.
Написать эти страницы было все равно что – сходить на исповедь. <…>
Свои небольшие поправки внесли и соавторы[195].
В частности, – докладывает Симонов в ЦК КПСС, – «несколько наиболее резких страниц»[196] вставил в письмо именно Константин Федин[197]. Но основная работа с текстом шла не в редакции журнала, а на Старой площади.
Сама идея написания письма, – продолжает Симонов, – возникла при совместном обсуждении этого вопроса с товарищами Поликарповым и Сурковым в Отделе культуры ЦК КПСС. <…>
В 1956 году письмо <…> было направлено в ЦК КПСС, его читал Отдел культуры ЦК КПСС, читали секретари ЦК КПСС товарищ Суслов и товарищ Поспелов, и содержавшаяся в письме критика романа Пастернака была сочтена правильной[198].
И возникает очередной вопрос: что ж трудиться-то так было надо, сочиняя и многократно редактируя 35 страниц машинописного текста, адресованных исключительно автору «клеветнического» романа и не предназначенных вроде бы для печати?
Неужели нельзя было обойтись пусть и не телефонным звонком Пастернаку, чем, как мы помним, отделался Кожевников, а коротким и внятным редакционным заключением?
Нет, нельзя.
Ибо ровно в те же дни, когда вызревал «новомирский» ответ, в ЦК КПСС курсировали вполне официальные докладные записки высоких должностных лиц. Первую подал председатель КГБ И. А. Серов (24 августа), вторую, с опорою на составленную Д. А. Поликарповым и И. С. Черноуцаном подробную справку, министр иностранных дел СССР Д. Т. Шепилов (31 августа). И речь в обеих записках шла не столько о неприемлемости издания «Доктора Живаго» в Советском Союзе, хотя и об этом тоже, сколько о мерах, принимаемых «к тому, чтобы предотвратить издание этой антисоветской книги за рубежом…»[199].
Пастернак оказывался, таким образом, лишь «титульным» адресатом письма, заблаговременно предназначенного для того, чтобы при необходимости обратиться urbi et orbi, к советскому и мировому общественному мнению, то есть – снова процитируем Симонова – «с тем, чтобы в случае появления романа в заграничных издательствах можно было бы при помощи публикации этого письма предпринять одну из ряда возможных контрмер»[200].
И Пастернак, судя по всему, понял, что власти втягивают его в свою игру, почти одновременно одной рукою категорически отказывая ему в журнальной публикации, а другой рукою милостиво предлагая книжное издание романа, пусть и в оскопленном виде.
Но он, несколькими месяцами ранее передав «Доктора Живаго» за границу, то есть сделав свой «большой ход», по чужим правилам играть уже не хотел.
Поэтому, получив между 3[201] и 14 сентября[202] «новомирское» письмо, Пастернак и читать-то его сразу не стал[203]. А когда «наконец, прочел», 26 сентября, адресуясь к своей ближайшей соседке Тамаре Ивановой, отозвался на него с отстраненным и понимающим сарказмом:
Оно составлено очень милостиво и мягко, трудолюбиво продумано с точек зрения, ставших привычными и кажущихся неопровержимыми, и только в некоторых местах, где обсуждаются мои мнения наиболее неприемлемые, содержит легко объяснимую иронию и насмешку. Внутренне, то есть под углом зрения советской литературы и сложившихся ее обыкновений, письмо совершенно справедливо. Мне больно и жаль, что я задал такую работу товарищам (Т. 10. С. 173–174).
И поэтому же он без всякого энтузиазма отнесся к начатой издательскими редакторами работе по «излечению» романа.
<…> Я, – откровенно заявляет Пастернак в письме главному редактору Гослитиздата А. И. Пузикову от 7 февраля 1957 года, – не только не жажду появления «Живаго» в том измененном виде, который исказит или скроет главное существо моих мыслей, но не верю в осуществимость этого издания и радуюсь всякому препятствию (Т. 10. С. 204).
Ему, как и власти, было совершенно понятно, что будущее романа определится не на Ново-Басманной улице и даже не на Старой площади, а за границей.
Вот почему Пастернак так настойчиво торопит Фельтринелли, предупреждая, что не следует обращать никакого внимания на фальшивые телеграммы, отсылаемые в Милан от его имени[204], снова и снова напоминая:
У нас роман никогда не будет издан. Лишения и беды, которые, возможно, ожидают меня, когда появятся заграничные издания и не будет аналогичного советского – это не наше дело, ни мое, ни Ваше.
Нам важно только, чтобы работа, невзирая на это, увидела свет, – помогите мне в этом (Т. 10. С. 233).
И вот почему переправляет за рубеж всё новые и новые копии романа: в сентябре 1956 года Элен Пельтье увозит машинопись романа «Доктор Живаго» в Париж, а Георгий Катков – в Великобританию, а в феврале 1957 года очередной секретный груз добирается «до рю Фенель, парижского семейного дома Жаклин <де Пруайяр>»[205].
А жизнь в Москве продолжается своим чередом.
Конечно, погромыхивает. То, если доверять воспоминаниям Ирины Емельяновой, Валентин Овечкин, еще осенью 1956 года выступая перед студентами Литинститута, назовет Пастернака «мерзавцем» за то, что «роман передал за границу»[206], то в протоколе партийного собрания на киностудии «Мосфильм» 31 января 1957 года будет – в ряду других «вылазок антисоветских враждебных элементов» – упомянуто, что «не так давно писатель Пастернак написал контрреволюционный роман „Доктор Живаго“»…[207]
Но в целом… В целом, хотя и со всяческими оговорками, можно согласиться со словами Галины Нейгауз, невестки Пастернака: «Относительно мирно, однако совсем не спокойно прошли почти два года» (Т. 11. С. 562). И более того, мы должны будем признать, что дела автора «контрреволюционного романа» вплоть до середины 1957 года шли совсем не плохо. Может быть, даже лучше, чем обычно.
Поделиться книгой: