Помоги проекту - поделись книгой:
Но ничего у него не вышло. В ответ на его телеграмму Сталин выслал свою, с одним только словом: «Приезжай». В переписку включились Бухарин и Рыков, совместно со Сталиным 9 августа приславшие Микояну ещё одно письмо с требованием выехать в Москву и приступить к работе на новом месте.
В августе Микоян, получив очередной свежий номер газеты «Правда», прочитал официальную публикацию о своём назначении на пост народного комиссара внешней и внутренней торговли СССР. Но даже и тогда Микоян надеялся, что сумеет убедить Политбюро в ошибке и добьётся отмены решения о своём назначении.
Всё же в середине августа он приехал в Москву и вступил в новую должность, став самым молодым (30 лет) народным комиссаром Союза по нынешней терминологии — министром. При этом он ещё и был самым молодым членом ЦК.
В своей книге он детально описал, как пришёл в здание наркомата, в Москве на улице Варварка, в кабинет Каменева, и лично принял от него дела.
С тех пор Каменев неуклонно катился только вниз. С поста Наркомторга он был переведён на дипломатическую работу, уехал полпредом в Италию. Был исключён из партии, потом восстановлен, вновь исключён, в 1935-м по делу «Московского центра» получил 5 лет лагерей, а по делу «Кремлевской библиотеки и комендатуры Кремля» — еще 10. В 1936 году на 1-м Московском процессе — по делу «Антисоветского троцкистско-зиновьевского центра» — осуждён к высшей мере наказания и на следующий день расстрелян.
Никаких личных отношений у Микояна с Каменевым не было и быть не могло. Во второй половине 1926 года Микоян был новичком в Москве и только осваивался.
На место Микояна в Северокавказский крайком был назначен Орджоникидзе. Он, как и Микоян, был страшно недоволен переводом, посчитав его понижением, писал Сталину резкие письма, но в конце концов и он так же оказался в Москве, осенью того же года стал председателем Центральной контрольной комиссии ВКП(б), наркомом рабоче-крестьянской инспекции СССР и заместителем председателя СНК СССР и СТО СССР.
1926 год: Народный комиссар внешней и внутренней торговли
1
Нужна валюта
Вторая половина 1920-х — чрезвычайно важные для страны годы. Они подробно описаны и в исторической литературе, и в художественной. Преодолены последствия страшного голода. Ещё нет никаких репрессий, нет ГУЛАГа, нет культа личности. Взят лишь общий курс на индустриализацию, но пока никто не понимал, что эта самая индустриализация будет проведена за счёт населения. То было относительно мирное время. НЭП оживил страну. Быстро сформировался новый класс «совслужащих», чиновников всех рангов и уровней, работавших на новую власть.
Индустриализация требовала закупок иностранного промышленного оборудования, надо было оплачивать труд иностранных специалистов. Государству была нужна валюта. Конечно, Микоян не сам её добывал. Все важнейшие вопросы внешней торговли согласовывались и лично со Сталиным, и с членами Политбюро, и на заседаниях СНК.
Есть множество самых разных свидетельств очевидцев и участников событий, и выводов, сделанных историками, все они одинаковы: основные проблемы торговли, особенно внешней, и снабжения продовольствием, в те годы решались самим Сталиным и узким кругом членов Политбюро, прежде всего Томским и Рыковым. Позже оба они будут объявлены «правыми уклонистами», то есть сторонниками элементов частной инициативы в экономике.
Советская Россия могла экспортировать только товары сырьевого сегмента. В 1927–1928 годах главной статьёй экспорта была пушнина — более 17 процентов, на втором месте — нефть (более 15 процентов), на третьем — древесина (более 12 процентов). Зерно даже не вошло в тройку — всего 5,5 процента от общего объёма. А Сталин очень хотел зарабатывать на продаже зерна.
Вместе с тем его ставка на Микояна оказалась правильной. Микоян, например, сумел резко нарастить второстепенный экспорт. Россия стала продавать больше лаврового листа, табака, орехов, минеральной воды.
