Помоги проекту - поделись книгой:
Эггер утверждает, что в обществе сформировалось некоторое количество факторов, подталкивающих к убийству того типа людей, которые, будучи убиты, воспринимаются как «менее мертвые», в отличие от других категорий жертв. Проститутки, маргиналы-гомосексуалисты, бездомная молодежь, пожилые люди и обитатели городского дна, по мнению Эггера, кажутся общественности «менее мертвыми» по сравнению, например, со студенткой колледжа из богатого пригорода. Эггер объясняет:
Жертвы серийных убийц, которые при жизни рассматривались как низший класс, кажутся «менее мертвыми» (потому что были менее живыми до своей смерти, их как бы вообще не существовало), и их уничтожение выглядит как борьба с пороками общества, осуществляемая руками тех, кто взял на себя смелость избавиться от этих нежелательных элементов…46
Серийное убийство пяти студенток Университета Флориды в Гейнсвилле освещалось на всю страну журналом
Безусловно, начиная выяснять, кто в первую очередь становится жертвами серийных убийц, приходишь к выводу, что в основном это проститутки, городская беднота, бездомные, геи, ведущие беспорядочную жизнь, и дети, сбежавшие из дома – все маргинальные члены общества, о которых никто не беспокоится и чья смерть некоторых даже порадует. Как сказал полиции Гэри Риджуэй, признавшийся в своих преступлениях Убийца с Грин-Ривер, расправившийся с сорока восемью проститутками: «Я думал, что оказываю вам, парни, услугу, убивая и убивая проституток. Вы вот не можете с ними справиться, а я смог».
Только частые упоминания студенток колледжа и детей среди жертв, предпочитаемых серийными убийцами, опровергают аргумент за «менее мертвых». Более традиционное мнение гласит, что популярные типы жертв – это те, кто «облегчает» убийце дело собственным образом жизни. Серийный убийца, стремящийся убить женщину, с легкостью может заманить к себе проститутку. Студентки и дети, из-за своей беззаботности и молодости, тоже являются легкими мишенями. Традиционалисты утверждают, что дело в удобстве, а не в маргинализации обществом – именно удобство важнее всего при выборе жертвы.
Хотя безжалостность по отношению к изгоям в нашем обществе не нова, Эггер отмечает, что современная культура подталкивает серийных убийц к выбору «менее мертвых». Культура убийства складывается под влиянием литературы «тру-крайм», детективов, кинофильмов, новостных репортажей, которые сосредоточены на умении убийцы скрываться от полиции и на психологической подоплеке его действий, в то время как жертвы тут просто пешки – или, что еще хуже, сами виноваты в своей смерти.
Эггер, например, возмущается образами двух серийных убийц в «Молчании ягнят» – фильме, который впервые познакомил аудиторию с концепцией серийного убийства и профилирования в начале 1990-х. Эггер недоволен тем, что зрители ассоциируют себя с умным, утонченным и образованным доктором Ганнибалом «Каннибалом» Лектором, которого играет Энтони Хопкинс, и который становится
…дело не только в блестящей игре Энтони Хопкинса, благодаря которой серийный убийца превратился из жестокого садиста и чудовища в антигероя. Даже если не учитывать его актерские данные, публика предпочитает ассоциировать себя с серийным убийцей и восхищаться им и его ролью в обществе47.
Попивающий кьянти доктор Лектор является «хорошим» серийным убийцей, в то время как безумный, грязный, нищий, обитающей в лачуге, псевдо-транссексуальный Баффало Билл, который держит своих жертв в отвратительном подвале и сдирает с них кожу – «плохой» серийный убийца. Баффало Билл сам по себе «менее живой». Как отметил один критик, множество людей мечтали бы пообщаться с каннибалом доктором Лектором на вечеринке (главное, чтобы не оказаться у него в меню), но никто бы не захотел, чтобы его увидели на публике в компании Баффало Билла.
Эггер утверждает, что такая демаркация между «приемлемыми» и «неприемлемыми» серийными убийствами показывает обществу, как можно наделить серийного убийцу некоторой ценностью, поднять его над «обычными» убийцами, которые расправляются со своими женами:
Для многих людей серийный убийца является символом храбрости, уникальности и изощренного ума. Многие быстро преображают его в фигуру, которая позволяет фантазировать о бунте или избавлении от пороков общества. Для некоторых серийный убийца превращается в исполнителя быстрого и эффективного правосудия, который очищает общество от криминальных элементов. Его мастерство скрываться от полиции в течение долгого времени позволяет забыть о том, почему, собственного, за ним охотятся. Его изобретательность заслоняет от нас ужасы, которые он творит48.
Социальный критик Марк Зельцер смотрит на эту проблему примерно так же. По его словам, культура серийного убийства в США сменила другой, более ранний, исключительно американский культурный феномен:
Серийные убийства сменили вестерн как наиболее популярный жанр, посвященный насилию, в нашей культуре… Вестерн ведь, по сути, тоже посвящался серийным убийствам49.
Зельцер связывает популярность литературы «тру-крайм», криминальных сериалов и новостных репортажей о серийных убийствах с так называемой «культурой раны»: «увлечением изображениями изувеченных и вскрытых тел, объединением общества вокруг шока и травмы».
Такое внедрение серийного убийства в культуру упоминает и историк Ангус Макларен в своем анализе преступлений серийного убийцы XIX века доктора Томаса Нила Крима, который убивал пациенток, приходивших к нему на аборт. Макларен говорит, что преступления доктора Крима «были порождены самим обществом». Во времена Крима, в викторианском Лондоне, одинокая беременная женщина, решившаяся на аборт, неизменно подвергалась общественному осуждению и порицанию. Серийный убийца, по словам Макларена, воспринимался, таким образом, не как изгой, оторванный от общества, «или преступник, а, скорее, наоборот, как излишне обеспокоенный общественными проблемами гражданин, который взял на себя исполнение приговора, который общество поддерживало»50.
Марк Зельцер предполагает, что современные серийные убийцы взращены на схожем культурном диалоге и отвечают на него собственными убийствами в процессе, который называется «миметической компульсией». Или, как более просто выразился Роберт Кеннеди, «общество получает тех преступников, которых заслуживает».
Такой культурный сценарий, объясняющий рост числа серийных убийств, активно набирает сторонников и в новом тысячелетии.
В наше время наблюдается пугающая беспечность по отношению к случаям серийных убийств, особенно если их жертвы – изгои. Арест Гэри Риджуэя – Убийцы с Грин-Ривер – и его признание в убийствах сорока восьми проституток освещались в прессе лишь рутинно. Хотя все знают Теда Банди или Эндрю Кьюненена[6], мало кто вспомнит таких серийных убийц, как Кенделл «Вонючка» Франсуа или Уильям Лестер Сафф, несмотря на относительно большое количество их жертв.
Двадцатисемилетний Франсуа убил восемь проституток с 1996 по 1998 год и спрятал их трупы на чердаке своего дома, но ни он, ни его жертвы не стали темой для шумихи в газетах. Франсуа убивал в Покипси, штат Нью-Йорк, городке на Хадсон-Ривер на полпути от Олбани до Нью-Йорк-Сити – слишком далеко к югу, чтобы заинтересовать телевидение Олбани, и слишком далеко к северу, чтобы его показали телестанции Нью-Йорка. Такое впечатление, что его убийств и не было. И конечно, для конца 1990-х восемь жертв было относительно малым числом, чтобы обращать на них внимание. В этой истории не было «крючка» – убийца не ел своих жертв, даже не откусывал по кусочку, чтобы потом выплюнуть, – он просто их душил и сваливал трупы в мешках для мусора у себя на чердаке, хотя его родители жаловались на вонь. («Енот сдох», говорил он им.)
Даже Уильям Лестер Сафф со своими тринадцатью жертвами с озера Эльсинор в Калифорнии, убитыми с 1986 по 1992 год, был обойден вниманием прессы – опять же потому, что действовал далековато от Лос-Анджелеса с его телевизионной индустрией. Сафф убивал проституток-наркоманок и выбрасывал их тела в мусорные баки за торговым центром на главной улице, словно специально подчеркивая их пристрастие к кокаину. Но процесс над ним проходил одновременно с процессом О. Джей Симпсона[7]; что такое тринадцать мертвых шлюх-кокаинисток по сравнению с двумя высококлассными жертвами из «Старбакса», погибшими от рук разъяренной знаменитости? Или как насчет Джоэля Рифкина, который убил семнадцать уличных проституток на Лонг-Айленде в Нью-Йорке? Пресса забросила его историю, мгновенно переключившись на смерти шести «респектабельных» пассажиров поезда, погибших от рук Колина Фергюсона. Процесс над Джоэлем Рифкином прошел практически незамеченным, несмотря на семнадцать жертв. Мы могли бы даже не знать его имени, если бы не эпизод сериала «Сайнфелд», где над ним вскользь посмеялись.
Для прессы в наши дни имеет значение не количество отнятых жизней, а социальный статус или визуальная привлекательность дела: один сверкающий джип в гараже идет за пять мертвых проституток в помойке.
2. Краткая история серийных убийств: Две тысячи лет убийств от Рима до Бостона
Каковые преступления и злодеяния я совершил только лишь к дурному удовольствию своему и из плотского вожделения и ни с какою иною целью либо намерением, ни с кем не советуясь и повинуясь лишь воображению своему.
Я посмеялся над ними.
Хотя не все серийные убийцы действуют из сексуальных побуждений, значительное количество основывается именно на них. Исторически преступлением на сексуальной почве называлось нападение и/или убийство, сопровождающее или заменяющее сексуальную активность. Сам акт нападения, расчленения, связывания, пытки и/или убийства зачастую для преступника более важен, чем собственно половой акт. Это отличает убийцу на сексуальной почве от «насильника-убийцы», который убивает жертву, чтобы та не донесла на него в полицию. Психологическая динамика тут совершенно другая, и убийца на сексуальной почве предрасположен повторять свои преступления по серийной схеме.
До середины XVIII века о преступлениях на сексуальной почве практически ничего не было известно или, по крайней мере, о них редко писали. В основном это объясняется тем, что убийства на сексуальной почве – это «развлечение», для которого требуется свободное время, в которое преступник предается сексуальным фантазиям, и техническая возможность, чтобы их реализовать. До индустриализации у большинства людей не было времени на фантазии о сексе: они отчаянно пытались прокормиться и избежать различных опасностей – нападений вражеских армий, бандитов, бунтов и эпидемий. (То же самое относится к доиндустриальному третьему миру, где условия жизни куда более суровы, чем в развитых странах.)
В Древнем мире серийные убийства были эксклюзивной прерогативой римских цезарей, императоров и вождей варварских племен, имевших абсолютную власть над своими подданными. В каком-то смысле именно такой безраздельной власти над человеческой жизнью хочет и современный серийный убийца. Однако сложно проследить современную криминальную динамику в убийствах древних деспотов вроде Нерона и Калигулы. В эпоху, когда цирки, где происходили убийства, посещали тысячи зрителей, обвинение римских императоров в серийном убийстве выглядело бы чем-то вроде раздачи штрафов за превышение скорости на гоночной автотрассе.
