Маэстро

Верди вышел из здания, сделал глубокий вдох и осмотрел кишащую людьми улицу. Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько живым.

Отголоски дамской болтовни, плач ворона, шаги прохожих, шарканье метлы дворника, скрип мокрой тряпки о витрину кондитерской, ругань кучера – звуки вновь сплетались в узор странной, но отчетливо слышимой мелодии. Джузеппе закрыл глаза и сделал еще один глубокий вдох, словно хотел вдохнуть эту музыку внутрь себя. Улыбаясь, он неторопливо побрел по улице, каждый звук которой в идеальной синхронности с его шагами добавлял что-то кружившей вокруг мелодии.

В следующую пятницу, как впрочем, и почти в любую пятницу, Бартоломео Мерелли проводил ночь у своей любимой подруги. Обстоятельства в этот раз сложились так, что они вместе выехали из театра, и теперь богато украшенная металлическими арабесками карета везла их к дому синьорины Стреппони. Джузеппина задумчиво смотрела в окно. Мерелли с карандашом в руке просматривал увесистую стопку документов, которая едва помещалась в его пальцах.

– Меня более чем удивила твоя готовность участвовать в «Набукко», – проговорил Мерелли параллельно читая одну из бумаг.

– Абигайль – потрясающая… – начала было Джузеппина, все еще наблюдая за мелькающими вдоль дороги кронами кленов, но Мерелли ее перебил:

– Сложнейшая партия из всех, что я когда-либо видел. Совершенно безжалостно написано.

Джузеппина перевела изумленный взгляд на импресарио.

– Прошу прощения? – она искренне не понимала, что он имеет в виду.

– Чахотка – это не шутки, любимая, – промолвил он, перевернул страницу и продолжил чтение.

– Ты не имел права вызнавать у моего… – вскипела Джузеппина, но Мерелли снова перебил ее, делая пометку на одной из страниц:

– Не переходи черту, моя дорогая, – сказал он настолько дружелюбно, как будто предлагал ей чашечку чая.

Джузеппина сделала глубокий вдох и вдруг ее побледневшее от ярости лицо стало совершенно спокойным.

– Никто не исполнит Абигайль лучше меня, – промолвила она ровным тоном.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил он все еще не удостоив Джузеппину взглядом.

– Я продержусь сезон, а после можно будет взять длительный отпуск, как настаивает доктор Полини. Никаких летних гастролей в этом году. Все будет хорошо.

Мерелли так и не счел нужным оторваться от бумаг.

– Безответственно, душа моя, с какой стороны ни посмотри, – проговорил он все в том же предлагающем чаю тоне, – Интересно было бы знать: жертвуешь ты собой во имя искусства или во имя Верди?

Джузеппина вздернула подбородок, ничего не ответив. Остаток пути они не разговаривали. Он работал с бумагами, она смотрела в окно.

Добравшись до дома, Джузеппина пошла распорядиться насчет ужина, а Мерелли остался в гостиной и сел за рояль. Многие считали его существом бездушным, способным размышлять лишь категориями прибыли даже там, где всецело должно царить чистое искусство. Но Бартоломео искренне любил музыку. Господь не даровал ему способности к сочинительству, но подарил талант ощущать, а главное понимать послания, что неизменно несут с собой мелодии и ритмы, а потому ему с той же легкостью давалась музыкальная импровизация, что и красноречие.

Он задумчиво поставил пальцы на клавиши. День был тяжелый, сегодня каждый второй на пути раздражал его безрассудным упрямством. Джузеппина стала достойным завершением этой череды. В комнате зазвучало одно арпеджио, второе, третье… Пожалуй, сейчас ему хотелось соль бемоль мажор. Тоника, терция, квинта, и он отпустил пальцы в свободное движение. Рояль радовался им, как кот рукам хозяина, мурлыча одухотворенную тихую мелодию, которая, казалось, расслабляет все пространство вокруг. Мерелли улыбнулся. Такие минуты приносили ему больше успокоения, чем добрые десять часов глубокого сна.

Джузеппина вошла в комнату, подошла к нему и обняла за плечи. Мерелли неторопливо взял пару финальных аккордов.

– Как же я люблю, когда ты так играешь, – тихо и нежно проговорила она.

Он откинулся на нее спиной, прижался затылком к груди Джузеппины и взял ее ладонь в свою.

– «Набукко» рушит каноны традиционной оперы, – сказала она как можно более примирительным тоном, – Гениальная идея – это всегда риск. А мы с тобой видели слишком много смелых идей, задушенных неуклюжим исполнением.

– Тебе нужен перерыв вместо того, чтобы давать при первом появлении две октавы от си малой до си второй, и тут же терцет от до третьей! – вспылил Мерелли, а потом вздохнул и пробормотал, – Боже, как он вообще мог до этого додуматься…

– Это невероятно прекрасно, – улыбнулась она.

– Тут трудно возразить! – согласился он.

Джузеппина крепче обняла своего импресарио.

– Мы оба знаем, что моя сценическая жизнь, похоже, подошла к финалу, – проговорила она.

Он резко повернулся, готовый возразить, но Джузеппина положила пальцы на губы Мерелли, останавливая его.

– Ты можешь представить что-то лучше Абигайль для моего последнего акта? —промолвила она.

С непроницаемым лицом Мерелли встал.

– Твое желание для меня закон, дорогая, – не выражающим ни единой эмоции голосом проговорил он и, не утруждая себя никакими дальнейшими объяснениями, направился к двери, – Уже поздно. Не пора ли нам поесть?

Джузеппина в замешательстве от такой внезапной и подозрительной капитуляции послушно последовала за ним.

Одна из причин, по которой Бартоломео Мерелли, раньше менявший любовниц как перчатки, уже пять лет состоял в отношениях со своей очаровательной оперной дивой, была в том, что она прекрасно чувствовала, когда стоит замолчать. Остаток вечера они провели в беседах на отвлеченные темы, а потом мирно уснули.

А вот Темистокле поспать не дали. Около трех часов ночи его поднял с постели громоподобный стук в дверь. Теми зажег свечу, посмотрел на часы, пробормотал ругательство и, на ходу натягивая халат, в тревоге начал спускаться по лестнице. Во входную дверь колотил совершенно окоченевший на зимнем, ночном морозе Джузеппе.

Солера открыл дверь и Верди одним прыжком очутился в коридоре.

– Мы должны добавить еще две партии хора! – с нездоровым возбуждением с порога заявил он вместо приветствия.

– Что? – спросонья пробормотал Темистокле. Если бы он не был таким сонным, то точно поколотил бы своего неугомонного друга.

– Хор должен исполнять доминанту в половине сцен, – все с тем же воодушевлением проговорил Джузеппе, снимая пальто, – Ты только представь! Действие будет развиваться от хора к хору, и наша песнь уже не про царей, а про народ!

– И мы нарушим еще один закон классического оперного порядка, – с угрюмым сарказмом ответил Солера, наблюдая как Верди, не ожидая приглашения, направился к лестнице.

– Соблюдение законов ради соблюдения законов уродует искусство! – с восторгом вскричал Джузеппе, поднимаясь по ступенькам, – Мы сотворим объемный бутон из плоской тени!

– Ты в курсе, который час?! – решил-таки осведомиться Солера, что так и стоял у входной двери, не двинувшись с места.

– Ночь. Я знаю. Прости. Но мы просто обязаны поймать идею за хвост, пока она не угасла вместе с приходом солнечных лучей!

Уже поднявшись на последнюю ступень Джузеппе почувствовал, что Темистокле за ним не идет. Он обернулся и обнаружил, что Солера все еще у входа, и в его многозначительном взгляде читается многое, но только не вдохновение и восторг.

– Ты же и сам понимаешь, что переходишь все границы разумного поведения, не так ли? – хмуро поинтересовался Теми.

Верди вздохнул, пожал плечами и его облик стал больше напоминать вид человека, который пришел с просьбой.

– Понимаю, – искренне ответил маэстро.

Солера хохотнул.

– Я принесу нам что-нибудь выпить, – пробормотал он, поднимаясь по лестнице.

Всю ночь и еще пару недель после друзья работали, создавая первую в мире оперу, в которой безоговорочно главенствовал хор, повествуя не о событиях жизни отдельных героев, а историю скитаний и бедствий порабощенного народа. В перерывах Джузеппе метался по городу, согласовывая с артистами их участие в своей постановке.

