— Да, собирается. Но лишь при условии, что вы передадите трубку моей жене. Я должен убедиться, что она жива.

— Очень хорошо, мистер Маккоркл. Вы можете перекинуться парой слов с миссис Маккоркл.

— Фредль… как ты?

— Все нормально, дорогой. Только ужасно устала, — голос ровный, смирившийся с неизбежным.

— Я сделаю все, что смогу. Майк со мной.

— Я знаю. Мне сказали.

— Они обращаются с тобой хорошо?

— Да, дорогой, но… — она вскрикнула и тут же раздался мужской голос.

— До сих пор мы обращались с ней хорошо, мистер Маккоркл. Сами видите, мы шутить не намерены.

И в трубке послышались гудки отбоя.

Глава 8

Я стоял посреди комнаты, уставившись на зажатую в руке трубку. Потом положил ее на рычаг и посмотрел на Падильо.

— Они заставили ее закричать. Причинили ей боль, и она закричала.

Он кивнул и отвернулся к окну.

— Более они не будут мучить ее. Они лишь демонстрировали тебе серьезность своих намерений.

— Фредль не из крикливых. Она не стала бы кричать, если в увидела бегающую по полу мышь.

— Я знаю. Ей причинили боль. Возможно, заломили руку. Но не более. Нет смысла мучить ее. Она не знает, где спрятаны изумруды.

— Не знаю, долго ли я смогу тут высидеть.

— Мы должны ждать, — возразил Падильо.

— Я хотел бы ждать, одновременно что-то делая.

— Так не бывает, — он подошел ко мне. — Одно ты должен уяснить раз и навсегда: или они ее убьют, или мы ее выцарапаем. Но для этого нужны ясный ум и твердая рука. А если ты будешь все время думать о том, как ей плохо, у тебя поедет крыша.

— Возможно, и поедет, потому что я им верю. Они меня убедили. Крики моей жены действуют на меня. Я бы поверил им, если б они сказали, что намерены выбрать ее мисс министерства торговли.

— Мы подождем, — говорил Падильо отрывисто, словно рубил. — Ожидание — один из методов их воздействия на нас. Они знают, как это тяжело, и рассчитывают, что крик жены заставит тебя дрогнуть, а потому ты будешь хвататься за соломинки, вместо того чтобы методично готовиться к ее спасению. А готовиться нужно, иначе ты не увидишь ее живой. Мы вдвоем уже не такая большая сила. Несколько лет тому назад, возможно, но не теперь. Нам нужна помощь. И мы должны ждать, пока она прибудет.

— Мы подождем, — откликнулся я.

— Вот и отлично. Подождем.

Я заставил себя разлить по бокалам виски и включил телевизор. Показывали викторину для домохозяек. Им предлагалось определить общую стоимость глиссера без мотора, настольного трехцветного ксерокса, ящика крема для загара и кетчупа, потребляемого среднестатистической семьей за год. Я предположил, что все это стоит двадцать девять тысяч четыреста пятьдесят восемь долларов и сорок два цента, но победила домохозяйка из Мемфиса, положившая на все тридцать шесть тысяч долларов. От многоцветного ксерокса я бы не отказался.

— Ты часто смотришь телевизор? — спросил Падильо.

— Случается. Телевидение, как Китай. Если его не замечать, оно только становится хуже.

Падильо попытался оценить следующую группу товаров, но оказался лишь третьим, пропустив вперед блондинку из Галвестона и бабулю из Сент-Пола. Бабуля выиграла доску для серфинга, ходули любопытной конструкции, годовое обучение в школе фотографии, глобус диаметром в четыре фута и японскую спортивную машину. Падильо отметил, что с удовольствием взял бы себе глобус.

Зазвонил телефон. Падильо потянулся к трубке, а я выключил телевизор. Звонили по межгороду, и, когда телефонистка убедилась, что говорит с Падильо, он смог поздороваться с абонентом на другом конце провода. А послушав какое-то время, добавил: «Я звоню насчет должка. Хотел бы получить его сегодня, — и после паузы: — Хорошо. Жду тебя по такому адресу», — и назвал номер дома и квартиры на Фэамонт-стрит, где жила подружка Хардмана. Затем попрощался и положил трубку.

— Ян Димек звонил из Нью-Йорка. Он в Ла Гардия[7]. Чуть опоздал на самолет, так что прилетит следующим.

В течение получаса телефон звонил дважды, и каждый раз разговор продолжался лишь две-три минуты. Падильо не приходилось ни объяснять, ни уговаривать. Он лишь напоминал про должок и называл место встречи.

— Твои друзья? — поинтересовался я.

— Нет, конечно.

— Так кто же?

— Агенты, с которыми мне приходилось иметь дело. Димек — поляк и работает на польскую разведку. Он приписан к польской миссии в ООН, но большую часть времени проводит в Вашингтоне. Магда Шадид работает и на Венгрию, и на Сирию, обе стороны это знают, но продолжают сотрудничать с ней, потому что обходятся ее услуги недорого, да и секретов что у Венгрии, что у Сирии немного. Последний, Филип Прайс, англичанин, и его прикрытие — компания по производству прохладительных напитков.

— А чем они обязаны тебе?

