Пастыри

— Да, тебе весело.

А вообще за эти трое суток они не сказали друг другу ни одного недоброго слова. Франк уставился на нее над толстыми папками и над своим кофе в первый же вечер, как она оказалась в мотеле, и тут же он подошел к ее столику и предложил пить кофе вместе. Больше в зале не было ни души. Он выказал живой интерес к ее работе.

Она чувствовала к нему полное доверие и, спускаясь по лестнице к номерам, она сказала:

— Франк, мы не дети. Проведем вместе несколько дней. Ты нравишься мне. Я нравлюсь тебе, я надеюсь.

Вот так это все и началось.

Она поставила машину в гараж и поехала с ним. Ему надо было составлять какой-то рапорт об автомобильных кладбищах, смотреть и записывать в нескольких строках как и что. Никаких тебе разговоров, ни встреч, все от себя. На редкость повезло. Она насмотрелась машин, так что на всю жизнь хватит.

Как-то она удрала от него и затаилась в донельзя помятом форде, села и принялась крутить руль, а он пришел, сел рядом, и тогда она поцеловала его так, что он удивился.

— Ну, чего ты? — сказала она ему и повернула руль. Правда, они будто прокатились вдвоем, молча следя в ветровое стекло за дальним поездом, который полз по виадуку… Она с силой, нежно, стиснула его плечо.

Взгляд Франка насторожил ее, взгляд был не очень веселый.

— Думаешь о своих пятерых малютках? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — С чего ты взяла?

— Я не собираюсь тебя умыкать, — сказала она, — и вообще я теперь хочу жить сама по себе. Да что об этом толковать.

На побережье они тоже побывали. Даже дюны обратились в становище старых машин.

— Ты хочешь бросить мужа? — спросил Франк, глядя на серый, урчащий океан.

— Мы не женаты, — сказала она. — Он считал, что не стоит труда. Мы познакомились в хозяйственном магазине, пятнадцать лет назад, мы прошлись по улице, и я пошла к нему. У него умерла жена. Ну я и осталась. Если что, он всегда говорит: я тебя не просил оставаться.

— Мужчину тоже надо расшевелить, — сказала она Франку.

— Что ты обо мне думаешь? — спросила она в другой раз.

Франк посмотрел на нее. Кожа у нее была влажная, глаза у нее были маленькие, зрачки как иголки, рот у нее подрагивал, и у нее были костлявые руки, крепкие и бережные.

— Можешь не волноваться, — сказал он.

Лучше б ему поцеловать ее в глаза. Она опустила веки и соскользнула вниз по стволу, в жесткую, мокрую траву и села. Она знала, что сейчас он на нее смотрит.

— Встань, Маргарита, — сказал он. — Поднимись.

— Опустись, Франк, — ответила она, не вставая.

И вот он ходит из угла в угол по своему номеру, за стеной, вот он сложил одежду и принялся — она об заклад готова побиться — выводить это несчастное пятно.

Он всегда уходит к себе в номер досыпать. Говорить об этом не хочется, но ведь это мелочно.

— Мне надо прийти в себя, Франк, — так бы она ему сказала, загляни он паче чаяния сейчас к ней.

Она вытянулась в постели, подняла руки и положила одну на другую ладони на лоб и вспомнила ту мельницу из сказки, что стоит и мелет на дне морском. Пальцы — это мельница. Она откусила заусеницу, кожа была соленая.

Она подвинулась к стене и прислушалась. Франк лег. Она услышала скрип постели, вот он потягивается, вздыхает блаженно. Нежится, наслаждается одиночеством. Она устроилась в постели, обняв руками ноги, уперев подбородок в колени. Поза, изученная по фильмам. Она видит себя со стороны. Франк, если б захотел, тоже мог бы на нее полюбоваться.

— Да, да, да, — сказала она громко и скользнула под одеяло. — Вот тебе и счет за отпуск и за отдых.

Она почесала правую руку ногтем левой. То же место еще несколько раз принималось чесаться, пока она засыпала.

Тогда-то и кружил дорожный патруль на установленной малой скорости вокруг машины Франка.

Броская нескромность оставленного в стойле голубого автомобиля Маргариты позволила найти хозяйку, и ее удалось оповестить.

«Сколько тут новых домов понастроили» подумает она, проезжая наутро новыми кварталами, где ни за что не согласилась бы поселиться.

Они останавливаются у мотеля. Связываются с центром и получают текст оповещенья о разыскиваемом лице.