А еще через несколько дней на афишах Ла Скала появилось расписание премьер в следующем сезоне. Только вот опера «Набукко» Джузеппе Верди в нем не значилась.

Глава 5

– Я думал, вы дали мне слово! – беспомощно кричал Джузеппе, забыв об учтивости, – Актерский состав полностью согласован в указанный вами срок!

– Помнится, – более чем спокойно ответил Мерелли, сидя за своим столом и покуривая трубку, – моим словом было подумать о том, чтобы объявить вашу оперу в грядущем сезоне. Однако теперь я действительно могу обещать, что вы поставите «Набукко» в Ла Скала через сезон. Осенью.

– Практически год ожидания! – Верди был готов разрыдаться.

– Всего несколько месяцев, маэстро, – проворковал импресарио.

– Я не могу себе их позволить, – опустив голову скорбно пробормотал маэстро.

– Уже анонсированы три премьеры на этот сезон. И я, в свою очередь, не могу позволить себе больше, – с искренним участием ответил Мерелли, – У меня связаны руки, друг мой.

Разговор импресарио с маэстро длился больше часа. Владыка театра все это время был крайне дружески настроен, но остался непреклонен. Домой Джузеппе вернулся разочарованный, униженный и разбитый.

Однако вечером того же дня размеренный и тихий по обыкновению ужин супругов Мерелли был прерван дворецким:

– Прошу прощения, синьор Мерелли. Синьорина Стреппони просит, чтобы вы приняли ее.

Мерелли в изумлении поднял глаза на слугу.

– Она утверждает, что дело невероятной важности, – лишь пожал плечами тот.

Быстрый взгляд на жену, которая смотрела на него более чем красноречиво, и Мерелли молча вышел из комнаты. Когда он зашел в гостиную, его намерение отчитать любовницу за недопустимое поведение вдребезги разбилось о взгляд Джузеппины. Такой ярости в чьих-либо глазах он еще не видел.

О чем они говорили не знает никто, но через два дня афишу сменили, а Джузеппе был вызван в кабинет импресарио для обсуждения условий и сроков подготовки премьеры «Набукко» в текущем сезоне.

– Вы благословлены до крайности преданным ангелом-хранителем, маэстро, – проговорил Мерелли, закуривая трубку, – И лучше уж вам постараться, соответствовать ее ожиданиям.

Итак, репетиции начались. Правда, только к февралю. Мерелли, как казалось Джузеппе, под любыми предлогами откладывал начало работы. Да и зал для репетиций выделили всего на десять часов в неделю, что казалось маэстро катастрофически недостаточным.

К тому же, на этот раз импресарио совершенно не интересовался правками и не предлагал вносить никаких изменений. В какой-то момент Верди даже начал подозревать, не прознал ли великий властитель театра о поцелуе с Джузеппиной. Мысли эти изрядно напугали, но он быстро их отбросил. Если бы Мерелли хоть заподозрил посягательство на свою подругу, репетиций не было бы вообще. Джузеппе успокоился тем, что, скорее всего, импресарио просто не очень верит в новое творение уже обманувшего прежде его надежды композитора, и не хочет отдавать премьере слишком много времени и средств.

Ни Джузеппе, ни Джузеппина ни взглядом, ни словом не позволяли себе проявить какой-либо интерес друг к другу, кроме творческого. Джузеппина с поразительным мастерством избегала любых разговоров с Верди вне репетиций. Она появлялась ровно за пару секунд до начала и исчезала как только работа была закончена. Мысли Джузеппины часто возвращали ее в мгновенье их поцелуя. Однако она твердо решила, что сейчас, когда ее предавало собственное тело, когда над будущим карьеры, а значит, и семьи, навис мрачный, серый туман, отвлекаться на милые страстные порывы, стоящего на пороге славы и признания композитора, было бы верхом безрассудства.

В свою очередь, Джузеппе, у которого за пределами оперы были лишь руины, оказавшись вновь в дорогой сердцу стихии кулис и закулисья, всецело и полностью отдался искусству. Он не отвлекался даже на щекочущее тепло, которое возникало в теле всякий раз, когда его глаза ловили облик Джузеппины. Он вновь чувствовал себя мессией, призванным пробудить волю спящего под гнетом народа. Троянским конем, которому суждено проникнуть в сердца людей и пронзать их стрелами идеи освобождения.