В Римской империи были сотни арен, на которых убийства совершались на потеху публике. Самый большой из них, Колизей в Риме, вмещал 50 тысяч зрителей, которые сидели в разных секторах в зависимости от достатка. Существовала система продажи билетов, несильно отличавшаяся от нынешней. Ставки были высоки, а атмосфера насыщена сексом; проститутки предлагали свои услуги под арками Колизея. Однако в отличие от современных спортивных матчей, на гладиаторских играх зрители решали, жить противникам или умирать – для этого они поднимали или опускали большой палец[8]. Поэтому в каком-то смысле гладиаторские игры являлись родом массового серийного убийства. Эта точка зрения возникла не в ХХ веке; древние римляне и сами так считали51. Афинагор Афинский в «Прошении о христианах» утверждает, что «смотреть на убийство почти то же, что совершать оное». Сенека писал, что «бросать человека в яму со львами – то же самое, что рвать его на куски собственными зубами»52. Лактанций в «Божественных установлениях» (6.20.9–14) определяет зрителя смертельной игры как
Публику, безусловно, завораживали такие представления, которые могли длиться целые дни, а то и недели кряду. Зрители с раннего утра выстраивались в очереди, а когда кому-то не хватало билетов, вспыхивали беспорядки – как сегодня перед рок-концертами. Первыми на арену выходили приговоренные к смерти, на которых натравливали диких животных, либо же представление начиналось с боя вооруженных гладиаторов, когда толпа могла спасти проигравшему жизнь, если тот отважно сражался, или приговорить его к смерти, если он оставил публику разочарованной.
В полдень начиналась та часть, которую зрители любили больше всего – поединки между приговоренными к смерти, которые выходили на арену безоружными, и лишь один из них получал для боя кинжал. Выжить было нельзя – победителя разоружали и выставляли против него нового соперника с кинжалом. Публика обожала это зрелище, потому что, в отличие от гладиаторов, лица которых обычно закрывали шлемы, приговоренные шли на гибель с открытым лицом. Римский автор Сенека писал: «Утром людей бросают на растерзание львам и медведям; в полдень их бросают на растерзание зрителям»53.
Римляне различали разные степени жестокости, и для каждой у них имелся отдельный термин. Избыточная жестокость с определенной целью, например распятие или прилюдная казнь на арене, назывались
Зрители в Риме патологически обожали убийства и вообще увлекались смертью. Они наслаждались зрелищем убийства и ощущением собственной власти, позволявшей решать, жить жертве или умереть. Грань между постоянными зрителями и серийными убийцами в Колизее была очень тонкой.
Со времен римских гладиаторов и до Джека-потрошителя зафиксировано крайне мало случаев патологического серийного убийства. В древнем англосаксонском эпосе «Беовульф», написанном предположительно в VIII веке, есть персонаж по имени Грендель, настоящее чудовище, который двадцать лет убивал по ночам людей, и чье описание на удивление соответствует современной патографии серийного убийцы: «охваченный дьявольской злобой», «не знавший радости», «нисколько не сожалеет он о своих злых деяниях»54.
За пятнадцать веков, отделяющих нас от Римской империи, земля повидала множество тиранов, вождей, разбойников, пиратов и императоров, но совершенные ими убийства сложно отделить от политических и финансовых целей. Об их личностных патологиях нам известно крайне мало. Мы знаем о некоторых излишне ретивых инквизиторах, которые от имени католической церкви отправляли сотни женщин, заподозренных в колдовстве, на пытки и казни, но и здесь теологические императивы заслоняют от нас вопросы личной патологии.
В постиндустриальной истории двумя самыми знаменитыми европейскими убийцами на сексуальной почве являются аристократы, располагавшие массой свободного времени: маршал Жиль де Ре во Франции XV века и графиня Елизавета Батори в Венгрии XVII века. То, что эти двое были казнены за свои преступления, несмотря на высокое положение и власть, указывает на сдвиги, происшедшие в обществе с эпохи римских гладиаторских игр. Природа их преступлений предвосхищала современные, которым еще предстояло случиться.
Жиль де Ре – Синяя Борода,
убийца детей
Жиль де Ре родился в 1404 году близ Нанта, в аристократической семье, и стал одним из самых богатых людей Франции. Он был личным телохранителем и наставником Жанны д’Арк, на стороне которой отважно сражался; ходили слухи, что он был ее тайным любовником. Когда Жанну д’Арк ранили при осаде Парижа в сентябре 1429 года, Жиль де Ре вынес ее из-под огня. За эти и другие заслуги король Франции Карл VII назначил его маршалом и определил ему личный герб с золотыми лилиями на синем фоне.
В 1432-м, в возрасте двадцати восьми лет, Жиль де Ре вернулся в свои владения – Машкуль и Тиффож к югу от Нанта. Жанна Д’Арк в результате предательства оказалась на костре, зато Жиль стал невероятно богат. Его годовой доход превосходил 2,5 млн франков, а капитал равнялся 4,5 млн, что делало его одним из богатейших людей в Европе того времени. Причем в эту цифру не входит стоимость личной коллекции, включавшей предметы искусства, книги, мебель и гобелены. В своей истории Жиля де Ре Жорж Батай пишет:
Его выезды сопровождались королевским эскортом вместе с «церковным собранием». Военный герольд, две сотни человек и трубы возвещали о нем, а каноники из его часовни, некто вроде епископа, певчие, дети из его хоровой капеллы составляли кортеж, который блистал богатейшим облачением. Жиль де Ре хотел ослеплять, не боясь потратить все. Прежде чем предаться своей преступной мании, он, не считая денег, промотал громадное состояние. В его склонности к расточительству коренилось что-то безумное; он жертвовал средства на огромные театральные представления, где бесплатно угощали едой и напитками. Жиль де Ре хотел поразить любой ценой, однако ему недоставало того, чего довольно часто недостает преступнику и что заставило его, когда он давал показания, кичиться поступками, которые следовало утаивать:
Именно тогда из окрестностей замков Жиля де Ре начали пропадать крестьянские дети, преимущественно мальчики. Никакой тайны в их исчезновениях не было. Слуги маршала забирали детей к нему в качестве пажей. В XV веке для крестьянского юноши существовало лишь два способа вырваться из нищеты: стать монахом или попасть на службу к местному феодалу. Многие родители почли бы за счастье, привлеки их сын внимание слуг Жиля. Никто не возражал против того, чтобы отправить ребенка в пажи. На суде по делу Жиля де Ре восемь лет спустя свидетели рассказывали, как мальчишки-попрошайки толпились у ворот его замка в надежде проникнуть внутрь. Самых привлекательных действительно впускали – и уже не выпускали обратно. Про одного тринадцатилетнего мальчика, которого взяли в замок, сообщалось, что однажды он вернулся навестить родителей с караваем хлеба из замковой пекарни. Мальчик с восторгом расписывал прелести своей службы, но после возращения в замок никто его больше не видел. Когда родители спрашивали о пропавших детях, им говорили, что тех отправили в дальние замки, принадлежащие Жилю, или что они благополучно перешли на службу к другим лордам, которым понравились во время поездок в гости. Однажды родителям сказали, что англичане потребовали двадцать четыре мальчика в обмен за пленного французского аристократа.