Один остается в машине, не выключая мотора, второй опрашивает коридорного, и тот подтверждает, что Маргарита здесь. Коридорный провожает полицейского к ее номеру, и тот со служебным рвением стучится в дверь. Они ждут, проникаясь торжественностью минуты. Услыхав голос за дверью, полицейский припадает к ней ухом и говорит, что это полиция.

Коридорный и полицейский переглядываются, но при появлении Маргариты уже обращены к ней в фас.

— Прошу прощения, — говорит полицейский.

— Что такое? — спрашивает Маргарита.

— Ваш муж попал в аварию вчера утром на пути в Таубен, — говорит полицейский.

— Вчера утром? — повторяет за ним Маргарита. — Но он поехал в Таубен позавчера, не вчера.

Не напирая на слова, тот разъясняет:

— Несчастный случай произошел вчера утром. Вашего мужа положили в больницу в вашем городе. Желательно, чтоб вы как можно скорей туда явились. Ваш муж в тяжелом состоянии.

Полицейский и коридорный ждут.

Маргарита, ни к кому не обращаясь, говорит:

— Он собирался в Таубен позавчера. Я совершенно точно помню. Да, да, — говорит она и кивает полицейскому. — Благодарю, что известили.

Они уходят. Она прикрывает дверь и стоит, привалясь к ней спиной. Она запрокидывает голову, так что затылок тихонько стукается о дверь, и глубоко вздыхает. Глаза у нее сейчас больше, чем всегда. Если б кто на нее сейчас взглянул, сказал бы, что зрачки у нее широко распахнуты. Она ходит по комнате, прислоняется то к одной, то к другой кровати, собирает вещи — туфли, чулки, юбки и щетки — и снова роняет. Волосы ее сжали голову тесной сеткой, и ей хочется разорвать эту сетку всю, по волоску.

Она долго сидит одна на замшевом пуфе.

Она складывает вещи, принимает ванну, надевает свой твидовый костюм.

Она звонит коридорному и просит вызвать через десять минут такси, идет к Франку и осторожно проверяет, не забыл ли он запереться, да, так оно и есть, она входит к нему, разглядывает его в темноте, присаживается к нему на кровать, берет лежащую поверх одеяла руку (она отмечает, что это левая) и целует. Как-то она нарисовала на этой самой руке сердце его шариковой ручкой.

Он просыпается, он недоволен.

— Франк, — говорит она, — Франк.

Он поднимается и зажигает свет, у него такое лицо, будто на него напали грабители.

— Франк, — говорит она.

— Зачем разбудила? Чего тебе? — говорит он. — Я спал как каменный, я спал…

Она встает и смотрит на него. Он замечает, что улыбка у нее бледная и прыгающая.

— Ты едешь? — говорит он.

— Лео разбился, — говорит она. — Тут были из полиции. Я сию минуту уезжаю.

Франку хочется что-то сказать — она видит. Он напряженно соображает, но ничего не может понять.

— Я тоже ничего не могу понять, Франк, — говорит она.

Он спускает ноги с постели.

— Я заказала такси, Франк. Ключ от машины у меня, все в порядке, так что ты не беспокойся.

Они смотрят друг на друга.

— Ты, видно, первенец, — говорит она и, протянув руку, гладит его по щеке. — Ты такой изнеженный.

— Ох, — говорит он и, передернувшись, чешет спину под лопаткой.

— Может, мы еще увидимся, — говорит она и целует его в мочку, — а может, и нет. Ты не пугайся, если я позвоню.

— Может, все обойдется, — говорит он, когда она идет к двери.

— Франк, — говорит она, — не всему же обходиться.

Она шлет ему воздушный поцелуй и уходит. Он, в пижаме, стоит на пороге и машет ей. Она толкает дверь в холл. Она машет ему в ответ, издали распахивает ему объятия и входит в холл, где, беседуя с коридорным, уже ждет ее шофер. Кончились праздники.

Она и не припомнит, было ли утро сегодня.

Надо было сказать не так. Надо было сказать ему: «Попробуй только не позвонить».

Она держится за ремешок, привалясь к правому стеклу, и они небыстро катятся сквозь предутреннюю темень, в которой мокрые, облитые фарами стволы бегут и бегут назад. Никого, тихая зябкая пора, когда тот, кто бодрствует, ежится, а кто спит, жадно натягивает на ухо одеяло сползающего сна.

— Сколько нам ехать? — спрашивает она у шофера.

— Четыре часа примерно, — говорит он.