Говорить вслух об этом нельзя было даже намеками, что придавало происходящему еще больше таинственности и благородного авантюризма. В общем, как это часто бывает с мужчинами, романтические настроения послушно уступили место вопросам служения цели.

И все же между Джузеппе и Джузеппиной царило то самое, неподвластное никому напряжение, которое, чем больше стараешься скрыть, тем ярче проявляется. Для Темистокле взаимное притяжение между дивой и композитором было очевидно, и оно немало его беспокоило. Более того, он замечал, как лукаво иногда поглядывают на общение маэстро с солисткой другие участники труппы, а это уже грозило неприятностями.

Однако, шесть недель репетиций, если не считать криков и деспотичных приступов входящего в раж Джузеппе, прошли гладко. Австрийская цензура на удивление просто удовлетворила прошение об одобрении постановки. И вот, 9 марта 1842 года, почтенная публика собиралась в зале Ла Скала, чтобы оценить новое творение Джузеппе Верди, оперу «Набукко».

Галерка, ложи, партер – все расселись по своим местам и затихли. Под весьма сдержанные аплодисменты Джузеппе проследовал в оркестровую яму и занял композиторское кресло.

Маэстро оглядел зал. В центральной ложе восседал Бартоломео Мерелли со своей великолепной, но вновь скучающей супругой. Внимательно и вежливо импресарио слушал тихую речь сидевшей рядом графини Маффеи, на голове которой была очередная диковинная шляпа с шикарным пером, а по правую руку грустил с сонливым выражением лица супруг.

Теснившая друг друга плечами толпа галерки, красующаяся друг перед другом публика балконов и партера. В этом пурпурно-золотом мире ничего не менялось.

Верди поднял голову и посмотрел на ложу третьего этажа. Синьор Антонио радостно поприветствовал его оттуда взмахом руки. Вдруг тоска до боли сжала сердце Джузеппе. Ему показалось, он увидел хрупкий, полупрозрачный образ Маргариты, сидящей рядом с Барецци. Джузеппе встряхнул головой, образ растаял, оставив рядом с тестем лишь пустое кресло.

Маэстро Верди дал знак дирижеру начинать.

Несколько тактов тихого вступления духовых, похожих на армейский горн, созывающий воинов где-то вдали, и по рядам прокатился гром оркестрового тутти. Внимание зрителей мгновенно оказалось в плену сферических созвучий, то оглушавших зал, то исчезавших в тишине. Пришел черед маршевых переборов, казалось звуки отскакивали тревожным стаккато от самих стен. Все громче, все объемнее, все красноречивей. Марш поднимался в крещендо и уходил в романтическую мелодию, а та гармонично перерастала в фортиссимо доминантных трезвучий, которые влюбляли и увлекали за собой.

Когда увертюра отзвучала, и занавес наконец открылся, впуская зрителей в мир основного действа, те уже не смогли удержаться от взрыва аплодисментов. Едва заметно улыбнувшись, Верди переглянулся с Темистокле, сидевшим на первом ряду партера. Друзья прекрасно поняли друг друга – это был предвестник победы, но оба они ждали большего, чем жаркие аплодисменты публики.

Действие на сцене развивалось, медленно, но неумолимо погружая слушавших в те мысли и чувства, которых ждал от них автор. И вот настал черед главной партии хора. Джузеппе в неимоверном напряжении следил за лицами зрителей. Песнь рабов о потерянной родине шестью десятками голосов в сопровождении пяти десятков инструментов оркестра неслась над залом плачем угнетенных, измученных людей.

Как будто в подтверждение тому, что крик о помощи был услышан люди на переполненных рядах верхнего круга начали медленно, один за другим вставать, словно услышав гимн родной страны. Аристократическая публика нижних этажей выказывала куда более сдержанное, но не менее искреннее восхищение.

Верди закрыл глаза. Вот оно. Он сделал это! По телу разливалось будоражащее ощущение триумфа. Солера, перестав обращать какое-либо внимание на происходившее на сцене, оглядывал галерку и ухмылялся, словно Чеширский Кот.

