Ключи к «Лолите»

23-я глава II части насыщена аллюзиями больше, чем любая другая, но литературные ассоциации рассыпаны по всему роману. В подавляющем большинстве случаев эти ассоциации не являются “контекстуальными” – под этим я понимаю то, что контекст цитируемого, неверно цитируемого или пародируемого произведения не соотносится напрямую с персонажами и ситуациями “Лолиты”. Эти аллюзии напоминают старых знакомых, которых случайно встречаешь на улице: можно помахать им, раскланяться, но нет нужды останавливаться и вникать в их личные проблемы. Например, Куильти обращается к Гумберту: “Послушайте, дядя” – и затем играет словами:

…у меня сейчас маловато в банке, но ничего, я займу и пущусь в траты, займу – и в траты, по словам поэта[38].

Смысл слов о бесконечных “завтра, завтра, завтра” из “Макбета” (V, 5, 19), который пародирует Куильти, не имеет никакого отношения к этой сцене “Лолиты”[39]. То же самое можно сказать о следующей тройственно аллитерированной аллюзии. Гумберт сидит с Ло у бара:

У вас прелестная девочка, мистер Гумберт. Мы с Биянкой всегда восхищаемся ею, когда она проходит мимо. Мистер Пим (проходящий мимо в известной трагикомедии) смотрел, как Пиппа (проходящая мимо у Браунинга) всасывает свою нестерпимую смесь. J’ai toujours admire l’oeuvre ormonde du sublime Dublinois[40] [c. 344–345].

Пиппа, бедная и милая девочка-швея, – героиня драматической поэмы Роберта Браунинга “Пиппа проходит”[41]. Фраза “Пиппа проходит мимо” повторяется в поэме несколько раз. Праздничная песнь Пиппы влияет на жизнь людей, которые ее слышат, но сама Пиппа об этом не подозревает. Мистер Пим – главный герой мрачного и малопонятного романа А. А. Милна[42]. Ультрамирской (ormonde) шедевр великого дублинца – это “Улисс” Джойса, где:

Поверх занавески окна Ормондского отеля, за золотом бронза, головка мисс Дус за головкой мисс Кеннеди, смотрели и восхищались. В Ормонде причал мистера Саймона Дедалуса <…> За бронзой золото, головка мисс Кеннеди за головкой мисс Дус, поверх занавески бара, слушали, как проносятся вице-королевские копыта, как звенит сталь[43].

Любопытно, что в “Лолите” совсем немного аллюзий, связанных с русской литературой; я подозреваю, что большую часть из них Набоков использовал в своих ранних произведениях, особенно в “Даре”. Но кое-что у него все же осталось. Упоминаются имена Чехова и Достоевского. Фраза относительно последствий развратных действий “и все станет все равно, и никаких запретов уже не будет” (с. 446) кивает на “Братьев Карамазовых”[44]. По возвращении в Рамздэль Гумберт замечает: “Как в тургеневской повести, поток итальянской музыки лился из растворенного окна – окна гостиной” (с. 479). Тургенев вообще питал слабость к таким вещам, его “Вешние воды” – прекрасный тому пример. Иногда мне казалось, что письменное признание Шарлотты Гумберту – это диковатая травестия письма Татьяны к Онегину; и, рискнув зайти еще дальше, мы обнаружим аллюзию на поэму Пушкина “Цыганы”. Возможно, это абсурд, но дважды повторенное и жеманное Шарлоттино “Ne montres pas vos zhambes”[45] подозрительно напоминает моностих русского поэта-декадента Валерия Брюсова: “О, закрой свои бледные ноги!” В конце главы 10 (часть II) появляется гоголевская аллюзия. “Но ничего, [– говорит Гумберт, – ] это не имеет значения, я всего лишь животное, ничего, будем продолжать эту жалкую повесть” (с. 321). В гоголевских “Записках сумасшедшего” (что могло бы стать хорошим подзаголовком для “Лолиты”) Поприщин, от лица которого ведется повествование, все время повторяет в своем дневнике: “Ничего, ничего, молчание”.

Но больше всего отсылок к французской и английской литературе. Это, прежде всего, соответствует образованию и вкусам Гумберта. Я составил список авторов, который, однако, никоим образом не полон. Я уверен, что многие фразы и предложения являются аллюзиями, но не могу подобрать к ним ключи. А множество других намеков я, должно быть, просто не заметил и не распознал. Ниже в алфавитном порядке перечисляются авторы, которые не стали, перефразируя Бальзака, утраченными аллюзиями. (Многие из них напрямую упомянуты в “Лолите”; включение в список других имен объясняется либо в тексте моей книги, либо в примечаниях.)

Андерсен, Ханс Кристиан[46]

Аристофан

Белло, Реми[47]

Беллок, Хилари

Бичер-Стоу, Гарриет

Блейк, Уильям

Бодлер, Шарль

Браунинг, Роберт

Бюргер, Август[48]

Вергилий

Верлен, Поль

Гёте, Иоганн Вольфганг

Гоголь, Николай Васильевич

Голсуорси, Джон

Гольдони, Карло

Гюго, Виктор

Данте

Джойс, Джеймс[49]

Дойль, Артур Конан

Достоевский, Ф. М.