— Ничего не видно, — говорит она.

— Предсказывают, что так и будет, — говорит он. — Солнце в этом месяце только на полчаса выходило.

— Я не видела, — говорит она.

— Я видел, — говорит он. — Вроде баллона. Его такое не часто увидишь. Так-то оно вроде апельсина.

— Я не видела, — говорит она. — Я в ванне была.

— Нас четверо стояло — смотрело, — говорит он. — Все время. Полчаса.

— Муж видел, — говорит она. — Он тоже смотрел — не мог оторваться.

— Скучно без голубого неба и без солнышка, — говорит он.

Еще темно, когда они подъезжают к мотелю, где оставлен голубой автомобиль. Она расплачивается с таксистом, она вызывает коридорного и получает автомобиль.

Масло налито, налита вода, и бензина достаточно. Машина не доставляет ей теперь ни малейшего удовольствия. Она вовсе ей не подходит, лучше б купить дешевую, понезаметней. Ей хочется остановиться, выйти. Лучше б сидеть где-нибудь у черта на рогах в разбитом кузове и следить, как дальний поезд ползет по виадуку.

Вообще, думает Маргарита, вести машину опасно. Лучше б ее отвезли, доставили домой. Если б ее прицепили к любому захудалому грузовику, было б и то лучше, а еще лучше бы оказаться вдруг в вагоне первого класса. И что за торжество, что за удача — машина? Ей, Маргарите, этого не понять. Нет, это напасть, докука, и какое бы счастье вдруг очутиться сейчас в детской ванночке, где она играла уткой из желтого пластика, который тогда как раз начали производить. Да. Вот каково это — быть взрослой.

Светает. Светает нехотя, через силу, будто по очереди пробуют разных тонов карандаши. Палатка непроспавшегося утра разбита рукой старого подагрика. Ох, кряхтит оно. Ох. Но и стон лучше немоты. Знак немоты — гладкий шифер, сплошь залитый асфальтом мир, и жизнь, гигантской заброшенной посадочной площадкой беспамятно рвущаяся к небу.

Но она едет.

Она едет.

Город объявляет о себе скопищем домов и фабрик, понастроенных архитекторами, которым не удалось забыть зрелище корриды. Вот все вокруг разрастается в большую лавку, нет, в большую рыночную площадь. Давно она тут не бывала, и она думает обо всех этих новых домах, о новых жильцах. Не останавливаясь мыслями, скользя.

Она ни за что бы тут не поселилась. Кольцо за кольцом обхватывают город, как на старой карте неба. Она живет на одном кольце, может на Венере, да, хорошо бы, или нет, лучше на Сатурне, который пожирает собственных детей. Но она родилась в лунном кольце. Переселяются лишь однажды.

«Маргариточка, — говорит она сама себе, — давай-ка сними с себя шелестящий целлофан, просунь головку между камней и успокойся».

Роза никогда не называет себя Розой.

Около полудня Маргарита уже у больницы.

Время самое неудачное. Маргариту очень решительно задерживают в проходной. Привратник в окошке просит его извинить и при этом улыбается. Маргарита растолковывает ему, что ее вызвали, и он тотчас всё понимает. Он просит помощника позвонить в контору и связаться с отделением. Как же, как же, помощник немного знает Лео Грея, такой хороший человек. Маргарите почти тотчас разрешают пройти и вдогонку шлют добродушнейшую улыбку.

Маргарита идет асфальтовым двором к отделению, поднимается по лестнице и заглядывает в коридор через большую стеклянную дверь. Все тихо, сейчас обход. Обождав немного, она видит, как целая группа выходит из одной палаты и идет дальше. Маргарита идет к кабинету старшей сестры, где сидит молоденькая практикантка и читает учебник. Когда Маргарита называется, практикантка предлагает ей сесть. Старшая сестра сейчас будет, как раз кончается обход.

— О, — говорит старшая сестра, войдя и узнав, кто ее дожидается. Она снимает очки, держит их у правого уха и смотрит на Маргариту.

— Трудная была дорога? — спрашивает она.

— Я об этом как-то не думала, — говорит Маргарита. Она встает. Они выходят в коридор.

Старшая сестра останавливается, не доходя до палаты, и говорит:

— Мы делаем все, что в человеческих силах.

— Ну конечно, — отвечает Маргарита. Она замечает, что в кровь прокусила губу.

Старшая сестра распахивает дверь перед Маргаритой. И будто только тень ее ступает сейчас в комнату.