Но экспорт сельскохозяйственной продукции нельзя было планировать, поскольку он прямо зависит от климата: в урожайный год продукции больше, в неурожайный — меньше. Правительство могло сколько угодно расчерчивать пятилетние планы, предполагать рост, наращивание темпов, но приказать солнцу светить чаще и ярче было невозможно.
Уже следующий, 1927 год выдался неурожайным, план по хлебозаготовкам не был выполнен. Зимой 1928 года недовольный Сталин отправил всех членов Политбюро по стране, исправлять ситуацию. Микоян поехал туда, где раньше работал — на Северный Кавказ. Сам Сталин отправился в Сибирь.
В качестве меры по исправлению положения предлагали в том числе повысить закупочные цены на зерно. Сталин высказался решительно против. Святослав Рыбас в своей биографии Сталина цитирует его письмо Микояну от 26 сентября 1928 года: «Многие думали, что снятие чрезвычайных мер и поднятие цен на хлеб — есть основа устранения затруднений. Пустые надежды пустых либералов из большевиков!»
Эту позицию Сталина объяснить логикой невозможно. Закупочные цены на хлеб в Советской России не менялись с 1926 по 1953 год, вплоть до смерти Сталина. Тех, кто активно выступал за материальную заинтересованность крестьянина обвиняли в правом уклоне, резко критиковали, а затем и уничтожали.
Продажа зерна за валюту превратилась для Сталина в идею фикс. Вероятно, он полагал, что это наиболее простой способ увеличить доходы казны, а чтобы получить больше зерна, надо просто хорошенько потрясти крестьянина.
К лету 1928 года в стране повсеместно появились хлебные карточки разных видов, причём они водились по инициативе снизу.
Люди стояли в очередях за хлебом по пять часов.
Однако Сталина это не останавливало. В ноябре 1928 года на очередном Пленуме ЦК ВКП(б) он поставил задачу догнать и перегнать передовые капиталистические страны в промышленном развитии. Пленум одобрил увеличение капиталовложений в промышленность сразу на 25 процентов.
Именно в эти годы начинает формироваться сталинская модель управления экономикой. Её основы: 1) составление планов, плохо или совсем не учитывающих реальной ситуации; 2) обязательное соблюдение принципа непрерывного роста, ускорения, интенсификации; 3) полное пренебрежение к последствиям, возникающим в результате выполнения предыдущих двух пунктов. Наконец, 4) безжалостная расправа со всеми, кто выступает против.
А последствия — обнищание народа, падение производительности труда, рост преступности, недоверие к власти. Чтобы держать людей в повиновении, требовалось непрерывно укреплять карательные органы. А каждый сотрудник ОГПУ тоже должен что-то есть.
В феврале 1929 года карточная система была официально введена на всей территории страны.
2
1928 год: продажа коллекций Эрмитажа
Здесь на сцене вновь появляется уже известный нам Георгий Пятаков, троцкист, бывший заместитель Дзержинского, косвенно виновный в его смерти. Пятаков был отправлен торговым представителем в Париж и там свёл знакомство с бизнесменом армянского происхождения, нефтяным магнатом Галустом Гульбенкяном. Пятаков предложил ему покупать у СССР нефть и создать для этой цели совместное предприятие. Дело выгорело: Гульбенкян получил монополию на покупку советской нефти. Затем Пятаков выяснил, что Гульбенкян — знаток старинной живописи и собирает её, и за редкие полотна готов щедро платить. У Пятакова возникла идея продать Гульбенкяну часть полотен из советских музейных коллекций — в первую очередь из Эрмитажа. Нефтяной магнат очень заинтересовался и даже составил список картин, которые он желал бы купить в первую очередь.
Пятаков 11 августа 1928 года написал соответствующее письмо Микояну, но тот засомневался в идее и решил просто не отвечать на предложение. Лично Гульбенкяна он не знал, вся работа по реализации нефти велась через Пятакова. Текст письма Пятакова, кстати, сохранился. «Я ему [Гульбенкяну], — пишет Пятаков, — всё время отвечаю, что если нарком согласится, то только в виде величайшего одолжения Вам».