Жид, Андре

Ибсен, Генрик

Катулл

Каупер, Уильям

Килмер, Джойс

Киплинг, Редьярд[50]

Китс, Джон[51]

Кокто, Жан

Кольридж, Сэмюэл Тэйлор

Кристи, Агата

Кэрролл, Льюис

Ленорман, Анри-Рене

Марло, Кристофер

Мелвилл, Герман[52]

Метерлинк, Морис

Милн, А. А.

Мэтьюрин, Чарльз Роберт

Овидий

Олкотт, Луиза Мэй

Петрарка

По, Эдгар А.

Поклен, Жан-Батист

Пруст, Марсель

Пушкин, Александр

Рембо, Артюр

Роллан, Ромен

Ронсар, Пьер де[53]

Ростан, Эдмон

Руссо, Жан-Жак

Сад, Донасьен Альфонс Франсуа, маркиз де

Сервантес, Мигель де

Скотт, Вальтер[54]

Софокл

Стивенсон, Роберт Льюис

Суинберн, Элджернон Чарльз

Тургенев, Иван Сергеевич

Флобер, Гюстав[55]

Хопкинс, Джерард Мэнли

Чехов, Антон Павлович

Шатобриан, Франсуа Рене де

Шекспир, Уильям

Шеридан, Ричард

Шоу, Джордж Бернард

Помимо этого, есть и “нелитературные” аллюзии[56]. В Париже, например, Гумберт живет с Валерией в квартире, где:

…две комнатки, дымный вид в одном окне, кирпичная стена в другом, крохотная кухня, башмачной формы ванна, в которой я чувствовал себя Маратом, даром что не было белошеей девочки, чтобы меня заколоть [с. 53].

Если бы Гумберт сумел внутренним взором проницать “дымный” (hazy) вид, то открыл бы, что ему суждено встретить свою Шарлотту, только не Корде, а Гейз. Другая отсылка к истории Франции встречается, когда Гумберт шаловливо мечтает подобраться к лагерю “Ку”, переодевшись женщиной, в надежде, что рыжие от солнца нимфетки “ее” обнаружат “да и потащат к своему костру грустную, робко улыбающуюся Berthe au Grand Pied[57]. Берта разделит койку с Долорес Гейз!” (с. 116). Берта, отличавшаяся слегка асимметричным телосложением, была матерью Карла Великого. О ней рассказывается в героической поэме XIII века, сочиненной менестрелем Адене ле Руа[58]. Берта, дочь Бланшфлёр (Белого Цветка), после нескольких неудачных попыток вступить в брак довольно неожиданно удаляется в дремучий лес, из которого внезапно появляется в облике Гумберта тысячелетие спустя. Исторический и литературный миф проглядывает также в кличках собак четы Фарло – Мелампия и Каваллы. Кавалла – собака короля Артура. Меламп – в древнегреческой мифологии прорицатель, которому змеи языками прочистили уши, после чего он стал понимать язык зверей. Супругам Фарло, заурядным обывателям, в отличие от Набокова недостало бы воображения, чтобы дать собакам подобные клички[59].

Я уже говорил, что большинство литературных аллюзий не являются контекстуальными. Но есть и случаи, когда требуется знать контекст цитируемого источника, имя или тематический план. К примеру, в начале главы 14, части II, Гумберт сообщает, что позволил Лолите два раза в неделю “брать уроки рояля с мисс Ламперер (как мы, знатоки Флобера, можем ее для удобства назвать)”, но в самом конце мая…

…зазвонил телефон в кабинете, где я кончал подчищать королевский фланг Гастона, и голос мисс Ламперер спросил, приедет ли моя Эмма – то бишь Лолита[60] – в следующий вторник: она пропустила два урока подряд – в прошлый вторник и нынче [c. 338].

Чуть позже Гумберт допрашивает Лолиту:

Когда я заявил ей о своем открытии, она осталась до странности безмятежной и только сказала d’un petit air faussement contrit[61], что она, конечно, очень скверная девочка, но было просто невозможно противиться соблазну… [c. 339]

И она потратила эти часы на то, чтобы разучивать с Моной “волшебно-лесные сцены пьесы”, которую ставят воспитанницы колледжа Бердслея. Позже выяснится (цепочка улик подробно рассматривается в следующей главе), что на самом деле она провела это время со своим новым любовником Клэром Куильти. Весь эпизод – прямая параллель сцене из жизни флоберовской госпожи Бовари (часть III, глава 5). Добившись от мужа позволения брать по четвергам уроки фортепиано, Эмма вместо этого укрепляет любовную связь с Леоном (на большой кровати красного дерева в виде челнока). Все шло как по маслу, и:

…Эмма была спокойна до тех пор, пока однажды вечером муж не спросил ее:

– Ведь ты берешь уроки музыки у мадемуазель Лампрер?