Антонио Барецци был первым, кто стоял из зрителей в ложах. И вот, знатные синьоры и их спутницы тоже начали вставать. Волна людей поднялась и в партере. Бартоломео Мерелли с величайшим удовлетворением оглядывал зал. Его глаза случайно встретились с глазами Верди. Импресарио с улыбкой кивнул в знак поздравлений, маэстро с благодарностью принял их ответным кивком.

Аплодисменты, которые заслужило одно из величайших хоровых произведений всех времен, невозможно было унять в течение десяти минут. Джузеппе от радости был готов пуститься в пляс. Ему показалось, что вот только сейчас, впервые в жизни, он испытывал настоящее, яркое, окрыляющее счастье. Даже в самые прекрасные минуты никогда доселе он подобного не чувствовал.

Выступление продолжалось. Джузеппина в наряде вавилонской принцессы виртуозно исполняла сложнейшую, но прекраснейшую арию Абигайль. Ее голос своим неповторимым бархатом обволакивал каждого в зале, влюбляя в себя и заставляя сопереживать каждой ноте. На этот раз Верди даже не думал закрывать глаза. Воодушевленный успехом, он с неподдельным обожанием наблюдал за выступлением вдохновившей его на шедевр дивы.

Композиторское кресло располагалось в углу оркестровой ямы. Джузеппе, как и страстное выражение его лица, были хорошо видны из центральной ложи. Мерелли напряженно и внимательно следил за маэстро. В глазах импресарио не было никаких признаков ревности, скорее он напоминал человека, который поглощен решением сложной задачи. Гроссмейстера, просчитывающего ходы.

Проявившийся в эти минуты любовный треугольник не ускользнул от взглядов еще двух человек в зале: секретаря Саверио и Антонио Барецци. Оба они были явно обеспокоены происходящим.

Опера подходила к финалу. Последняя сцена, занавес, секунда тишины и… шквал оваций! Публика вновь поднялась с мест и аплодировала стоя. «Вива Верди, вива Верди, вива Верди…» скандировала галерка.

Джузеппе в полном блаженстве поднялся на сцену и вышел на поклон с артистами. Сжав ладонь Джузеппины в своей руке он, прежде чем сделать поклон, радостно обменялся с ней беглым взглядом. Все его внимание сейчас принадлежало публике. Он не успел заметить, что за улыбкой в ее глазах читалась нестерпимая боль.

Успех был грандиозный. Публика насилу отпустила артистов и композитора со сцены. Конечно же, такой триумф требовалось отметить с особой помпезностью. Мерелли распорядился достать из подсобок лучшие закуски и вина. Представители высшего общества Милана были готовы буквально расталкивать друг друга ради того, чтобы лично пожать руку гениальному маэстро.

Когда ажиотаж поздравлений поутих, но празднество все еще было в самом разгаре Джузеппе наконец-то заметил, что Джузеппины нигде нет. Он стоял в компании Темистокле и Барецци и оглядывал зал, когда к ним подошел синьор Мерелли в сопровождении Кларины Маффеи, той самой бессменной соседки четы Мерелли по центральной ложе, которую Солера подозревал в связях с лидером партии сопротивления. Держалась она невероятно властно, с тем лишенным всяческого высокомерия достоинством, которое присуще обычно лишь королевским особам.

– Маэстро, позвольте вам представить – графиня Маффеи, – учтиво произнес Мерелли.

– Синьора Маффеи, – Верди постарался изобразить элегантный поклон.

– Маэстро, вы прямо-таки переродили тонкость и изящество оперного языка! – воскликнула в ответ на приветствие графиня.

– Я буду опустошен, синьора, если доставил вам этим какое-либо недовольство, – не смог отказать себе в кокетстве Джузеппе.

– Напротив, – улыбнулась Кларина, – Я в восторге от храбрости и воинственности вашего тона.

– Библейская история порабощения евреев странным образом похожа на события на нашей родине, вам не кажется? – неожиданно серьезно произнес Верди, глядя графине прямо в глаза.

Солера чуть не подавился вином. Барецци круглыми глазами уставился на Верди. Моментально повисла удивленная тишина. Прямота была непозволительная. В глазах Кларины блеснул хитрый огонек.