Сулла бы одобрил

Наука сделала нас богами раньше, чем мы научились быть людьми.

Жан Ростан

Глава 1

Швейцар, статный и осанистый, как генеральный директор НАТО, чуть наклонил голову в приветствии, но без фамильярности, массивные двери торжественно раздвинулись, мы с Маргаритой переступили незримую черту, отделяющую мир улицы от мира роскоши и довольства жизнью.

Под высокими сводами многоярусные люстры, как в Версале или Большом театре, на столах белоснежные скатерти, за столами хорошо одетые мужчины и женщины, разговоры тихие, на небольшой сцене оркестр играет удивительно мирно, мелодию узнал с порога, «Прелюдии» Листа, но я из тех, кому интереснее прелюдии Канта, которые он назвал пролегоменами.

Подошел метрдотель, тоже статный и осанистый, одет как нобелевский лауреат при вручении премии, поклонился вежливо и почтительно, словно мы с Маргаритой шведские король и королева.

– Какой столик предпочитаете?

– На двоих, – ответил я. – Никого не ждем.

Он с понимающей улыбкой наклонил голову.

– Позвольте, проведу.

Двигается неспешно, как на светских раутах, там и здесь неприемлемы быстрые движения, как громкие голоса и суетливые жесты, все должно совершаться как в бальных танцах типа па-де-де, сюда не сунется крикливая молодежь с улицы, да и не пустят по фэйсконтролю.

Столик настолько прост по дизайну, что прямо вижу, в каких дизайнерских муках рождался, чтобы быть похожим на королевский, который старается быть похожим на стол пейзанина.

Покрыт старинной скатертью, сейчас такое относится к предметам старины и потому признак роскошной жизни, шалашики салфеток, их совсем недавно затыкали краем за воротник, закрывая грудь от падающих с вилки кусочков еды. Сейчас это декорация, вроде бесполезных галстуков, теперь никто не ест с гордо выпрямленной спиной, а лопают, наклоняясь мордой к тарелке, а о салфетку разве что вытрут засаленные пальцы, а то и вовсе о брюки, или, как говорят демократы, о штаны.

Я отодвинул стул двумя руками, Маргарита подошла, красивая и с прямой спиной, я придвинул стул, в глазах метрдотеля уловил одобрение. Даже в таких ресторанах мало кто соблюдает все тонкости в быстро дичающем мире полной демократии и свобод от всех законов и приличий.

Маргарита все еще с прямой спиной и нужным выражением на лице, словно на королевском приеме, медленно перевела на меня взгляд спокойных глаз.

– Берлог?

– Я здесь тоже впервые, – ответил я. – Или ты бывала?

Она слегка повела головой из стороны в сторону.

– Для меня слишком шикарно.

Официант появился возле столика так, словно всегда был здесь, красивый статный мужчина с ухоженной седеющей бородкой и пышной, почти женской прической, одет как английский лорд девятнадцатого века. Изящным движением, словно фокусник на корпоративе, вытащил из нагрудного кармашка блокнот в позолоченном переплете.

Он ждал, не произнося ни слова, статный и почтительный, как генерал у стола обедающих императоров, я взял со стола меню в массивном золотом переплете, протянул Маргарите.

– Посмотри, что там интересное…

Оба взглянула с равнодушием, вернула мне.

– Тебе виднее, дорогой.

Я продиктовал, не глядя в меню:

– Ксантерелло, узелаппи и кендачили.

Он кивнул, бесшумно удалился так, словно испарился. Маргарита окинула взглядом зал, стараясь выглядеть слегка скучающей и равнодушной.

– Некоторые лица знакомы, – проговорила она негромко. – Но не помню, где видела… Сейчас в новостях такой калейдоскоп от видных политиков до известных мошенников… Хотя вон тот видный блогер, а у самой эстрады две блогерини, видела их в инете… У них подписчиков по двенадцать миллионов!

– Нормально, – сказал я утешающе, – Не ядерными физиками мечтают стать мальчики, а блогерами… Достижения демократии.

– А девочки эскортницами?..

– Рынок, – напомнил я.

Она смотрела, как я легко управляюсь с множеством разной формы вилочек, щипчиков, для человека моего времени это естественно, нормы демократии еще не вошли тогда глубоко в быт, и мужчин еще не называли оскорбительно мужиками, наивно полагая, что это похвала.

На сцену весело выбежали полуголые девушки, все длинноногие и стройные, это ценится выше, чем высокий ай-кью, следом величественно вышла примадонна в ярком с блестками костюме.

Оркестр негромко грянул мелодию. Чуточку сбивчиво, чувствовалось, что ранее играл для молодежи, те признают только ритм, и чем проще, тем лучше, но здесь не ля Скала и не Большой театр, сойдет, тем более что голос у певицы поставлен хорошо, чувствуется классическая школа, и поет прекрасно, ориентируясь на публику, которая, хоть ест и пьет во время ее исполнения, что вообще-то раньше считалось оскорблением, но имеет понятие о хорошей музыке и настоящем вокале.

Маргарита отложила вилку, смотрит внимательно и слушает, а бокал с вином взяла, не глядя, задержала в тонких изящных пальцах, яркий свет играет на указательном и среднем пальцах.

Я ковырялся вилкой в кендачили, не понимаю, что в этой мешанине такого уж лакомого, Маргарита взглянула на мое лицо, голос прозвучал сочувствующе:

– Видишь упадок и разложение? Но, наверное, иногда так можно?

Я кивнул.

– Даже нужно. Чтобы быть человеком, надо стоять на цыпочках. Но если стоять слишком долго, человек устанет, озлится и опустится так, что дерьмо захлестнет с головой.

Она чуть кивнула, не спуская с меня взгляда.

– Как и случилось со строителями коммунизма?

Я взглянул на нее с любопытством.

– Даже странно слышать такое от женщины. После умностей как-то неловко тыкать в нее пенисом. А уж насчет отсосать или в жопу так и вовсе…

Она улыбнулась.

– Мы с вами опустимся с цыпочек, станем проще. Я побуду просто самкой, в которую удобно тыкать пенисом во все щели.

– Напиваться для этого не придется?

Она покачала головой.

– Сумеем без.

– Прекрасно, – сказал я с энтузиазмом.

Она взглянула с любопытством.

– Трезвость вам не помешает?

– Я не настолько интеллигентен, – пояснил я. – Живу в теле крупного примата, у которого поесть и потрахаться – важнейшие цели в жизни. Мешать ему не буду, чтобы и он не мешал заниматься квантовой физикой.

– Здоровое отношение, – сказала она с одобрением. – Как вы сумели к нему прийти в таком… достаточно юном для мудрости возрасте?

– Умные книги читал, – сообщил я напыщенно, – к тому же не обязательно учиться на своих ошибках? Можно и на чужих.

– Так бывает?

– Для оправданий вполне.

Она улыбнулась, между мужчиной и женщиной редко бывает понимание на таком уровне. Обычно только на базовых потребностях, когда интеллект вообще запихивают в темный чулан и закрывают на щеколду.

Вообще-то все норм, жизнь ускорилась, не только гаджеты сменяют друг друга с такой скоростью, что не успеваешь рассмотреть один, как на руке уже другой, а с экрана кричат о новом поколении, что мощнее, быстрее и вообще аккумуляторнее, что все еще важно, потому и в личном отношении все несется и скачет, только что познакомились, через десять минут уже вяжутся, каждый прошел через два-три развода, это минимум, а пять-шесть уже норма.

Я усадил ее в автомобиль, поинтересовался:

– Где обитаешь?

– В Медведково, – ответила она.

– Я ближе, – сообщил я.

Она кивнула, на лице вроде ничего не отразилось, но я уловил глубокое удовлетворение. Мужчины предпочитают свои логова не раскрывать без острой необходимости, чревато, а я либо дурак, либо совсем бесхитростный, что хорошо и плохо.

Я обошел автомобиль спереди, сел, адрес даже называть не стал, автопилот уловил четкий сигнал и сразу же лег на выверенный маршрут.

Ее лицо остается безмятежным, молодец, мужчины предпочитают женщин, у которых нет проблем. Никто не хочет брать на себя ответственность еще и за ближнего, даже если это женщина, те времена прошли и не вернутся, если только не начнем снова с каменного века.

Когда автомобиль подкатил к подъезду моего дома, она взглянула с любопытством.

– Ого, хороший район!

– Здесь все ничего так, – пояснил я. – Риелторам негласно указано, чтобы держали планку, иначе отберут лицензию.

– Это как?

Я улыбнулся.

– Марго Робби пишет в своих воспоминаниях: «Когда я впервые приехала в Лос-Анджелес, везде на входах висели таблички: “Актерам и собакам вход воспрещен”».

Она рассмеялась.

– A-а, и здесь фэйсконтроль?

– Только строже, – согласился я. – Вон та дверь ведет в туалет, а следующая – ванная комната.

В гостиной она бросила беглый взгляд на скринсейвер с моим фото на заставке.

– Твой дед? Похожи.

– Отец, – сказал я. – Поздний брак, то да се. Пойдем на кухню, покажу, как кофемолка выполняет мысленные команды.

– Даже мысленные?

– Да, – подтвердил я. – Голосовые – прошлый век.

Я застал время, когда на кухне только готовили еду, но потом кухни стали соединять с гостиными, это чтобы носить на подносах не слишком далеко, потом кухни и гостиные стали общим пространством, а дальше кухни разрослись настолько, что поглотили и гостиные, ставши главными комнатами, словно для человека нет ничего важнее пожрать и выпить. И, кстати, туалетные комнаты без всякого стеснения стали помещать рядом, это в старину их относили подальше, чтобы даже не видно было, куда именно человек пошел.

Она огляделась, что ожидаемо, любая женщина, очутившись в мужской квартире, в первую очередь высматривает следы других женщин, должны быть, оставалось определить, насколько глубокие следы, но – чудо! – даже намеков нет, что ставит меня под подозрение, то ли маньяк, то ли гомосек, то ли еще какой первертомэн.

Кофейный аппарат мигнул желтыми огоньками, зажглась надпись «Двойной черный», послышался треск размалываемых зерен. Через пару секунд в подставленную чашку хлынула черная, как деготь, струя кипящего напитка.

– Маргарита? – спросил я.

Она вздрогнула, сказала торопливо:

– А латте может?

На табло зажглась надпись «Латте, большая порция». Маргарита большими глазами наблюдала, как во вторую чашку, чуть больше моей, пошел кофе, а по другой трубочке полилась струя молока.

– Здорово, – сказала она чуть ошарашено.

– Это еще не все, – ответил я загадочно. – Сам и жмых убирает! А выносит во двор и высыпает под кусты смородины пылесос, я его чуточку модернизировал.

– Да ты гений!

Я ответил скромно:

– Просто люблю с такими вещами копаться. Не в телевизор же смотреть на футболы и бои ММА.

Я переставил обе чашки на стол, вытащил из шкафчика две пачки сахарного печенья, на большее у меня фантазии не хватает, а еще несколько толстых плиток шоколада.

Маргарита взглянула смеющимися глазами.

– И без коньяка?

– Есть желание? – предложил я. – У меня полдюжины бутылок. Знакомые приносили, пока не узнали, что я сторонник ясного разума.

Она покачала головой.

– Ни к чему. Все хорошо. У тебя уютно. Думала, сразу сунешь мне пенис в руки, а ты кофе, печенье… Или Ходасевич вспомнился?

Я подумал, проговорил чуть неуверенно:

– Разве можно силком девчонку тащить на кровать… Ей надо сначала стихи почитать, потом угостить вином… Оно?

Она ахнула:

– Восхитительно!