– Да.

– Ну так вот, – продолжал Шарль, – я только что встретился с ней у госпожи Льежар. Заговорил о тебе, а она тебя не знает.

Это было как удар грома среди ясного неба. И все же Эмма самым естественным тоном ответила:

– Она просто забыла мою фамилию[62].

Шарль высказывает предположение, что в Руане есть несколько учительниц музыки по фамилии Лампрер. Эмма с этим соглашается. Затем вспоминает, что у нее есть расписки музыкантши, но не может их найти; и только в следующую пятницу Шарль обнаруживает у себя в сапоге любопытный документ:

Получено за три месяца обучения и за всякого рода покупки шестьдесят пять франков.

Преподавательница музыки

Фелиси Лампрер.

Подделка, разумеется. Даже если читатель не увидит параллель “Эмма – Лолита”, другие указания позволят ему правильно интерпретировать этот эпизод и догадаться, какие именно уроки получала Ло и кто был ее любовником, но в этом случае литературная ассоциация ускользнет от него и он потеряет возможность насладиться обертонами варьируемой темы.

Есть ли еще случаи, когда необходимо иметь представление об источнике, из которого взята цитата или имя? Да. Рассмотрим литературных предшественниц Лолиты, давних вымышленных избранниц, к которым так часто взывает Гумберт. Их можно разделить на две группы: демонскую и ангельскую. “Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?”[63] Каждой нимфетке (как отмечает сам Гумберт) присущи и та и другая сторона. К небесным сферам тяготеют Беатриче, Лаура, Аннабель Ли, Пиппа и, возможно, Джульетта. К аду клонятся Лилит, Рахаб, вампир Бодлера, Земфира, Кармен и Долорес. Лилит (первая жена Адама и супруга дьявола впоследствии) уже упоминалась; об Аннабель Ли пойдет речь в шестом разделе этой главы; о Земфире и Кармен – в разделе седьмом. А сейчас рассмотрим остальных.

Стремясь оправдать свои сексуальные пристрастия с помощью исторических прецедентов, чудаковатый Гумберт кое-какие факты искажает и/или расцвечивает вымышленными деталями. Так, он утверждает:

В конце концов Данте безумно влюбился в свою Беатриче, когда минуло только девять лет ей, такой искрящейся, крашеной, прелестной, в пунцовом платье с дорогими каменьями, а было это в 1274-ом году, во Флоренции, на частном пиру, в веселом мае месяце. Когда же Петрарка безумно влюбился в свою Лаурину, она была белокурой нимфеткой двенадцати лет, бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов [с. 41].

Первая встреча Данте с Беатриче описана им в “Новой жизни”, месяц не указан. Петрарка влюбился в Лауру (Лаура – Лолита?) вовсе не тогда, когда она двенадцатилетней носилась среди пыли и цветени Воклюзских холмов. Ей было около восемнадцати, и встреча произошла в церкви Святой Клары в Авиньоне (6 апреля 1327 года). Была она, кстати, в зеленом платье и украсила себя фиалками. Правда лишь то, что многие посвященные ей стихи написаны в Воклюзе. Дьяволицы численно превосходят ангелиц и, как правило, более интересны. Рахаб, например. “Хью Броутон, полемический писатель времен Джемса Первого, доказал, что Рахаб была блудницей в десять лет” (с. 40). Броутон (1549–1612) действительно существовал и действительно комментировал Библию, но прочих сведений, которые сообщает Гумберт, мне отыскать не удалось. Рахаб была блудницей Иерихонской. (Первоначально Рахаб – имя злого духа, порожденного первобытным океаном.) В поэме Уильяма Блейка “Четыре Зоа” Рахаб – это демон женского рода, “Сторона оборотная Красоты Обманчиво-милой, что Капризом Безжалостной Святости то сливается с ней, то вдруг явит всю Фальшь Ложной Женственности”; она ищет власти с помощью секса. Соответствие с Лолитой Гумберта очевидно. Гумберт рассказывает, что как-то вечером подобрал Риту (подменившую Лолиту) где-то “между Тойлестоном и Блэйком, у смугло горевшего в джунглях ночи бара под знаком Тигровой Бабочки” (с. 429). Это, разумеется, знаменитый блейковский “Тигр”, жар слепящий в глубине полночной чащи.

А вот более сложная аллюзия:

…brun adolescent[64], которого русая ее красота и ртуть в младенческих складочках живота несомненно – думал я, о Бодлер! – заставят se tordre[65] в повторных снах в течение многих ночей [с. 268].

Стихотворение Бодлера, которое имеет в виду Гумберт, – это, безусловно, “Метаморфозы вампира”[66]. Две первые строфы наиболее показательны.

Красавица, чей рот подобен землянике,Как на огне змея, виясь, являла в ликеСтрасть, лившую слова, чей мускус чаровал(А между тем корсет ей грудь формировал):“Мой нежен поцелуй, отдай мне справедливость!В постели потерять умею я стыдливость.На торжествующей груди моей старикСмеется, как дитя, омолодившись вмиг.А тот, кому открыть я наготу готова,Увидит и луну, и солнце без покрова.Ученый милый мой, могу я страсть внушить,Чтобы тебя в моих объятиях душить;И ты благословишь свою земную долю,Когда я грудь мою тебе кусать позволю;За несколько таких неистовых минутБлаженству ангелы погибель предпочтут”[67] [68].

Понятно, что Гумберт видит здесь определенные аналогии.

В литературе также можно найти демонические образы соименниц Ло. Наиболее сильное литературное эхо ее полного имени звучит в поэме Элджернона Суинберна “Долорес”, имеющей подзаголовок “Богоматерь юдоли Семи Скорбей”: подобным образом Гумберт играет именем Долорес Гейз (“как больно, Долорес, дорогая”, “моя боль, моя Долли”, adolori и т. д.)[69]. Долорес – Владычица Мук, чему хорошо соответствуют строки:

Чистота и невинность, Долорес!Но желанье дыханье теснит,Был бутон – и цветок станет вскоре,Что мужчина сорвать норовит.Только розы шип больно уколет – [70]В вожделенье любовь обратит.Ночи пылкие, муки рассветные,И любовь, что берет под контрольВесь жар плоти, всю скорбь безответную…Тяжко душу гнетет злая боль.

И особенно:

Есть грехи, что еще не изведаны,Есть дела, что восторги сулят.Чем потешиться новым, неведомым?Где взять страсти для ночи и дня?Бессловесной мольбой зачарована,Жизнь проносится палой листвой,И неслыханной пыткою новоюСтал немыслимых прописей строй.

Если бы у всех девочек обнаруживалась нимфическая (“т. е. демонская”) сущность, утверждает Гумберт, то “мы, посвященные, мы, одинокие мореходы, мы, нимфолепты, давно бы сошли с ума”, поскольку такие девочки полны “неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой прелести”. После Аннабеллы “отрава осталась в ране”, и в тюрьме Гумберт объясняет:

Я пишу все это отнюдь не для того, чтобы прошлое пережить снова, среди нынешнего моего беспросветного отчаяния, а для того, чтобы отделить адское от райского в странном, страшном, безумном мире нимфолепсии [с. 226].

Он считает, что избранный им мир – это рай, “небеса которого рдели как адское пламя” (с. 276)[71]. Он первым открыл и описал эти пороки, эти муки и неизъяснимые чары, неслыханные и неведомые до того, как Гумберт закончил свой мемуар. Очевидно, набоковскому гению доставляет удовольствие тешить себя отзвуками из третьеразрядного сочинения вроде “Долорес” Суинберна[72].

Рассмотрев с этой точки зрения выбор полного имени героини, мы увидим ту же прихоть в выборе любимого имени Гумберта. Единственную литературную Лолиту[73], предвосхищающую появление нашей красотки, я отыскал в пьесе Ленормана La Maison des Remparts[74] (позже Гумберт упомянет этого драматурга, см. примечание 9 к главе II). Лолита Ленормана – красивая брюнетка двадцати одного года от роду, мечтательная и слегка тронутая (подобно двум чеховским сестрам, она воображает себя птицей). После смерти родителей девицы (она не любила мать, как и Ло) некий француз, совративший эту Лолиту, когда ей было двенадцать лет, забирает ее из отчего дома в Центральной Америке и отдает во французский бордель. Нимфическая, “ангело-демонская” сущность героини проявляется в следующих словах: “Я бы хотела поговорить с Богоматерью и святыми. А при случае и с дьяволом”. Она полагает, что “мужчины нелепы”, и в финале пьесы жалобно стенающая Лолита Ленормана выражает те мысли, которые вполне могли бы прийти в голову Лолите Гумберта (хотя последняя никогда бы не высказала их вслух):

Представить только! Каждую часть ее тела – каждый сантиметр кожи – трогают, давят, трут и пачкают руки, животы, ляжки, губы пьянчуг! Ее цветок оскверняют, омывают, вновь оскверняют, вновь омывают, обрабатывают, осматривают! <…> Ах, Андре! Андре! (Плачет навзрыд.) Ее уста, созданные для песен, для слов любви… терпят похоть скотов, безумцев, старикашек, извращенцев![75]

Разумеется, в определенном смысле Гумберт – извращенец, безумец и (для Ло) старикашка. Столь явное сходство склоняет меня к мысли, что Ленорманова шлюшонка тоже принадлежит к сонму тех парных звездочек, что мерцают над плечом Лолиты Гейз.