Других детей свита Жиля просто хватала, проезжая мимо, пока те пасли коров на лугу, шли в церковь или бежали исполнять какое-нибудь поручение родителей. Один мальчик регулярно доставлял в замок хлеб – до того дня, когда просто-напросто не вернулся из поездки. Другого оставили дома присматривать за младшими детьми; когда родители вернулись, мальчик исчез. Свидетели позднее утверждали, что весь край был охвачен страхом за детей, и ходили даже слухи, что в замке Жиля де Ре в Машкуле «детей едят». Тем не менее никто не осмеливался высказать свои подозрения вслух или пожаловаться на влиятельного вельможу. В архивах Франции до сих пор хранятся записи свидетельских показаний, некоторые с исправлениями, внесенными новыми свидетелями, подтверждающие исчезновение минимум тридцати семи детей56:
Свидетели утверждают, что широко было известно, что детей в этом замке предают смерти57.
…кто-то из соседей говорил Барбу и жене его, чтобы они присматривали за ребенком своим и что его могут похитить, они же великий испытали страх, и свидетель даже побывал в Сен-Жан-д’Анжели, и его спросили, откуда он, и он ответствовал, что из Машкуля, после чего все были удивлены весьма, сказав ему, что там едят маленьких детей [на старофранцузском:
В 1440 году Жиль де Ре оказался замешан в споре о продаже участка земли. Земля была передана его брату, священнику; в приступе гнева Жиль де Ре помчался в церковь, где тот служил мессу, и в сопровождении вооруженной охраны вломился туда, чтобы заставить священника отказаться от участка. Поскольку нападение на священника считалось оскорблением церкви, инквизиция немедленно взялась за Жиля. Тут же всплыли и слухи о пропавших детях. 14 сентября 1440 года Жиля де Ре арестовали и доставили в Нант. На последовавших церковном и светском процессах оглашались невероятные цифры – от 140 до 800 пропавших детей. (В одном церковном обвинении отдельно оговаривалось, что он «предательски, жестоко и бесчеловечно убил сто сорок или более детей, мальчиков и девочек, или приказал их убить…»)
По словам свидетелей, Жиль де Ре сначала обращался с жертвами мягко. Он провозглашал их своими любимыми слугами, уделял им много внимания и восторгался красотой. Он мог сначала ласкать ребенка, а потом вдруг ударить или ущипнуть. Если ребенок пугался и расстраивался, Жиль делал вид, что пошутил, и говорил, что не хотел причинить ему вред. Стоило ребенку опять развеселиться, Жиль набрасывался на него и насиловал. В протоколах суда, сохранившихся по сей день, зафиксированы показания одного из слуг Жиля:
…помянутый Жиль, обвиняемый, учинял единожды и дважды блуд свой над каждым из помянутых детей, а сделав сие, либо убивал их собственными руками, либо же повелевал убить… иногда обезглавливал их и расчленял тела, иногда перерезал им горло, голова же оставалась с телом, иногда он перебивал им шею палками, иногда надрезал им вену на шее или иную часть горла, так, чтобы кровь их струилась…
…наслаждался, глядя на отрезанные головы, показывал их ему, свидетелю, и Этьену Коррийо, вопрошая, какая из указанных голов является красивейшей – отрубленная в тот самый момент или накануне, или та, что отрублена была позавчера. И он целовал ту голову, которая нравилась ему больше, и получал от того наслаждение.
Свидетели слышали, как Жиль говорил, что получает больше наслаждения, убивая детей, и глядя на их отрубленные головы и члены, наблюдая за их страданиями, и видя, как их кровь течет… чем когда познает их телесно… пока они умирали, он вершил с ними грех содомский59.
Сам Жиль де Ре признавался:
…что ради удовлетворения пыла и похоти плотской он похищал сам или силою слуг своих великое множество детей, число коих он в точности указать не мог; каковых детей он убивал сам или силою слуг, совершал над ними злодейства и грех содомский; и он сказал, сознавшись, что извергал семя самым бесстыдным образом на животы помянутых детей, и после смерти их, и во время того, как они умирали; каковых детей порою он сам, а иногда иные его сообщники [далее следует их список] подвергали многими способами различным видам пыток: иногда они отделяли голову от тела ножами, резаками и кинжалами, а порой нещадно били их по голове палками или другими тупыми предметами, иногда их подвешивали в комнате веревками на жердь или на крюк и душили; и когда дети слабели, изнемогая, они совершали с ними грех содомский помянутым способом. Когда же дети оные умирали, он обнимал их и целовал, а у кого были самые красивые головы и члены, тех он отдавал на всеобщее обозрение, а затем приказывал безжалостно вскрыть тела их и наслаждался, глядя на их внутренние органы; и очень часто, когда помянутые дети умирали, он садился им на живот и наслаждался, глядя на то, как это происходит, и смеялся над этим с помянутыми Коррийо и Анрие, после чего он повелевал помянутым Коррийо и Анрие сжечь их трупы и стереть их во прах… Каковые преступления и злодеяния он совершил только лишь к дурному удовольствию своему и из плотского вожделения и ни с какою иною целью либо намерением, ни с кем не советуясь и повинуясь лишь воображению своему.