Не получив ответа, упорный Пятаков написал второе письмо, на этот раз члену Политбюро ЦК Михаилу Томскому. Тот перенаправил послание Микояну — но и на этот раз нарком промолчал. Обращает на себя внимание приказной стиль записки Томского: «Микоян! Немедленно спишись с Пятаковым о предложении Гульбенкяна купить у нас картины, может быть, можно узнать, что именно он хочет?» Одна только эта записка Томского даёт полное представление о степени участия Микояна в распродаже коллекций Эрмитажа: он выполнял прямые приказы руководства партии.
Не получив ответа из Наркомторга, Томский обратился напрямую к Сталину. В районе 14 августа Сталин вызвал к себе Микояна и дипломата Аркадия Розенгольца. Как пошёл разговор — неизвестно. Но Сталин действовал быстро: уже 16 августа решением Политбюро была создана «комиссия для обеспечения срочного выделения для экспорта картин и музейных ценностей на сумму 30 млн рублей». Председателем комиссии стал Михаил Томский. Контакты с Гульбенкяном осуществлял Пятаков. Микоян также вошёл в комиссию, должность обязывала. Но Пятаков получил распоряжение по всей текущей работе отчитываться напрямую перед Политбюро, то есть через голову наркомторга.
Резко протестовали против продажи картин директор Эрмитажа Герман Лазарис и народный комиссар просвещения РСФСР Анатолий Луначарский, но их жалобы не имели никакого смысла — всё было решено на уровне Политбюро, фактически лично Сталиным.
Выручка от продажи первых партий живописных полотен оказалась гораздо меньше, чем ожидалось, Пятаков стал искать других покупателей и нашёл американского миллионера и страстного коллекционера предметов искусства Эндрю Меллона. Гульбенкяну это не понравилось, он решил прекратить сотрудничество с Пятаковым и направил ему письмо: «Торгуйте чем хотите, но только не тем, что находится в музейных экспозициях. Продажа того, что составляет национальное достояние, даёт основания для серьёзного диагноза». Пятакова это письмо не смутило, он продолжал бизнес с Меллоном, но дела по-прежнему шли неважно.
Наконец в ноябре 1930 года наркомат Микояна был разделён на два ведомства: Народный комиссариат снабжения СССР (Наркомснаб) и Народный комиссариат внешней торговли (Наркомвнешторг) СССР. Наркомснаб возглавил Микоян, Наркомвнешторг — Розенгольц, который с этого момента визировал, по согласованию со Сталиным, разрешения на вывоз музейных ценностей.
Продажу прекратили только в 1934 году. По подсчётам историка Юрия Жукова, автора книги «Операция „Эрмитаж“», всего от продажи полотен за пять лет советское правительство выручило 25 миллионов золотых рублей, или 12,5 миллиона долларов. Цифра мизерная: ежегодный внешнеторговый оборот страны составлял примерно 1,5–1,7 миллиарда рублей (в 1927–1928 году — 1 миллиард 719 миллионов). Выходит, что в год казна получала от продажи бесценных живописных полотен менее 1 процента от общего оборота.
Эпизод с продажей картин Эрмитажа историки оценивают негативно, как позорный и варварский. Но здесь лучше будет оценить тот же эпизод как типичный, характерный, демонстрирующий специфику государственного управления Советской Россией. В стране действовала партийная диктатура. Все решения принимались на Олимпе: в Политбюро ЦК ВКП(б). Этот же орган брал на себя всю полноту ответственности за свои решения. Народные комиссары — министры — одновременно занимали высшие посты в партийной иерархии. И самое главное: основным ресурсом, за счёт которого происходило развитие страны, считалось её сельское население — 120 миллионов крестьян. Сами крестьяне никак не участвовали в государственном управлении, их никто ни о чём не спрашивал. Общественной дискуссии не существовало. Дискуссии были возможны только внутри высших органов партийной власти — ЦК и Политбюро — но и там эта традиция, заложенная Лениным, к 1928 году уже сходила на нет; постепенно устанавливалась единоличная власть генерального секретаря ЦК товарища Сталина. Ему ещё можно было возражать, но уже нельзя было критиковать.
Пренебрежение судьбами крестьян считалось нормой, общепринятой государственной практикой, установленной на самом верху. Крестьянам не нужны были полотна Эрмитажа. Большинство крестьян даже не подозревало об их существовании. Крестьяне были озабочены только тем, чтобы выжить. В этом униженном состоянии они просуществуют вплоть до последних лет существования СССР.
3
Быт и семейные хлопоты
Переехав в Москву, Микоян несколько недель жил в гостинице, пока наконец ему не выделили квартиру в Кремле: четыре комнаты. В том же здании находилась столовая Совнаркома, оттуда приносили готовые обеды и ужины, это стоило 20 рублей в месяц.
Потом он перевёз из Ростова жену и детей.
В соседней квартире жил Вячеслав Молотов и его жена Полина Жемчужина.
Что чувствовал он в те дни? Старшие товарищи по партии буквально силой затащили его на самый верх и поставили на один из самых трудных участков работы. За считанные годы он превратился из рядового большевика в одного из руководителей огромной страны. 33-летний мужчина, ещё вчера бегавший с «Кольтом» в руке по пыльным улицам Баку, дышавший гнилыми тюремными испарениями, вдруг за неполные восемь лет взмыл в политическое поднебесье. Очевидец и непосредственный участник самых невероятных событий, армянский мальчишка из горной деревни — собеседник Ленина, на «ты» со Сталиным, друг Орджоникидзе, накоротке с Рыковым, Дзержинским, Бухариным. Оглушительный, фантастический взлёт, второго такого история Советской России не знает. Даже вундеркинд Маленков не взлетал так мощно.
Да, Микоян держался осторожно, но и уверенно.
Став наркомом внешней и внутренней торговли, собрал подчинённых на совещание. Из зала кто-то выкрикнул: как мы можем вам подчиняться, вы же совсем молодой человек!
Микоян ответил:
— На Кавказе, где я вырос, младшие молчат в присутствии старших. Пока тебе не исполнилось хотя бы 40 лет — ты вообще не подаёшь голоса. Вы что, предлагаете распространить этот кавказский обычай на деятельность нашего комиссариата?
Собравшиеся расхохотались.
Так он и двигался, шаг за шагом, где шуткой, где компромиссом, а где и резким нажимом. Память о револьвере за поясом его никогда не покидала. Он был очень горячий, никто не рисковал схватиться с ним всерьёз. За спиной — две войны и пять тюрем. Огромный кругозор: и с персами имел дело, и с турками, и с азербайджанцами, и с грузинами, и с нижегородцами, и с казаками, и с чеченцами. Страх был ему неведом. Боялся только за семью, но это началось потом, во второй половине 1930-х.
Первого сентября 1927 года в Москве, в роддоме им. Г. Л. Грауэрмана, на свет появляется четвёртый сын, Вано (Иван), получивший имя в честь бакинского комиссара Ивана Корганова.
ЦК вошёл в положение многодетного отца: в 1927 году наркому Микояну предоставляют, кроме квартиры в Кремле, ещё и большую благоустроенную дачу в ближнем Подмосковье, в бывшем поместье нефтепромышленника Зубалова.
Поместье было огромным, и всё по периметру обнесено высокой кирпичной стеной. Это было удобно с точки зрения безопасности. Там же, внутри периметра, примерно в километре от дачи Микояна, поселился и Сталин — а он занял дом сына Зубалова. Официально дача Сталина именовалась Горки-4, Микоянов — Горки-2. В посёлок вошли три больших двухэтажных кирпичных дома, два жилых и технический корпуса и ещё отдельное здание кухни, где была столовая для обслуги и шофёров.
Микояны жили в своём доме не одни: часть комнат заняли польские коммунисты Юзеф Уншлихт и Адольф Варский. В том же доме жил заместитель наркома обороны Ян Гамарник. На втором этаже комнату занимала вдова Степана Шаумяна Екатерина.
Соседний дом занял нарком обороны СССР Клим Ворошилов, затем он переехал в другое место. С ним жил его приёмный сын Пётр.
В техническом корпусе жила семья Сталина: братья его жены Светланы, Фёдор и Павел Аллилуевы, и Александр Сванидзе, брат первой жены Сталина Като Сванидзе. В этом же доме жили заместитель наркома иностранных дел СССР Лев Карахан и вдова Дзержинского Софья Сигизмундовна. Про Карахана Микоян пишет: «Хороший, компанейский парень».
На свою дачу (Горки-4) сам Сталин только наезжал, но часто. Летом там жили его дети, Василий и Светлана, и сестра жены Анна Сергеевна, а также приёмный сын Артём Сергеев, сын погибшего в железнодорожной катастрофе известного большевика Артёма (Фёдора Сергеева).
После смерти Михаила Фрунзе в 1925-м его дети, Тимур и Татьяна, воспитывались в семье Ворошилова, назначенного их опекуном.
С Ворошиловым Микоян познакомился ещё в Ростове — тот командовал Северо-Кавказским военным округом. Друзьями они не стали, но отношения были товарищеские; в своей книге Микоян отзывается о нём положительно.
Именно Ворошилов (а вовсе не Микоян) станет главным политическим долгожителем Советского Союза: член Политбюро (позже — Президиума ЦК) с 1926 по 1960-й — более 34 лет, и член ЦК с 1921 вплоть до смерти в 1969 году — 48 лет. Хрущёв, правда, изгнал его из ЦК в 1961 году, но Брежнев вернул в 1966-м. В отличие от Микояна, политическая карьера Ворошилова состояла из взлётов и падений, но всё же судьбы их имеют сходство: оба работали со Сталиным, входили в «ближний круг», а после смерти оба превратились в «равновесные» фигуры, олицетворяющие незыблемость генерального курса партии.
Практически во всех семьях обитателей поместья Зубалова были дети, примерно одного возраста: они постепенно составили одну большую компанию: Вася Сталин, Артём Сергеев, Тимур Фрунзе, двое старших Микоянов — Степан и Володя. Позже к этой дружной банде присоединись другие дети и подростки.
Постепенно Микояны сблизились и с Молотовыми. Даже отдыхали в одно и то же время в одном и том же крымском санатории Мухалатка (сейчас это посёлок Оливы).
Никогда не забывал Микоян и сыновей Шаумяна, Льва и Сурена. Сурен, правда, жил в Орле и там руководил бронетанковой школой. Лев же выбрал науку и остался в Москве.
Переехав в Кремль, Микоян немедленно предложил одну из комнат своему брату Артёму, но тот наотрез отказался, объявив, что ему дали койку в рабочем общежитии завода «Динамо». На самом деле Артём обманул старшего брата, он снимал угол за свои деньги. Артём мало походил на своего энергичного брата, он был интровертом, погружённым в себя, упорно строил собственную судьбу.
Главной опорой Микояна в первые годы жизни в Москве стал Серго Орджоникидзе, всеобщий любимец, обаятельный, «гений общения», доверенный человек Сталина, а потом и его правая рука, нарком тяжёлого машиностроения.
Так постепенно Микоян обжился на Олимпе. Ашхен держалась очень скромно, но была в близких отношениях с Надеждой Аллилуевой и Полиной Жемчужиной. Общалась она и со Сталиным, уважала его и доверяла.
В Москве поселился и ещё один герой нашей истории, возможно, самый загадочный: брат Ашхен — Гай (Гайк) Туманян, будущий разведчик-нелегал. Дела у него сначала шли неважно: в письме к своей жене от 7 сентября 1926 года Микоян сообщает: «Гайка не приняли в Военную академию, из-за слабой груди, и не допустили в экзаменам». Впрочем, Гай Туманян, как и Артём Микоян, жил самостоятельной жизнью.
Понятно, что все перечисленные здесь мужчины — и сам Сталин, и Микоян, и Ворошилов, и Молотов, — приезжали в свои семьи только ночевать, и то не каждый день. Все работали с утра до ночи.
4
Грядут перемены
К 1930 году грандиозные реформы дали свои первые плоды. Правда, они были горьки на вкус.
Сотни огромных строек закипели по всей стране.
Деревня стремительно нищала. Но до деревни Сталину было мало дела. Миллионные массы — в основном, конечно, молодёжь — устремились в города. Спрос на рабочую силу вырос в сотни раз. На всех вокзалах во всех крупных городах дежурили специальные агенты: они высматривали в толпе приехавших молодых людей, тут же предлагали им работу, койку в общежитии и талоны на питание. Тех, кто соглашался, сразу же вели в общежитие и устраивали. За питание вычитали из зарплаты. Всё равно деньги некуда было тратить, если только на алкоголь.
Сухой закон в России был введён ещё царским правительством после начала Первой мировой войны в июле 1914-го, но в Советской России его начали постепенно отменять с 1921-го и закончили в августе 1925-го, когда были возобновлены производство и торговля водкой. Цель была известна: надо пополнять бюджет, зарабатывать деньги на пьянстве.
Нужны были кардинальные изменения в распределении продовольствия. Сталин понял, что Микояна нужно, во-первых, немного разгрузить, а во-вторых, поставить на более важный участок работы. Разделив 22 ноября 1930 года микояновский наркомат пополам, Сталин взял в основном на себя внешнюю торговлю. Новый наркомвнешторг Розенгольц был очень дельным специалистом, но никаких инициатив (в отличие от Микояна) не проявлял, а сосредоточился на том, чтобы аккуратно выполнять приказы Политбюро. Розенгольца Сталин потом на всякий случай расстрелял, в 1938 году.
Микоян же, наоборот, всё время выдвигал новые идеи.
Одна из таких идей, внешне простая, заключалась в следующем. Увеличить количество продовольствия невозможно: деревня с каждым годом производит его всё меньше и переломить эту тенденцию не получается. Но зато можно оптимизировать распределение продовольствия в городах, там, где сосредоточены промышленные и строительные рабочие, а также чиновники и администраторы. Наведение порядка в этом вопросе могло дать экономию продовольствия, а сэкономить — значит заработать. Согласно этой идее, продовольствие, произведённое сельским хозяйством, в первую очередь следовало направлять не в магазины и лавки, для продажи в розницу, а на предприятия общественного питания, то есть в столовые.
Реформа продовольственного снабжения обещала быть очень сложной и трудоёмкой, более того — рискованной.
Параллельно Микоян изыскивал новые источники получения продовольствия, и в 1928 году нашёл один, зато практически неисчерпаемый: дальневосточная промысловая рыба. Сам он пишет, что «это было идеей Сталина». Об участии Микояна в развитии рыбного промысла на Камчатке и в целом на Дальнем Востоке будет рассказано ниже; пока мы зафиксируем эту необычную инициативу, а также то, что именно Сталин дал добро на интенсификацию рыбного промысла Дальнего Востока.
Пятого июня 1929 года Ашхен родила пятого, и последнего ребёнка, снова мальчика. Он получил имя Серго, в честь Орджоникидзе.
Теперь Микоян — мало того, что самый молодой нарком, так ещё и самый многодетный, отец пятерых сыновей. Второй по многодетности — сам товарищ Сталин, отец троих родных детей (от двух жён), да еще воспитывает одного приёмного сына.
Продолжалась, и весьма активно, внутрипартийная борьба, детально описанная биографами Сталина, историками Олегом Хлевнюком, Святославом Рыбасом и Николаем Капченко, — здесь нет смысла пересказывать солидные их труды; скажем только, что под видом борьбы товарищ Сталин фактически осуществлял избиение.
Микоян свидетельствует, что в 1928 году, когда уже был сформирован первый вариант «ближнего круга», вечером Сталин пригласил Микояна, Кирова и Орджоникидзе на ужин на свою дачу, а после ужина все четверо на машине с открытым верхом поехали в Москву. Сталин сидел рядом с шофёром, Микоян, Киров и Серго — на заднем сиденье. Сталин повернулся и сказал: «Вы высоко цените Рыкова, Томского, Бухарина ‹…› вскоре вместо них мы поставим вас, и вы будете лучше работать».
Фраза эта примечательна. Сталин был прирождённым манипулятором и умел программировать своих соратников. «Вы будете лучше работать» — это значило, что удаление старой ленинской гвардии и замена ветеранов на молодых — это не месть лидера, не прихоть его и, конечно, не стремление к единоличной власти, а суровая необходимость, практическая мера. Тех, кто работает хуже, мы убираем и оставляем тех, кто работает лучше. Ничего личного.
Потом эти трое жарко обсуждали сказанное Сталиным. Они уважали ветеранов-ленинцев и были готовы с ними сотрудничать. Но лидер намекнул, что никакого сотрудничества не будет. Ветераны будут вышвырнуты, и позже физически ликвидированы.
Система управления была усложнена, ветераны держались независимо, а хуже того — у каждого были свои сторонники в руководящих органах партии. Наибольшую проблему представлял Троцкий — но ему и досталось больше других.
Сталин первым понял, что для всех будет проще иметь одного непререкаемого лидера, Ленина, исключительного и пребывающего вне критики. Дискуссии вокруг ленинских идей расшатывали едва возведённое здание первого на планете социалистического государства. С точки зрения Сталина, гораздо проще было объявить недавно усопшего Ленина живым богом, его наследие — канонизировать, ленинскую теорию — законсервировать, все споры — прекратить на корню. Ничего лучше для страны придумать было нельзя; по крайней мере, Сталин так решил. Ленин написал десятки томов теоретических работ, там содержались ответы на все вопросы.
Старая гвардия — Троцкий, Бухарин, Рыков, Каменев, Зиновьев, Томский — помнили Ленина неуверенным, слабым, ошибающимся, сомневающимся, но такой Ленин не устраивал Сталина; ему был нужен носитель абсолютной истины. Языческий идол. Оспаривать Ленина — значило смущать неподготовленные умы. Массам, как полагал Сталин, нужен был сверкающий бог, каждое слово которого есть закон.
Сталин первым понял, что ветер переменился. Громогласная внутрипартийная дискуссия должна была быть прекращена, ибо Бог — неоспорим, необсуждаем, он вне критики.
Языческий Бог живёт не сам по себе, его величие и всесилие должны хранить жрецы, и Сталин назначил себя на роль верховного жреца.
В этой простой схеме прочие лидеры партии, воспринимавшие Ленина как равного, как участника дискуссии, как человека, однажды приехавшего из Швейцарии в кургузом пиджачке, подлежали изъятию из политического поля. Должен был существовать только один Бог, и только один великий жрец, толкующий божественные пророчества.
Все дальнейшие действия Сталина, включая репрессии середины и конца 30-х годов, — действия жреца, приносящего кровавую жертву непререкаемому идолу нового Бога.
Каждый расстрелянный был казнён не просто так, но во имя заветов Ленина.
Сталину казалось, что живой Бог, восставая из царства мёртвых, диктует необходимость казней.
Но пока ещё кровавая жатва не начата.
Николай Иванович Ежов — между прочим, ровесник Микояна, 1895 года рождения — пока работает всего лишь инструктором Орграспредотдела ЦК партии, ведающем кадровыми назначениями; потом это станет епархией Маленкова. Ежов познакомится со Сталиным только в ноябре 1930 года.
Тем более пока не знаком с Ежовым и Микоян. Он инстинктивно держится в стороне от ОГПУ. Его работа никак не связана с государственной безопасностью. Микояна всецело поглощают идеи перераспределения продовольствия на научной технологической основе, и Сталин его в этом поддерживает.
Пищевая промышленность
1
Новый голод
В 1932 году в России случилась национальная катастрофа.
Страну накрыл великий голод: второй за время правления большевиков; но, к сожалению, не последний.
Голод спровоцировала засуха и неурожай 1931 года.
Вторая причина — проведённая правительством сплошная коллективизация и компания гонений на зажиточных крестьян — кулаков.
Сплошная коллективизация стала крупнейшей, грандиозной ошибкой Сталина, миной, заложенной под весь фундамент советского социализма.
Поделиться книгой: