Долгая дорога домой

Эмиль Сен-Клер снова подъехал к окну, Розали опустила стекло, и муж спросил:

— Как вы тут? Мы уже недалеко от ворот.

Жена ответила, что нормально, и Эмиль велел Пьеру ехать дальше. Карета снова начала мучительное продвижение.

Элен с жутким интересом, смешанным с ужасом, глядела в окно, ожидая увидеть описанных Анной-Мари ходячих скелетов, но ни одного не заметила. Наконец карета остановилась, и девочка долгую минуту могла только радоваться, что больше не трясет. Выглянув в окно, чтобы понять причину остановки, Элен увидела, что они уже у стен Парижа и ждут возле ворот. Потом громкие голоса привлекли к возникшему спору внимание всех пяти пассажирок. Слышно было, как папа сердито что-то говорит, а кто-то другой кричит в ответ. Элен и Кла-риса привстали, вытянув шеи, пытаясь разглядеть, что происходит, но были усажены матерью на место.

— Девочки, пожалуйста, сидите спокойно и ждите, пока ваш отец поговорит с привратником. Все, что вам полагается знать, папа вам, без сомнения, сообщит. — Розали высказалась резче, чем намеревалась, — страх обострил ее речь. Она и сама тоже напрягла слух, пытаясь понять причину задержки.

Однако неведение длилось недолго. Эмиль Сен-Клер вернулся к карете и открыл дверцу. На лице его полыхала едва сдерживаемая ярость, и он произнес тихим, сдавленным голосом, присущим ему в минуты гнева:

— Дорогая, я должен попросить вас всех выйти из кареты на минутку, если не трудно.

Шагнув в сторону, Эмиль предложил жене руку, помогая спуститься по ступенькам, потом необычайно заботливо взял на руки каждую из дочерей и осторожно поставил на землю рядом с матерью.

— И вы тоже, Мари-Жанна, — сказал он, заглянув в карету, и даже протянул руку старой няньке, неуклюже вылезавшей наружу. Потом обернулся к солдату, который лениво стоял у ворот, и гневно бросил: — Ну теперь, я надеюсь, вы удовлетворены? Наше разрешение на поездку у вас в руках, все перечисленные в нем стоят перед вами, и сейчас, с вашего позволения, мы хотели бы въехать в город и мирно добраться до своего дома.

Солдат шагнул вперед, все так же держа в руках подорожную Сен-Клеров. Элен, вспомнив россказни Анны-Мари, подалась ближе к матери и вцепилась в ее плащ. Розали инстинктивно притянула к себе детей и взглядом в-упор встретила приближающегося солдата. Лицо у нее было бледным и спокойным, голова гордо поднята. Элен уставилась на солдата. «Значит, это и есть пруссак», — подумала она. Вид довольно свирепый. Лицо потемнело от щетины, мундир грязный и кое-где требует починки. Солдат шел к ней, протягивая руку, и Элен отпрянула, сжавшись. Солдат опустил руку и обратился к матери:

— Ваши дети, мадам? Будьте добры назвать их имена.

Розали перечислила имена, и солдат демонстративно сверил их с подорожной.

— Благодарю вас, мадам. Соблаговолите минуту подождать.

Он подозвал другого солдата, и они вдвоем небрежно обыскали карету. Семья стояла на холоде, ожидая. На Луизу вдруг навалилась накопившаяся усталость последних дней, и девочка стала плакать. Даже резкое замечание отца не заставило ее успокоиться. Розали обняла дочку и начала успокаивать, не замечая нарочито мрачного высокомерия солдат, копающихся в вещах путешественников в поисках чего-нибудь спрятанного.

Не удовлетворившись обыском кареты, они заставили кучера Пьера сойти с козел, отвязали от кареты два чемодана, открыли их и тщательно обыскали, бросая вещи Сен-Клеров в грязь или небрежно кцдая в кучу.

Эмиль Сен-Клер стоял неподвижно, охваченный ледяной яростью. Вся семья, дрожа от холода и унижения, смотрела, как вываливают на дорогу их личные вещи. В конце концов солдат обернулся и буркнул:

— Можете продолжать путь.

— Посади детей в карету, Розали, — очень тихо попросил Эмиль, стараясь сдержаться, — а потом мы с тобой и Мари-Жанной уложим чемоданы.

Розали повернулась к карете, но была остановлена тем же солдатом:

— Ваши лошади реквизированы, они нужны нам. Можете идти пешком.

Холодное презрение в голосе вояки переполнило чашу терпения Эмиля, и он взорвался:

— Как вы смеете отбирать моих лошадей! По какому праву?! Вы прервали наш путь, несмотря на письменное разрешение на поездку — видимо, не смогли его прочесть? Вы обыскали карету, рылись в наших вещах и думаете теперь, что имеете право отбирать лошадей? Мы без них ехать не можем! — С этими словами он шагнул вперед и взялся за уздечку своего коня, стоявшего возле кареты.

Тут же, откуда ни возьмись, появились еще пять солдат, и Эмиль оказался в кольце винтовок. Мгновенно наступила абсолютная тишина, и Элен отстраненно, нереально увидела эту сцену как фотографию: отец застыл под прицелом. Потом он медленно убрал руку от морды коня и отступил на шаг.

— А карета? — спросил он тихо, снова овладев собой.

Возмущаться значило бы лишь навлечь новые опасности на свою семью.

Солдат пожал плечами:

— Она нас не интересует.

Он отдал своим людям приказ выпрячь лошадей и отвернулся, оставив семью Сен-Клеров одиноко стоять перед воротами.

Эмиль, все еще стараясь подавить ярость, вызванную унижением, обернулся к жене.

— Боюсь, придется идти пешком, — сказал он.

— А как же багаж?

Розали посмотрела на два пустых чемодана, на их содержимое, валявшееся в беспорядке.

Эмиль, овладев собой, ответил спокойно:

— Не волнуйся, дорогая, я что-нибудь придумаю. Теперь возьми детей и сядь в карету, чтобы не мерзнуть, пока мы не отправимся.

Три девочки, как во сне, двинулись к обездвиженной карете и влезли внутрь, спасаясь от уличного холода. Вокруг уже собралась горстка зрителей, молча рассматривающих странную группу и ее рассыпанный багаж. Одна тощая девчонка, оказавшись храбрее других, рванулась вперед, схватила лежавшую сверху шаль Розали, скользнула мимо сгрудившихся зрителей и скрылась за городскими воротами. Эмиль взревел и разрядил пистолет примерно в направлении воровки, что никак ее не задержало, но зато рассеяло остальных и вызвало тревожный вскрик из кареты. Однако мародеры вряд ли долго оставались бы в бездействии, и Эмиль понимал, что времени терять нельзя, если он хочет хоть что-то сохранить после этого чрезвычайного случая. Он резко обернулся к кучеру, растерянно стоявшему рядом с лишившимся лошадей экипажем.

— Пьер!

— Да, мсье? — отозвался тот, подходя.

— Быстро идите в город и найдите кого-нибудь с тележкой. Приведите его сюда, мы погрузим чемоданы и отвезем на авеню Сент-Анн. Дайте владельцу тележки вот это, — Эмиль протянул Пьеру золотую монету, — и скажите, что он получит столько же, если доставит чемоданы в целости и сохранности. Оставайтесь все время при нем. — Он подтолкнул кучера к воротам. — Давайте быстрее, а мы тут приберем, пока вас ждем. Шевелитесь, пока все остальное не ушло туда же, куда и лошади.

Пьер неохотно пошел к воротам и скрылся за ними.

— Закутайтесь получше, — сказал Эмиль, обращаясь к дрожащим в карете дочерям. — Он может вернуться нескоро.

«Если вообще вернется», — подумала Розали, снова укутывая девочек одеялами, а Мари-Жанна с Эмилем стали распихивать вещи по чемоданам.

Элен, сейчас уже не такая испуганная в иллюзорной безопасности кареты, спросила:

— Мама, зачем пруссакам нужны были наши лошади? У них своих нет?

— Пруссакам? — Розали глянула на дочь и горько усмехнулась: — Это были не пруссаки, а французы. Национальная гвардия.

Выражение ее лица удержало Элен от дальнейших расспросов. Девочки молча смотрели, как родители и Мари-Жанна собирают вещи, и ждали возвращения Пьера.

И он вернулся сравнительно скоро. Эмиль, стороживший вновь собранный багаж с пистолетом в руке, встал с чемоданов навстречу кучеру и мрачному юному оборванцу, катившему шаткую тележку.

— Говорит, что сделает, но хочет двойной оплаты, — сказал Пьер, кивнув в сторону мальчишки.

Эмиль посмотрел на юнца и торжественно произнес:

— Получишь, если ничего не будет украдено или испорчено.

Мальчишка усмехнулся, и стало видно, что у него не хватает нескольких передних зубов. Несмотря на суровую погоду, из рваных штанов у него торчали голые ноги, тощие как палки. Помимо этих штанов он был одет в пеструю от заплат куртку. На густых спутанных волосах сидела грязная шапка. Ясно было, что этот ребенок всю осаду просидел в Париже, но говорил он вполне самоуверенно:

— Все будет сделано, мсье. Сами увидите.

Мальчишка пережил артиллерийский обстрел и голод, и предложение таких огромных денег за такую простую работу наполняло его радостным предвкушением. Это ж сколько еды можно купить! И согреться вдобавок!

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил Эмиль.

Ему очень не хотелось вверять этому парнишке все свое имущество, но выбора не было.

— Жанно, мсье.

— Как же ты, Жанно, собираешься доставить наш багаж на авеню Сент-Анн, чтобы его не захватили мародеры?

— Увидите, мсье, и если пойдете со мной, никого из вас не тронут. Но сперва давайте чемоданы погрузим.

Он говорил так уверенно, что Эмиль кивнул. Втроем с кучером они подняли чемоданы и положили их на шаткую тележку.

— Теперь одеяла, мсье.

Эмиль, не задавая вопросов, достал одеяла из кареты, велев Розали и Мари-Жанне выходить с девочками.

Жанно взял одеяла и закрыл ими чемоданы. Они лежали рядом, два продолговатых прямоугольника, тщательно укрытые. Потом Жанно повернулся к Розали:

— Мадам, эти юные особы пусть идут рядом с вами, а вы следуйте за мной. Вы за ними, — обратился он к Эмилю, — а вы, — это Пьеру, — поможете мне толкать тележку: я один не справлюсь.

Последнее было слишком очевидно. Сила этого мальчика заключалась в характере, а не в иссушенном теле, и основная нагрузка досталась кучеру, но Пьер не стал спорить.

Все заняли места, которые указал Жанно, и взрослые вдруг поняли, что этот уличный мальчишка знает то, чего не знают они, что сейчас они войдут в чужой город, а не в тот Париж, из которого так весело уезжали восемь месяцев назад. Девочки были слишком ошеломлены страхом и скованы холодом, так что могли только молча повиноваться и ждать, пока все закончится.

Более не замечаемая национальными гвардейцами процессия миновала ворота, оставив покинутую карету за стенами на милость мародеров, уже кравшихся обратно.

Вот так и вернулась в Париж семья Сен-Клеров — усталая, пешком, толкая пожитки перед собой на тележке.