На церковном суде всплыли также путаные свидетельства о неких сатанинских ритуалах и алхимических практиках, нацеленных на предотвращение финансового краха, ожидавшего Жиля. Не исключено, что эти обвинения были попыткой найти – в отсутствие психиатрической теории, – некое рациональное объяснение его убийствам.
И церковный, и светский суды приговорили Жиля де Ре к смерти, и 26 октября 1440 года он был повешен, а затем похоронен. Последнее, что он сказал перед смертью: «нет такого греха, сколь угодно великого, который Бог не смог бы простить». Сообщников Жиля казнили вместе с ним, а тела после казни сожгли. Сам он потребовал, чтобы его тело сняли с виселицы и похоронили, что, по христианской доктрине, означало будущее воскрешение в Судный день. Из-за высокого общественного положения приговоренного его требование удовлетворили; он похоронен в церкви Кармелиток в Нанте.
Многие детали похищений и пыток, к которым прибегал Жиль де Ре, ничем не отличаются от тех, к которым прибегают современные серийные убийцы.
Элизабет Батори,
«Кровавая графиня», вампир
Словно ради причудливого баланса, который история восстанавливает сама, вторым печально знаменитым серийным убийцей до Нового времени стала женщина – графиня Елизавета (Альжбета) Батори из Трансильвании. Она родилась в 1560 году в родственном браке между представителями двух ветвей одной семьи: Дьёрдя Батори из Эчбета и Анны Батори из Шомьё. Род Батори был одним из самых богатых и влиятельных среди протестантской аристократии в Венгрии. Из этой же семьи произошли двое правителей Трансильвании, множество героев войн и членов церковной верхушки, а также великий император Стефан Баторий, князь Трансильвании и король Польши. В числе прочих родственников Елизаветы был один дядюшка, якобы отправлявший секретные ритуалы и поклонявшийся Сатане; ее тетка Клара, подтвержденная бисексуалка, обожавшая мучить служанок; и брат Елизаветы, Стефан, пьяница и развратник.
У графини была страсть мучить служанок, которых она предавала пыткам без малейшего сожаления. Елизавета собственными руками разорвала рот одной девушке, которая допустила оплошность, прислуживая ей. Ежедневно молоденьких служанок, совершивших какие-либо прегрешения, сгоняли в подвал замка для наказания. Елизавета наслаждалась этими пытками и никогда их не пропускала. Хотя телесные наказания для прислуги в Венгрии XVII века не считались преступлением, все-таки в них усматривали «грубость». Поэтому, путешествуя и гостя у других аристократов, графиня первым делом требовала обеспечить ей приватные покои, где она могла бы наказывать прислугу, не задевая чувства хозяев. Отмечалось, что чаще всего жертвами «наказаний» становились девушки с большой грудью. В пытках Елизаветы явственно просматривался сексуальный компонент.
В пятнадцать лет Елизавету выдали замуж за венгерского феодала графа Дьёрдя Турзо. Муж, нисколько не препятствовавший ей в садистских практиках, научил жену кое-каким пыткам, подсмотренным на войне против турок. Однако убивать она начала только после его смерти.
Однажды, когда служанка нечаянно дернула ее за волосы, делая хозяйке прическу, графиня ударила девушку так, что разбила лицо до крови. Несколько капель упали Елизавете на руку, и когда она их стерла, ей показалось, что кожа стала более свежей и молодой. Графиня решила, что нашла секрет омоложения стареющей кожи. С тех пор она приказывала наполнять кровью девушек ванну и купалась в ней. В следующие десять лет Елизавета принимала кровавые ванны ежедневно, уверенная в том, что этот ритуал спасет ее кожу от старения[10].
Своих жертв она находила примерно так же, как Жиль де Ре. Молодых крестьянок заманивали в замок Елизаветы, суля должность служанки. По прибытии они подвергались пыткам от рук Елизаветы или ее сообщников на протяжении целой ночи, а на рассвете графиня купалась в их крови.
Сообщниками графини были ее слуга, которого звали Фицко («парень» по-венгерски); Илона Йо, повитуха; Доротья Семтеш (или Дорка) и Катарина Беницка, прачка, которая оказалась на службе у графини еще до начала ее преступлений. Также в период с 1604 по 1610 год некая загадочная Анна Дарвулия, якобы лесбиянка, любовница Елизаветы, обучила ее многим пыточным техникам.
Один сообщник подтвердил, что время от времени Елизавета бросала обнаженных девушек на пол в своей спальне и пытала их так, что кровь потом приходилось отмывать ветошью. Служанки таскали туда ведрами золу, чтобы засыпать кровавые пятна. Про девушку, которая не вынесла пыток и очень быстро умерла, графиня кратко упомянула в своем дневнике: «Она была слишком мала».
Однажды, когда Елизавета Батори была сильно больна и не могла подняться с кровати, она приказала приводить служанок к ней. Доротья Семтеш, крепкая крестьянка, притащила одну из девушек в спальню хозяйки и удерживала ее там. Елизавета привстала с постели и изо всех сил отхлестала девушку по щекам, а потом выгрызла кусок мяса из ее плеча. После этого Елизавета искусала служанке грудь.
Говорили, что Елизавета очень боялась стареть; решив, что кровь крестьянских девушек недостаточно чистая, она начала убивать молодых аристократок. Сначала она сосредоточилась на дочерях из обедневших дворянских семейств, которых приглашала к себе в компаньонки. Когда ей начали задавать вопросы о том, куда они пропали, Елизавета сочинила историю: мол, одна из них перебила всех остальных, а потом покончила с собой. Тем не менее родовитые семьи перестали отправлять к Елизавете своих дочерей, и прислуга графини придумала переодевать крестьянок в дорогую одежду и представлять хозяйке как аристократок.
Некоторое время Елизавета следила за тем, чтобы мертвых девушек хоронили по христианскому обряду, в присутствии местного протестантского пастора. Однако счет трупам продолжал расти, и пастор отказался проводить церемонии, говоря, что от Елизаветы к нему поступает слишком много покойниц, скончавшихся «по неизвестным и загадочным причинам». Она пригрозила ему, чтобы гарантировать молчание, и продолжила хоронить трупы, теперь уже тайно. В конце тела, изуродованные и обескровленные, прислуга просто выбрасывала на поля, в амбары, в ручьи за замком и даже в огород при кухне. Так и возникла легенда о вампире, промышляющем в тех краях.