Список аллюзий, требующих знания контекста оригинала, продолжает название автомобиля Густопсового Гумберта – Мельмот. Припомнив название некогда популярного готического романа Чарльза Роберта Мэтьюрина – “Мельмот Скиталец”, мы аллюзию раскроем, однако лишь представление о темных делах нечестивого вечного скитальца позволит нам судить, насколько удачно (или неудачно) изверг-поэт Гумберт выбрал имя своему драндулету[76] (отдаленному потомку экипажа Чичикова)[77]. И еще одна отсылка, для понимания которой важно иметь представление об источнике, появляется, когда таинственный автомобиль преследует Гумберта с Лолитой:

Мы были во много раз слабее его роскошно-лакированного Яка, так что даже и не старались ускользнуть от него. О lente currite noctis equi! О тихо бегите, ночные драконы! [с. 365]

Гумберт превращает noctis equi (буквально “кони ночи” – в мифологическом смысле) в драконов, цитируя строку, которая несет двойную ассоциативную нагрузку. В “Трагической истории доктора Фауста” Кристофера Марло, когда часы бьют одиннадцать и Фаусту остается лишь час жизни перед вечным проклятием, он умоляет остановить движенье звездных сфер и дать ему возможность покаяться, чтобы спасти душу.

О lente, lente currite noctis equi![78]Но вечное движенье звезд все то же,Мгновения бегут, часы пробьют,И дьяволы придут, и сгинет Фауст![79]

Несомненно, Гумберт Гумберт в своем зловещем преследователе видит беса, и час, когда на героя падет проклятие (утрата Ло), уже близок. Спрашивается, почему то, что приносит человеку счастье, должно стать причиной его страданий?

Еще более проясняет ситуацию соответствующее место из “Любовных элегий” Овидия (I, XIII, 40), откуда, собственно, и заимствует строку Фауст. Поэт умоляет утреннюю зарю Аврору, бегущую от престарелого мужа, помедлить, так как день несет множество неприятностей, из которых самая обидная – разлука еще не исчерпавшего сил любовника с возлюбленной:

Если б какого-нибудь ты сейчас обнимала Кефала,Крикнула б ночи коням: “Стойте, сдержите свой бег!”Мне же за то ли страдать, что муж твой увял долголетний?Разве советовал я мужем назвать старика?[80]

С легким ироническим оттенком это вполне применимо к долголетнему увядающему Гумберту Гумберту и его возлюбленной Лолите.

Позже Гумберт описывает в своей летописи повторное посещение Брайсланда (обители Зачарованных Охотников), на этот раз вместе с Ритой:

Меня тогда охватило непреодолимое желание восстановить мое пребывание там с Лолитой… я теперь пытался ухватиться за старые декорации и спасти хотя бы гербарий прошлого: “souvenir, souvenir, que me veux-tu?”[81] Верлэновская осень звенела в воздухе… [с. 434]

Среди “Сатурнических стихотворений” Верлена есть два произведения, озаглавленных (по-английски) “Никогда”. Одно из них начинается строками:

Зачем, зачем ты льнешь ко мне, воспоминанье?

Дрозда косой полет в осеннем увяданье…[82]

Поэт и его возлюбленная прогуливаются вдвоем, и внезапно она спрашивает: “Какой из дней твоих был самым лучшим, друг?” Он целует ей руку и отвечает:

Как первые цветы всегда благоуханны!И первое в устах родившееся “да”,И самые уста – как были вы желанны!

Гумберт, вспоминая стихотворение Верлена, связывает “Привал Зачарованных Охотников” с первым “да” Лолиты. Аллюзия внутри аллюзии – это одна из многочисленных отсылок к По (рассматриваемых в следующем разделе)[83].

И еще пример: над кроватью в комнате, которую Гумберт снимает у Шарлотты Гейз, висит репродукция “Крейцеровой сонаты” Рене Принэ. Бетховен тут, конечно, ни при чем, а вот в одноименном рассказе Толстого сексуально одержимый протагонист убивает жену. В начале романа мы узнаём, что Гумберт сидит в тюрьме и что он, возможно, совершил убийство. Набоков-Гумберт обожает направлять своих читателей по ложному следу, и вот один из таких следов: любой, кто знает рассказ Толстого, должен вскоре заподозрить, что Гумберт убьет свою жену Шарлотту. Однако в этом случае (как и в других, которые мы обсудим) эрудированный читатель, рискнувший предвосхитить события, будет коварно обманут.

6

К “Аннабель Ли” Эдгара Аллана По и “Кармен” Проспера Мериме Гумберт обращается чаще, чем к любым другим произведениям или авторам[84]. Распутать этот узел аллюзий – все равно что пытаться раскрутить спираль ДНК в прямую линию; пронизывающие текст цитаты и намеки столь искусно вплетены в ткань романа, что выделить их и представить в этом эссе чрезвычайно трудно[85]. Общее впечатление складывается ясное и определенное, в то время как отдельные аллюзии кажутся мало связанными как с текстом, так и между собой. Пусть читатель примет это к сведению, а я начну с Аннабель, поскольку Гумберт утверждает:

Я уверен все же, что волшебным и роковым образом Лолита началась с Аннабеллы [с. 32].

Помня о тонком звукописном чутье Набокова, я не боюсь зайти слишком далеко, считая перестановку первых и последних букв в именах Аннабель – Лолита неслучайной[86]. Лолита – реинкарнация Аннабель Ли. Как говорит Гумберт, описывая первую встречу с Ло: “…моя ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх темных очков” (с. 73). Он чувствует себя королем из некоего княжества у моря, нашедшим утраченную принцессу. Привожу соответствующие строки из стихотворения По:

Это было давно, очень-очень давно,В королевстве приморской земли,Вам известно, быть может, там дева жила —Назову ее Аннабель Ли…Я был дитя, и она дитяВ королевстве приморской земли,Но любили любовью, что больше любви,Мы – я и Аннабель Ли.Серафимы крылатые с выси небесНе завидовать нам не могли.Половины такого блаженства узнатьДаже ангелы в выси небес не могли…

Ветер, посланный завистливыми ангелами, уносит ее жизнь, но поэт утверждает, что ни ангел, ни демон

Разлучить не могли мою душу с душойВосхитительной Аннабель Ли…Где ночной бьет прибой, там я рядом с тобой,С моей жизнью, с невестой, с душой дорогой [87],В темном склепе у края земли,Где волна бьет о кромку земли[88].

Первая глава, прекрасная лирическая увертюра к “Лолите”, вся пронизана отзвуками стихотворения По:

Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя <…> и Лолиты бы не оказалось никакой, если бы я не полюбил в одно далекое лето одну изначальную девочку. В некотором княжестве у моря (почти как у По). Когда же это было, а? Приблизительно за столько же лет до рождения Лолиты, сколько мне было в то лето…

Уважаемые присяжные женского и мужского пола! Экспонат Номер Первый представляет собой то, чему так завидовали Эдгаровы серафимы – худо осведомленные, простодушные, благороднокрылые серафимы… [c. 23]

На протяжении всего романа Гумберт регулярно называет Лолиту “дорогая”, “моя дорогая”, “душенька”, наводя тем самым на мысль, что эти слова используются не только как условные обозначения нежного отношения. Литературная пуповина, связывающая Аннабель Ли (Lee) Эдгара По, ривьерскую Аннабеллу Ли (Leigh) Гумберта и Лолиту, просматривается вполне отчетливо:

Моя душенька, моя голубка… от нее веяло почти тем же, что от другой, ривьерской, только интенсивнее… [с. 78]

“Когда я был ребенком, и она ребенком была” (всё Эдгаровый перегар), моя Аннабелла не была для меня нимфеткой… [с. 38]

Боюсь, опять заболею нервным расстройством, если останусь жить в этом доме, под постоянным напором невыносимого соблазна, около моей душеньки – моей и Эдгаровой душеньки – “моей жизни, невесты моей” [с. 85].

Перекличка с По слышна также в обращениях Гумберта к присяжным:

Крылатые заседатели! [с. 384]

О, крылатые господа присяжные! Она моя, моя… [с. 209]

Крылатые заседатели – это “крылатые серафимы небес” По; подъем анапеста и акцентированное слово “моя” (“моя душенька”, “моя голубка”, “моей жизни, невесты моей”) во фразе “она моя, моя” – дальнейшие отдаленные переливы того же стиха. Нередко Гумберт-Набоков даже имитирует синтаксис По:

…мы испытывали странное стеснение, когда я пытался заговорить с ней о чем-нибудь отвлеченном (о чем могли бы говорить она и старший друг, она и родитель, она и нормальный возлюбленный, я и Аннабелла, Лолита и… Гарольд Гейз)… [с. 472–473]

Вот это “я и Аннабелла”, которое, казалось бы, вытекает из построения всего предложения, на самом деле почти повторяет строку столетней давности:

Но любили любовью, что больше любви,Мы – я и Аннабель Ли…

И я подозреваю, что другая связанная с Лолитой инверсия является приглушенным эхом погребальной музыки По:

В бархатной темноте ночи, в мотеле “Мирана” (Мирана!)[89], я целовал желтоватые подошвы ее длиннопалых ножек <…> Мы оба были обречены. [Both doomed were we.] [c. 377–378]

Укажем еще одну отсылку к “Аннабель Ли”:

Позже, разумеется, она, эта nova, эта Лолита, моя Лолита, должна была полностью затмить свой прототип. Я только стремлюсь подчеркнуть, что откровение на американской веранде было только следствием того “княжества у моря” в моем страдальческом отрочестве [с. 74].

Одна из причин постоянного и уместного цитирования “Аннабель Ли” кроется в биографии автора стихотворения: По женился на своей кузине Вирджинии Клем, когда той было всего тринадцать лет. Гумберт сразу увидел здесь аналогию: “Полюбил я Лолиту, как Вирджинию – По, и как Данте – свою Беатриче…” (с. 182). Он часто оперирует историческими, антропологическими и историко-литературными данными, чтобы оправдать свою склонность к несовершеннолетним[90]:

Маленькой Вирджинии еще не стукнуло четырнадцать, когда ею овладел Эдгар[91]. Он давал ей уроки алгебры. Воображаю. Провели медовый месяц в Санкт-Петербурге на западном побережье Флориды[92]. “Мосье По-по”, как один из учеников Гумберта Гумберта в парижском лицее называл поэта По [с. 79].

Вскоре Шарлотта попросит Гумберта подтянуть Ло по географии, математике и французскому. И аналогия с По протянется дальше, когда Гумберт в интервью Рамздэльской газете назовет себя “Г-н Эдгар Г. Гумберт (этого «Эдгара» я подкинул из чистого ухарства)”[93]. Затем он еще раз использует имя По, когда распишется в регистрационной книге “Привала Зачарованных Охотников” как “Доктор Эдгар Г. Гумберт”. И позднее, в Бердслее, снова прикроется этим же именем.

Кроме того, в словах Эдгара Аллана Гумберта-По, когда он обращается к Лолите, слышны перепевы из “Ворона” и тесно связанной с ним “Линор” (Lenore):

“А сейчас гоп-гоп-гоп, Ленора, а то промокнешь” (буря рыданий распирала мне грудь).

Она оскалила зубы и с обольстительной ухваткой школьницы наклонилась вперед, и умчалась. Птица моя! [с. 345][94]

Предлагая вниманию читателя последнюю порцию “сырого материала”, перед тем как высказать предположения о причинах появления этих аллюзий, я напомню соответствующие строки из “Ворона”:

Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный[95],<…>…тщетно ждал, чтоб книги далиОблегченье от печали по утраченной Линор…Я воскликнул: “О несчастный, это Бог от муки страстнойШлет непентес – исцеленье от любви твоей к Линор!Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!”Каркнул Ворон: “Nevermore!”[96]

А также из “Линор”[97]:

Твоя Линор смежила взор, – в гробу, и навсегда!Обряд творите похорон, запойте гимн святой,Печальный гимн былых времен о жертве молодой,О той, что дважды умерла, скончавшись молодой!Линор идет, – “ушла вперед”, – с Надеждой навсегда.Душа темна, с тобой она не будет никогда…[98]Прочь! В эту ночь светла душа! Не плакать мне о ней![99]

Итак, почему появились все эти отсылки к По и его произведениям? Еще один “криптографический пэпер-чэс”, которым писатель тешит себя и своих читателей? Думаю, нет. Верно, элемент литературного каприза присутствует, и читатель извлечет немало удовольствия из своей способности распознать аллюзию – особенно из тех, что рассматривались выше. Но есть глубокая и прочная связь с По помимо этой занятной и ловкой игры со смекалкой и памятью.

Общая тема всех трех стихотворений По – смерть юной девушки[100]. В “Лолите” наиболее важным из них является “Аннабель Ли”, написанное вскоре после безвременной кончины реальной Аннабель – девочки-жены По, Вирджинии. Соотнося Лолиту-Аннабель Гумберта с Вирджинией По, читатель должен заподозрить, что Лолита погибнет[101]. Тема смерти в “Линор” и “Вороне”, казалось бы, подтверждает этот вывод. Мы с самого начала знаем, что Гумберт сидит в тюрьме за убийство; таким образом, сложив два и два, читатель вправе ожидать, что Гумберт убьет Лолиту[102]. Однако в прозе Набокова два плюс два нередко равняется трем, семи или квадратному корню из минус единицы, что, разумеется, порой весьма любопытно. Подсовывая нам в качестве жертвы убийства гумбертовскую даму, Набоков прячет туза в рукаве. Цепочка обманов выглядит примерно так: сначала нас с помощью литературных ассоциаций подводят к мысли, что жертвой станет Лолита; первое смутное подозрение резко усиливается аллюзийными сопоставлениями с Кармен. Далее на сцену выходит Шарлотта Гейз, и все стремительно меняется – читателю начинает казаться, что Гумберт убьет Гейзиху, и сценой на Очковом Озере (глава 20) Набоков в последний раз заставляет нас поверить в правомерность этой версии. Гумберт мысленно выстраивает идеальное убийство. Логика его безупречна, но затем он насмешливо отвергает саму возможность деяния, в которое едва не заставил нас поверить[103].

А вот подите же, судари мои, мне было абсолютно невозможно заставить себя это совершить! [с. 151]

Однако даже после этой оплеухи читатель вынужден еще некоторое время рассматривать кандидатуру Шарлотты в качестве возможного объекта умерщвления. И Набоков, подбрасывая нам пищу для подозрений, выстраивает параллель с “Синей Бородой” (1697) Шарля Перро. Жена Синей Бороды подписывает себе смертный приговор лишь после того, как отомкнет заветным ключиком таинственную дверь в запретную комнату и откроет мужнин секрет (своеобразную гардеробную, набитую трупами). Преступный муж, любопытная жена, маленький ключик, ящик, раскрытие омерзительной тайны – все указывает на то, что Гумберт хотя бы попытается умертвить Шарлотту, – и тут мы видим, как она погибает в результате несчастного случая, за который Гумберт несет свою долю ответственности, но не подлежит судебному преследованию[104]. Теперь читателю надо срочно подыскивать иную жертву преступления Гумберта, и выбор неизбежно должен снова пасть на Лолиту. Это предполагалось связью с “Аннабель Ли” и другими произведениями По и укреплялось многочисленными ссылками на “Кармен” (я рассмотрю их ниже). Читатель, который (1) обнаруживает все эти аллюзии, (2) строит логические цепочки и (3) не предусматривает иного исхода, будет пробираться через перипетии романа, предвкушая близкую смерть героини. Другая, менее заметная функция “Аннабель Ли” в “Лолите” связана со стилем, с эмоциональной тональностью большей части романа. Подобные особенности любого текста очень трудно описать без использования метафор, но, к сожалению, то, что восхищает в творце, как правило, порицается в исследователе. Пародийный доктор философии, придуманный Набоковым, допускает в предисловии немало ошибок, но, когда он говорит, что Гумберт “возбуждает в нас нежное сострадание” к Лолите, я готов с ним согласиться. Мемуар ГГ необычайно поэтичен[105]. Пусть Гумберт – несомненный потомок Грандисона[106], но какая-то частица его души верит, что любить означает отдавать себя, гореть неугасимым огнем. И несмотря на то, что Лолита в общем-то заурядная, избалованная и капризная сучка, показанная сквозь призму гумбертовского восхищения, есть в ней некий ангельский свет, который позволил ей стать одним из самых очаровательных женских образов современной литературы. И по-моему, почувствовать очарование Лолиты можно, лишь признав острый ум Гумберта, оценив его искренность – признав, что чары его поэзии притягивают сильнее, чем отталкивает его извращенность[107]. Безусловно, стиль Гумберта нередко крайне поэтичен[108]. В связи с этим лирическая увертюра и вариации на ее тему, проходящие через всю первую часть, служат установлению доминирующей тональности образа Лолиты, его “музыкальным ключом”. Размер, строки, отдельные слова и фразы из “Аннабель Ли” сливаются с ритмической прозой самого Гумберта, создавая особую атмосферу – поэтическую жемчужину и театральный задник, усыпанный морскими раковинами. И одновременно с этим тонко и точно воспроизводится загадочно-прекрасная музыка стихотворения По[109].

Гумберт и Набоков – ценители поэзии, но обращаются они с ней порою как изощренные садисты; их пародии искусны, веселы и ужасающе насмешливы. “Аннабель Ли” – прекрасное и очень серьезное произведение. “Лолита”, как мне кажется, тоже. Но Эдгар По, оплакивающий Вирджинию, был бы неприятно поражен, увидев в Аннабелле Ли Гумберта непристойную, богохульную и беспардонную пародию[110]. Рассказ Гумберта в общих чертах совпадает с сюжетом стихотворения По: много лет назад, когда он был ребенком и она была ребенком, в некотором княжестве у моря они полюбили друг друга, и после ее смерти луч луны постоянно навевает Гумберту сны о прекрасной Аннабелле Ли или ее усладительном двойнике. У По завистливые крылатые серафимы насылают из-за туч холодный ветер, который уносит жизнь Аннабель, и затем ее кладут в гробницу у края земли – прощай навек, любимая. Очень поэтично, но соответствующая часть истории Гумберта – сплошное издевательство. Одинокая пара анонимных темных очков наблюдает за его бесплодными попытками войти в Аннабеллу, и в повисающем синтаксическом периоде задним числом сквозит мысль о том, что она скорее ошеломлена, чем удовлетворена:

Я стоял на коленях и уже готовился овладеть моей душенькой, как внезапно двое бородатых купальщиков – морской дед и его братец – вышли из воды с возгласами непристойного ободрения, а четыре месяца спустя она умерла от тифа на острове Корфу [с. 31].

Вот так Гумберт оглушает По и сентиментальных читателей сложной пародийной контаминацией одного предложения[111]. Разумеется, все эти аллюзии и пародийные элементы прежде всего характеризуют самого рассказчика. Они демонстрируют специфические черты и темные закоулки его гибкого воображения, его эрудицию, живость ума и склонность к творческой деструктуризации.

Мнемозина – героиня большинства произведений Набокова, и потому время, поиски прошлого и воспоминания о нем становятся одной из главных тем “Лолиты”. Набоков-Гумберт в своих воспоминаниях возрождает и воссоздает прошлое, и потому читатель должен увидеть и принять во внимание определенную цикличность, повторяемость некоторых событий (в различных формах) на протяжении всей его жизни[112]. Гумберт не раз испытывает шок, когда после вспышки озарения вдруг начинает осознавать эту ужасающую периодичность действий, действующих лиц и происшествий[113]. Его переполняет и подавляет чувство déjà vu[114]. Естественно, определяющим событием жизни Гумберта стал его роман с Аннабеллой Ли; это преобладающая тема его бытия. Как правило, он и сам это сознает и частенько указывает на это читателю. Но есть и более тонкие вариации и параллели, которые Гумберт напрямую не комментирует; чтобы уловить их, читатель должен заставить говорить собственную память и положиться на собственное ощущение déjà lu[115]. К примеру, во время последней встречи на ривьерском пляже Гумберт с Аннабеллой…