Снова вспомнив жуткие истории Анны-Мари, Элен шла за этим мальчиком, Жанно, вдоль узких мощеных улиц, иногда настолько тесно сжатых с двух сторон высокими домами, что это было как идти по темному гулкому коридору. Ноги оскользались на грязной дороге, покрытой слизью отходов животных и людей, издающей неописуемое зловоние, от которого по временам готово было отключиться сознание. И только следуя за Жанно с его дребезжащей тележкой, шли они дальше. Элен постоянно приходилось бороться с тошнотой, видеть лишь идущих впереди мужчину и мальчишку, не смотреть на грязь под ногами и цепляться за руку матери, чтобы не упасть. И все это время она чувствовала, что за ними следят, ощущала взгляды невидимых глаз из дверных проемов, из окон, из темноты. По улицам шлялись странные люди, они ныряли в здания, возникали из переулков, и каждый раз, когда кто-нибудь приближался, Жанно кричал:

— Осторожно, не подходите! Горячка! Болезнь!

Путь расчищался, и можно было двигаться дальше. Но наконец группа посмелее — или сильнее влекомая голодом и жадностью — загородила им путь и не отступила от криков Жанно.

— Ну-ну, топ brave[1], что у нас тут?

Предводитель шагнул вперед и потянул прочь одеяло. Жанно стащил с головы шапчонку и, нервно сминая ее в руках, быстро заговорил:

— Всего лишь два гроба, мсье. Пока что у нас только двое умерли, но вот у бабушки, — он небрежно махнул на Мари-Жанну, — горячка, ее начало трясти, и она сама может оказаться в тележке раньше, чем мы приедем.

Человек шагнул назад, но был по-прежнему в сомнениях. Он показал на Сен-Клеров:

— А это кто такие, жирные и хорошо одетые? Не может быть, чтобы они последние полгода жили в Париже.

Эмиль потрогал пистолет под пальто, готовый стрелять, если этот человек не отступит, но юный Жанно, решительно настроенный сохранить полученные деньги и получить обещанные, знал, что сейчас его счастье нерасторжимо связано с этой благополучной семьей, сдуру вернувшейся в город, и был готов к ответу.

Он тоненько засмеялся:

— Правда, правда, но они тоже умрут, потому что мы все были три дня заперты в кордегардии. И нас выпустили только потому, что ма и па умерли от лихорадки и гвардейцы боялись от нас ее подцепить. Видите, как ребенок бледен?

Жанно скрюченным пальцем ткнул в сторону Луизы. Та снова разразилась слезами и зарылась лицом в материнский плащ. Грабитель слегка сдал назад, а Жанно энергично добавил:

— В гробы заглянуть хотите? Покойники только здорово пахнут, потому что негде нам было их похоронить, когда умерли. Но вы же хотите точно знать.

Он потянулся к одеялу, и наступила секундная пауза. Тут Элен, которую наконец достала непрестанная вонь вокруг, не смогла сдержаться, рыгнула — и ее бурно вытошнило на мостовую.

Этого хватило. Грабители потеряли решимость и тут же исчезли в тени. Жадность уступила место страху подцепить болезнь.

Мари-Жанна стала утешать Элен и вытирать рвоту с ее лица и одежды, но девочка была в ужасе оттого, что не смогла сдержаться и наверняка навлекла на себя гнев отца. Однако папа, как ни странно, совсем не рассердился на нее за такое неподобающее поведение в общественном месте. И более того, когда Элен начисто вытерли лицо, он потрепал ее по щеке — редкая для него демонстрация одобрения — и сказал:

— Умненькая хитрюга. Храбрая девочка.

Озадаченная этой реакцией, но несколько ею успокоенная, Элен взялась за руку Мари-Жанны, и процессия, более никем не задерживаемая, двинулась дальше и вышла наконец на широкие улицы и бульвары в своем районе города.

Розали ахнула в отчаянии, увидев, как непривычно голы улицы. Начисто исчезли окаймлявшие их деревья — на местах, где когда-то лежала благословенная тень, остались только уродливые пни.

— Деревья… — прошептала она. — Что с ними случилось?

Как ни странно, но из всех ужасов последнего часа именно вид этих пней сломал ее железное самообладание и вызвал на глазах слезы.

— Пошли на дрова, — лаконично ответил мальчик.

Он прибавил шагу, поскольку тротуар стал несколько шире, и выкатил наконец тележку на авеню Сент-Анн, где тоже срубили все деревья. Обернувшись к Эмилю, Жанно спросил:

— К какому дому?

Глава вторая

Авеню Сент-Анн была пустынной. Сен-Клеры шли к своему дому, и странным эхом отдавались от стен их шаги и скрип тележки, будто усиленные окружающей тишиной. Никто не говорил ни слова, но все оглядывались, замечая случившиеся перемены. Два дома сгорели, остались лишь обугленные коробки, зияющие неровными дырами, будто гнилыми зубами, а другие стояли слепые, с заставленными окнами и забитыми досками дверьми.

Сен-Клеры дошли до своего дома и обнаружили, что и он закрыт. Они долго смотрели на заколоченные окна и двери, охваченные различными чувствами. Розали испытывала огромное, пусть и преждевременное облегчение: в конце концов, дом все еще стоял, его не разрушили ни прусский обстрел, ни французские войска, и Розали горячо возблагодарила Бога, что им не пришлось, проделав долгий путь, оказаться перед развалинами. Эмиль тоже был рад, что они наконец добрались до дома, ведь он уже серьезно сомневался в мудрости своего решения вернуть семью в Париж. Однако вид покинутого жилища его удивил и рассердил. Отчего заколочены окна и двери? Где Жильбер и Марго? Почему к его возвращению ничего не готово?

Клариса и Луиза, вряд ли вообще заметив, что дверь не распахнута настежь, мечтали скорее согреться и поесть, а Элен не терпелось снять грязную одежду и отмыться от запаха улицы и вкуса собственной рвоты, никак не уходившего с языка.

Мари-Жанна была достаточно взрослой во времена Французской революции и достаточно реалистичной, чтобы понимать: провозглашение Третьей республики в сентябре прошлого года, когда император Наполеон III попал в плен и после этого вернулся в Англию, запустило в Париже необратимые перемены, и ей был очень знаком страх, который возник в душе при виде запертого дома. Она глянула вдоль пустой улицы, где очень мало в каком здании можно было заметить признаки жизни. Пни срубленных деревьев слишком ясно напоминали о совсем недавней и крайней нужде, которую пришлось вытерпеть жителям Парижа, и газовые фонари вдоль мостовой никак не оживляли суровость улицы. Мари-Жанна вздрогнула и поежилась от наползающего холодного ужаса.

— Угу, похоже, ковер перед входом не расстелили, — бесстыдно-жизнерадостно заметил Жанно.

Его резкий голосок прервал невеселые мысли каждого. Эмиль коротко произнес:

— Подождите здесь, пока я открою дверь.

Фасад дома, окруженногр стеной с большими железными воротами с крепким железным брусом поверху, выходил на мощеный двор с каменными вазами — летом для цветов, а с ноября до весны — для кустов, чтобы создавали цвет. Широкий марш невысоких ступенек вел к массивной входной двери. По обе ее стороны имелись окна, сейчас закрытые ставнями, а сверху дверь украшало веерообразное окно для верхнего света, исполненное в виде восходящего солнца.

Все было тихо, спокойно, всюду царил меланхолийный дух запустения и небрежения. Эмиль подошел к дверям и постучал по ним изящным медным молотком, но тут же понял, что молоток совсем не такой изящный, каким был когда-то: и сам молоток, выкованный в виде дракона, и тяжелая дверная медная ручка были, увы, тусклы и бесцветны. Было абсолютно ясно, что их не чистили и не протирали уже очень давно. Ответа на стук не последовало, и Эмиль постучал снова, чувствуя, как легкое беспокойство перерастает в тревогу. Что тут случилось за долгие месяцы осады и отсутствия хозяев? И куда, к черту, девались Жильбер и Марго?