Курсируя между Веной и Северо-Западной Венгрией, графиня Елизавета Батори за десять лет убила около 650 девушек. Как и в случае Жиля де Ре, многие знали, что при ее дворе девушки исчезают бесследно, но никто не осмеливался поднять голос и пожаловаться на графиню, а тем, кто пытался, быстро затыкала рот ее влиятельная родня.
Елизавету защищали два фактора. Во-первых, в то время в Венгрии царило беззаконие, последовавшее после войны с турками. Статус ее мужа-героя, сражавшегося против турок, делал ее неприкасаемой. Во-вторых, Елизавета была протестанткой, а мир между протестантами и католиками в Венгрии был настолько хрупким, что никто не хотел его нарушать. Ситуация изменилась после заключения в Вене мирного договора в 1608-м, когда протестантские и католические провинции объединились под правлением Габсбургов, католиков. Далее последовали протестантские восстания в Австрии, которые король жестоко подавил. Все это подорвало власть графини Элизабет Батори, и на нее хлынул поток жалоб.
Зимой 1610 года Елизавета по-прежнему считала, что положение в обществе обеспечивает ей неприкосновенность, и приказывала слугам выбрасывать трупы девушек с крепостных стен замка Чахтице. Это происходило на глазах у жителей ближайшей деревни, которые и сообщили о творящемся беззаконии королю.
Венгерский парламент инициировал расследование, и замок Елизаветы подвергся обыску. Там нашли множество трупов девушек – обескровленных, с вырванными волосами, отрезанной грудью и выжженными гениталиями.
В 1611 году слуг Елизаветы судили за убийства и казнили, но она, благодаря родственным связям, на суд не попала. Тем не менее ее приговорили к смерти и заменили приговор на пожизненное заключение в замке. Там же, в Чахтице, ее замуровали в одной из комнат, оставив небольшое окошко, в которое передавали еду. Она скончалась спустя четыре года, в возрасте пятидесяти пяти лет.
Дело Элизабет Батори было столь неприятным для венгерской аристократии, что его предпочли замолчать, и оно оставалось в секрете до 1720-х, когда ученый-иезуит обнаружил протоколы официального расследования.
Кроме случаев Жиля де Ре и Елизаветы Батори в истории сохранилось лишь несколько упоминаний о патологических серийных убийствах до начала XIX века. В Шотландии, в Галлоуэе, между 1560 и 1610 годами, Соуни Бин и его пещерный клан каннибалов тысячами убивали и ели путешественников на протяжении сорока пяти лет. Эта семья, продукт инцеста, состоявшая из восьми сыновей, шести дочерей, восемнадцати внуков и четырнадцати внучек, питалась копченым человеческим мясом, которое обнаружили у них солдаты. Всех их казнили в Лейте без суда. Историческую достоверность этого эпизода, однако, полностью подтвердить нельзя, поскольку по нему так и не удалось найти документации соответствующего периода60.
В 1577 году в Нюрнберге немецкий палач Ганс Шмидт писал в своей автобиографии, что казнил Никлауса Штуллера за то, что он «сначала застрелил солдата на лошади; потом вскрыл живот беременной женщине заживо, и там был мертвый младенец; в-третьих, вскрыл живот беременной женщине, где был ребенок женского пола; в-четвертых, опять вскрыл живот беременной женщине, где было двое младенцев мужского пола».
В тот же период в Кельне в 1589 году Питер Штуббе (Штумпф) был обвинен в изнасиловании, убийстве и поедании пятнадцати женщин и детей в деревушке Бедбург в течение пяти лет. Останки его жертв нашли разбросанными на полях вокруг деревни. В числе их имелись беременные женщины, из чрева которых он вырезал плод, чтобы съесть. Одной из жертв стал его собственный новорожденный ребенок, результат инцеста с дочерью, которого он убил и съел. Штуббе обвиняли в том, что он заключил договор с дьяволом и стал оборотнем, поэтому нападал в обличье волка. Его казнили в Кельне 8 октября 1589 года.
Другой случай серийных убийств «волками-оборотнями» был зафиксирован во Франции в 1603-м, когда четырнадцатилетнего мальчика Жана Гренье арестовали после того, как от него отбилась девочка, на которую он пытался напасть. Гренье признался, что в облике волка убивал и ел детей и хорошеньких девушек. Судья края Ла-Рош-Кале допросил мальчика, уделяя особое внимание вопросу оборотней. По данным сохранившегося протокола:
Спрошенный, каких детей он убил и съел, превратившись в волка – ответил, что однажды, по пути из Кутра в Сент-Анле проник в дом, где никого не было и нашел годовалого ребенка в колыбели, какового схватил за горло зубами, вынес в сад к ограде и съел столько, сколько захотел.
Что близ прихода Сент-Антуан де Пизон набросился на девушку в черном платье, которая пасла овец, убил ее и съел столько, сколько захотел. Однако примечательно, что, по его словам, он снял с нее платье, не разорвав. Как известно, настоящие волки рвут одежду своими когтями, оборотни рвут зубами, а люди, которые знают, как раздеть жертву, которую хотят съесть, снимают платья, не разрывая их61.
То, что платье девушки не было порвано, имело в данном деле большое значение. Врачи, вызванные для оценки состояния мальчика, пришли к выводу, что в действительности он не был оборотнем, а только представлял себя таковым в результате «одержимости демонами». Иными словами, он был сумасшедшим. В результате Жана Гренье не казнили, а заключили вместо этого в монастыре.
Оставшиеся несколько случаев, отмеченные в истории, – это либо серии убийств по политическим мотивам, либо преступления бандитов, грабителей и пиратов, систематически убивавших свидетелей. Несколько серийных убийц действовали в погоне за выгодой, включая женщин, травивших свои жертвы. Серийные убийцы, получавшие от убийства патологическое удовольствие, встречались крайне редко, если встречались вообще, но нельзя отметать возможность того, что легенды о вампирах и оборотнях основаны как раз на их действиях.
Самый ранний зафиксированный эпизод фетишистских серийных преступлений относится к апрелю 1790 года, когда в Лондоне некий Монстр, как называли его тогдашние корреспонденты, совершил серию «преступлений, которым нет названия, поскольку они не описаны ни в одном законе». Монстр подстерегал хорошо одетых женщин на улицах, выкрикивал оскорбления, а потом резал на них одежду. В некоторых случаях он пользовался специальными приспособлениями на коленях, которые позволяли приближаться к женщине в толпе и резать одежду на ней незаметно, снизу. Более пятидесяти женщин подверглись нападениям с его стороны в период с 1788 по 1790 год. Иногда он резал слишком глубоко и наносил женщинам раны, но большинство избегало порезов из-за тогдашней моды: женщины носили множество нижних юбок и многослойное белье.
Эти невероятные и необъяснимые нападения потрясли Лондон не меньше, чем преступления Джека-потрошителя столетие спустя. За поимку Монстра предлагалась награда; все газеты писали о его преступлениях, характер которых начал меняться. Теперь на улицах к женщинам подходил мужчина с букетиком искусственных цветов, который предлагал понюхать. Те, кто склонялся к букету, получали удар острым предметом, скрытым среди цветов.
В июне 1790 года одна из жертв узнала нападавшего, и он был арестован. Оказалось, что это мастер, делавший искусственные цветы, по имени Ренвик Уильямс. Не все жертвы опознали его, и процесс проходил тяжело, потому что власти не представляли, в чем его обвинять. Обвинение говорило о «преступлении, столь новом в анналах человечества, столь необъяснимом и неестественном, что в него просто невозможно поверить». Из-за особенностей процессуального кодекса того времени попытка убийства считалась всего лишь правонарушением, и властям пришлось потрудиться, чтобы найти подходящее обвинение против Ренвика Уильямса. Сначала к нему пытались применить Ковентри-Акт, по которому преступление Уильямса состояло в обмане с целью нанесения увечий. Однако не нашлось доказательств того, что Монстр увечил своих жертв. По «Черному акту» преступлением считалось переодевание с целью нападения, но Уильям не нападал переодетым. Наконец юристы выискали акт от 1721 года, принятый после того, как английские ткачи, протестуя против импорта тканей из Индии, начали резать одежду из импортных тканей на тех, кто ее носил. По этому акту преступнику полагалась ссылка (обычно в Австралию) на семь лет за «нападение в общественном месте с намерением порвать, испортить, разрезать, поджечь или испачкать одежду, или другие действия, совершенные с этим намерением»62.
Уильямса осудили по этому обвинению, но суд верховной инстанции решил, что акт в данном случае неприменим. Его судили еще раз, за попытки убийства, и приговорили к шести годам тюрьмы. Сам он отрицал, что является Монстром. После освобождения Уильямс женился и стал отцом; больше он в истории не упоминается.
В следующие несколько десятилетий отмечалось несколько подобных случаев во Франции и Германии. В Париже в 1819 году
В окрестностях Больцано и Инсбрука несколько женщин были ранены перочинным ножом с 1828 по 1829 год. Нападавший после ареста также признался в тяге наносить женщинам раны, которая усиливалась от вида текущей крови. В Лейпциге подобные нападения отмечались в 1860-х. В Бремене в 1880 году двадцатидевятилетний парикмахер Теофиль Мари обвинялся в нанесении ранений в грудь тридцати пяти женщинам, на которых нападал на улицах. Ранее он совершил несколько нападений в Страсбурге, но переехал оттуда, когда власти начали активно разыскивать преступника.
Все эти нападения выглядели репетицией преступлений, совершенных Джеком-потрошителем в Лондоне в 1888 году. По какой-то причине вышеупомянутые преступники так и не перешли грань и не убили ни одной жертвы. Их действия варьировались от неуверенных попыток разрезать одежду до нанесения серьезных ран, но хоть и продолжались годами, так и не развились до убийств.
Только в XIX веке, с появлением у всех классов свободного времени, представители среднего и низшего начали совершать убийства и другие преступления на сексуальной почве. Сексуальные убийства перестали быть прерогативой аристократов и сумасшедших.
В 1808 году полиция Регенсдорфа в Баварии арестовала прорицателя Эндрю Бичела за убийство женщин, которые приходили к нему устраиваться на работу служанками. Два тела обнаружили спрятанными под поленницей, шкафы в доме убийцы были полны женской одежды. Выяснилось, что Бичел – фетишист, убивавший ради одежды своих жертв; он требовал, чтобы девушки, отправляясь к нему, приносили с собой весь гардероб. Он убеждал их позволить завязать им глаза и связать руки за спиной якобы с целью увидеть их будущее в магическом зеркале. А потом наносил удар ножом в шею.
Одно из самых ранних задокументированных сексуальных убийств было совершено в маленьком городке Элтон в Англии в июле 1867-го. Преступник происходил из нового класса, с недавних пор располагавшего свободным временем – среднего. Молодой помощник адвоката по имени Фредерик Бейкер подошел на улице к восьмилетней девочке, которую немного знал, и пригласил прогуляться с ним. Несколько часов спустя, когда девочка не вернулась домой, а ее друзья сказали матери, что она ушла с Бейкером, та отправилась на поиски. По дороге ей попался Бейкер, возвращавшийся домой. Совершенно спокойно он сообщил матери, что ее дочь отправилась покупать леденцы. Тело девочки нашли в поле несколько часов спустя – обезглавленное и расчлененное. Не хватало только гениталий, которые так и пропали. Бейкера немедленно арестовали, но он утверждал, что невиновен. В его дневнике, однако, полиция обнаружила запись: «Убил девочку. Было прекрасно и жарко». Бейкера судили и казнили. (На процессе он утверждал, что хотел написать: «Полюбил девочку. [На улице] было прекрасно и жарко».