— Все они — двойные агенты. Я их завербовал, и они работают на Дядю Сэма.

— И, если они взбрыкнут, ты шепнешь пару слов их основным работодателям.

— Совершенно верно, только шептать мне не придется. Для этого есть письма, которые отправит при необходимости наш адвокат в Бонне. Прием старый, но действует безотказно.

— Но он же полагает, что ты умер? Он так сокрушался о твоей смерти.

— По моей просьбе. Я звонил ему из Швейцарии.

— Но он же и мой адвокат.

— Сам видишь, интересы клиентов для него превыше всего.

— Англичане не убьют Прайса за то, что он — двойной агент?

— Не убьют, но он потеряет полторы тысячи долларов, которые мы платим ему из месяца в месяц. А деньги он будет получать, лишь находясь на службе у Англии.

— Они знакомы друг с другом?

— Если не лично, то понаслышке. Они же не любители, а профессионалы и в любом деле должны знать, кто есть кто.

— Должно быть, они питают к тебе самые теплые чувства.

Падильо пожал плечами и усмехнулся.

— Они не перебегут на другую сторону только потому, что этого захотела их левая нога. Двойными агентами они стали из-за денег. Работа эта непыльная, и они не хотели бы терять ее. Так что я могу обратиться к ним с просьбой. Один раз. Второго уже не будет.

В дверь постучали. Падильо впустил в гостиную Мустафу Али, и они приветствовали друг друга на арабском.

— Вы отлично знаете язык, — перешел Маш на английский. — Как поживаете, Мак?

— Все нормально.

— Хард просил привезти вас к Бетти. Вы готовы?

— Готовы, — кивнул Падильо. — Я только положу вот это в сейф, — и он взял со стола папку с семнадцатью тысячами фунтов, которые мог бы заработать, не убив Ван Зандта.

Мы спустились в вестибюль, нашли помощника управляющего, убедились, что папка оставлена в надежном месте, и проследовали к «бьюику». Он стоял под знаком «Стоянка запрещена», но на ветровом стекле мы не обнаружили штрафной квитанции.

— Телевизор и телефон в кабине наводят их на мысль, что владелец машины достаточно влиятелен, чтобы отмазаться от штрафа, — пояснил Маш. — Они ничем не хуже дипломатических номеров.

С Семнадцатой улицы мы свернули на Массачусетс-авеню, объехали площадь Скотта, взяли курс на Джорджия-авеню. В половине пятого дня машины еще не запрудили улицы, а потому ехали мы достаточно быстро.

— Если возникает необходимость защищаться, каким пистолетом вы посоветовали бы воспользоваться? — неожиданно спросил Падильо.

Маш искоса глянул на него.

— Для ближнего боя или на дальнюю цель?

— Для ближнего боя.

— Лучше «смит и вессон» калибра 38 с укороченным стволом не найти.

— Вы можете достать пару штук?

— Нет проблем.

— Сколько с нас?

— По сотне за каждый.

— Заметано. А к кому мне обратиться, если я захочу приобрести нож?

— Раскладной или финку?

— Раскладной.

— Будете бросать?

— Нет.

— Я его достану. Пятнадцать долларов.

— Тебе нужен нож, Мак? — повернулся ко мне Падильо.

— Только с перламутровой рукояткой. Я всегда мечтал о таком.

— А если перламутр будет искусственный? — спросил Маш.

— Ничего страшного, — заверил его Падильо.

Маш высадил нас перед домом Бетти и умчался, вероятно, на поиски нашего арсенала. Мы поднялись по лестнице, Падильо постучал, а я присел, развязывая шнурки.

— Белый ковер, — напомнил я Падильо.

Дверь открыл Хардман, в носках. Развязал шнурки и Падильо.

— Маш приехал не слишком рано? — осведомился Хардман.

— В самое время, — заверил его я.

— Есть хороший вариант в четвертом забеге на Шенандоу Даунз[8]. На Верную Сью ставят девять к двум.

— На таких условиях я готов расстаться с десятью долларами.

— Вы их приумножите, — и Хардман что-то черкнул в маленькой записной книжке.

— Ты когда-нибудь выигрывал? — поинтересовался Падильо.

— Прошлой весной… или зимой?

— Вы же часто выигрываете, Мак, — укорил меня Хардман.

— Он хочет сказать, что долгов за мной нет.

Из спальни появилась Бетти, поздоровалась, глянула на наши ноги, дабы убедиться, что ее белому ковру ничего не грозит, и уплыла на кухню.

— Я отправляю ее в кино, — пояснил Хардман. — Вы хотите, чтобы я остался или пошел с ней?

— Мы бы предпочли, чтобы вы остались, — ответил Падильо.

— А кто должен прийти?

— Трое моих друзей — поляк, полувенгерка-полусирийка и англичанин.

— Сборная солянка.

— Они могут помочь, да и кой-чего мне задолжали.

Бетти вновь продефилировала через гостиную, на этот раз в спальню. И тут же вернулась в великолепной норковой накидке. Остановилась перед Хардманом, вытянула правую руку. В левой она держала туфли.

— Мне нужны пятьдесят долларов.

— Женщина, ты же идешь в кино!