Если бы Бейкер жил в густонаселенном городе, где люди не знают друг друга, он мог бы продолжить убивать. Когда он встретился с матерью девочки, то держался уверенно и спокойно, а одежда его была чистой, несмотря на то, что он расчленил труп. Предположительно Бейкер продумал этот момент и снял с себя одежду, прежде чем резать свою жертву. На допросе в полиции он вел себя холодно и сдержанно, настаивая на том, что никого не убивал.
Первые современные патологические серийные убийства на почве секса были совершены в Европе в 1860-х. Во Франции Жозе Филипп убил шесть проституток; в Виттории, Испания, мужчина по фамилии Грюйо задушил шестерых проституток в течение десяти лет. В Италии в декабре 1870 года четырнадцатилетняя девочка, Джоанна Мотта, пошла в соседнюю деревню, но так и не вернулась. Ее нашли лежащей в поле на дорожке с разрезанным животом; внутренности и гениталии лежали рядом. Она задохнулась, когда ей в рот натолкали земли. Рядом, под стогом, были обнаружены обрывки ее одежды и кусок мяса, вырезанный из икры.
В августе 1871 года муж нашел двадцативосьмилетнюю Френеги, не вернувшуюся домой, посреди поля; она была задушена, а ее внутренности вывешивались из глубокой раны в брюшной полости.
На следующий день девятнадцатилетняя Мария Превитали сообщила, что ее двоюродный брат, двадцатидвухлетний Виченцо Верцени, затащил ее на пшеничное поле и пытался задушить. Когда он встал посмотреть, не идет ли кто, ей удалось убедить его ее отпустить. Верцени арестовали, и он признался:
Я получаю непередаваемое наслаждение, когда душу женщин, при этом у меня возникает эрекция и настоящее сексуальное возбуждение. Мне нравится также нюхать женскую одежду. Удовольствие от душения у меня гораздо сильнее, чем от мастурбации. Мне очень понравилось пить кровь Мотты. Я также получал большое удовольствие, выдергивая шпильки из волос жертв.
Я забирал с собой одежду и внутренности, потому что мне нравилось нюхать и трогать их. Мать меня заподозрила, потому что замечала пятна спермы на моей рубашке после каждого убийства или попытки убийства. Я не сумасшедший, но когда я душу свою жертву, то не вижу ничего вокруг. После этого я ощущаю удовлетворение, мне очень хорошо. Мне никогда не приходило в голову трогать половые органы жертв или совершать еще что-то в этом роде. Мне достаточно хватать их за шею и пить их кровь. До сих пор я не знаю, как женщина устроена. Во время душения и после него я прижимался к жертве всем телом, не думая об одной его части более, чем о других63.
Верцени признался, что испытывал сексуальное удовлетворение, когда душил женщин. Ранее он испытывал оргазм, зажимая им шеи, но не убивая, но в случае с двумя жертвами убийств удовлетворение никак не наступало, поэтому он их убил. Он сосал кровь жертв, а часть икроножной мышцы Мотты отрезал, чтобы унести домой и зажарить, однако спрятал под стогом, чтобы мать ничего не узнала. Верцени утверждал, что в возрасте двенадцати лет понял, что получает сексуальное удовлетворение, сворачивая шеи цыплятам. За четыре года до убийств он пытался задушить трех других женщин, включая его бывшую кормилицу, когда та спала.
В 1870-х внешность преступника стали связывать с его характером, поэтому внешнему облику Верцени уделялось большое внимание. (Далее в этой книге мы еще поговорим о том, как сто лет спустя психолог Джоэль Норрис отмечал часто встречающиеся физические отклонения у серийных убийц, которых наблюдал). В акте медицинского осмотра Верцени говорилось:
Размер черепа больше среднего, с выраженной асимметрией. Правая лобная кость у`же и ниже, чем левая, правый лобный выступ менее развит, правое ухо меньше левого (на 1 см в длину и на 3 см в ширину); дефекты обоих ушей на внутренней половине раковины; правая височная артерия набухшая. Очевидно, у Верцени плохая наследственность – двое его дядьев кретины, третий микроцефал, безволосый, одно яичко отсутствует, а второе плохо развито…
Семья Верцени – фанатики с низким интеллектуальным уровнем. Сам он среднего развития, неплохо умеет себя защищать, пытается подтвердить свое
Описание первого известного убийцы на сексуальной почве вполне типично и для современных. Верцени не особенно развит интеллектуально, но признаков психического заболевания у него нет; «характер необычный», «предпочитает находиться в одиночестве». В 1872 году Винченцо Верцени приговорили к пожизненному заключению.
В тот же год в Винувилле, Франция, некий Юсебиус Пьеданьель сдался властям, признавшись в убийстве семи человек. Он объяснил, что испытывает особую тягу к крови и получает оргазм от ее вида и запаха. Все его жертвы были изувечены. По данным отчета, представленного в суде, Юсебиус происходил из «очень уважаемой семьи» и получил отличное образование. Дом его располагался через улицу от мясной лавки; как сказал подсудимый, «запах свежей крови и вид мяса, этих окровавленных отрубов, чаровали меня настолько, что я завидовал помощнику мясника, который стоял над разделочной колодой с закатанными рукавами, весь в крови». Несмотря на возражения родителей, Юсебиус устроился к мяснику на работу – тоже помощником. Он был в полном восторге от возможности целыми днями рубить туши животных. Однако отец вскоре забрал его оттуда и отдал в ученики к нотариусу. Это повергло Юсебиуса в глубокую депрессию, и он начал убивать людей; его первой жертвой стала пятнадцатилетняя девочка, которую он зарезал ножом и расчленил. Он убил еще шестерых человек – последним оказался мясник, у которого Юсебиус работал. Дальше преступник сдался.
Поделиться книгой: