Феникс. Начало

Феникс. Начало

Глава 1

Нашим дедам, от которых остались лишь маленькие мутные фотокарточки и скупые строки в свидетельствах о рождении наших родителей посвящается. Вечная память.

Все события, описываемые в данной книге вымышленные, все совпадения случайны, так как все происходит на иной планете и в ином измерении.

Глава первая. Тайная прогулка.

Листая сводку, полученную из оперативного отдела, я обратил внимание, что вчера, ровно в девять часов утра, противник обстрелял наш пост на сопке сто восемнадцать у поселка Намон-Хан, произведя три винтовочных выстрела в сторону нашего секрета. Потерь среди личного состава нет. Ответный огонь не открывался. Этого сообщения я ждал несколько дней. Надо было идти к начальнику отдела, докладывать, что агент вызывает меня на встречу. На следующий день, имея в планшете приказ на проведение командирской регосцинировки на участке, занимаемом сто сорок первым танковым полком шестьдесят первой танковой дивизии, я выехал в сторону границы. В середине ноября тысяча девятьсот сорок второго года обстановка в Монгольской народной республике, да и на всем Советском Дальней Востоке достигла высочайшего напряжения. Немцы начали штурм Сталинградского тракторного завода, до вожделенного берега Волги, им оставалось пройти несколько сотен метров. По информации наших агентов на той стороне границы — маньжур и монголов, японские войска были приведены в высшую степень боевой готовности, дабы перейти границу в десятке мест по всей линии соприкосновения с нами, от Находки до Эрляня на протяжении пяти тысяч километров. В последнюю пару месяцев самураи подчистили тылы, разогнав красных китайских партизан, а может быть те сами ушли в сторону юга, где было гораздо теплей и сытней. С начала Великой Отечественной войны с Дальнего Востока на Запад было переброшено не менее половины личного состава и техники, что давало японским генералам надежду на решительный успех общего наступления, в отличие от событий Хасана и Халхин — Гола. Наше командование нервничало, опасалась спровоцировать японцев которые не скрываясь, тащили к границе тяжелую артиллерию, боеприпасы, рыли новые и новые укрепленные позиции, а банды маньжур и японских диверсантов просачивались в наш ближний тыл, охотясь на одиночные транспортные средства и небольшие группы военнослужащих. Командованием Забайкальского округа, в сентябре сорок первого года переименованного в Забайкальский фронт, было категорически запрещено стрелять в сторону противника, приближаться к линии соприкосновения, но информацию о перемещении сил и средств самураев и их союзника, марионеточного государства Маньчжоу- Го, требовали с разведывательного отдела семнадцатой армии ежедневно. Вечером, на совещании у командира отдельного разведывательного батальона, куда я прибыл со своим предписанием, был намечен маршрут выдвижения к точке рандеву. В качестве прикрытия я попросил десяток красноармейцев из мотоциклетной разведки с ручным пулеметом. Мотоциклистами разведчики только числились — положенные по штату мотоциклы М-72 до нашего округа не доехали, и были заменены мохнатыми монгольскими лошадками. Неожиданно, на выход попросился комсорг танкового полка, который сопровождал меня в штаб батальона и почему то оказался в блиндаже командира разведывательного батальона. Я не возражал — комсорг выглядел парнем бывалым и крепким, лицо его было мне знакомо, значит не первый год в армии. Выехали в два часа ночи, температура опустилась до минус двадцати двух градусов, ветер проникал под полушубки и мохнатые монгольские шапки, в которые мы с «комсомольцем» облачились, что делало нас неотличимыми ни от кавалеристов Монгольской Народной Республики, ни от баргутов и манжур на японской службе. Оставив позади линию обороны батальона, с еле различимыми в темноте, вкопанными в промерзшую землю башенками БТ-7, мы двинулись в неуютную степь. Встречный, порывистый ветер бросал в лицо сухую крупу снега, заставляя постоянно щурить глаза,

Через час мы достигли линии наших передовых постов. Сержант, командующий четырьмя красноармейцами на небольшой сопке, шепотом докладывал обстановку, а я пытался хоть что-то рассмотреть в предрассветном мгле в трофейный «Цейс», снятый с трупа японского офицера в далеком тридцать девятом году. Со слов сержанта выходило, что еще позавчера утром соседнюю сопку занимал взвод японской пехоты. Но, с вчерашнего утра, всякая активность там прекратилась. Не было видно даже дымка из блиндажа, расположенного на обратном скате сопки, а без обогрева жилища даже такие стойкие и дисциплинированные бойцы, как японцы, при такой низкой температуре долго не выдержали бы. Мне очень не нравилось, что самураи, как бы приглашали меня двигаться к месту встречи с агентом, или оставленному там тайнику кратчайшим путем, но иного варианта действий я не видел. Сроки не позволяли ждать, продолжив наблюдения или двигаться в обход. Местом встречи или закладки тайника было заранее оговорено в протяженной балке, тянущейся вглубь японской территории в километре от покинутой японцами сопки. По озвученной для всех сопричастных к моему разведывательному выходу легенде, я, командир батальона сто сорок второго танкового полка, в штате которого я до сих пор числился. Целью разведки являлось проверка балки на предмет установки японцами минно-взрывных и инженерных заграждений, которые бы могли помещать танковому полку выйти в тыл атакующей наши позиции японской пехоте.

Оставив прикрытие на посту, мы с «комсомольцем» медленно выдвинулись в сторону балки. К моему удовольствию я правильно выбрал направление, мы, почти сразу вышли к пологому спуску, пригодному для движения легких танков. Проехав по балке метров пятьсот, я сделал рукой знак, чтобы «комсомолец» оставался на месте. Очевидно, он меня сразу не понял, и когда он попытался двинуться вперед, я сделал зверское лицо и повторил движение рукой. Не хватало еще, чтобы посторонний человек увидел агента или сигнал, указывающий на наличие тайника с заложенным донесением. Агента я знал в лицо, мы встречались пару раз, с того момента, что он был передан на связь со мной. Типичный монгол, с исчерченным глубокими складками лицом, на вид от тридцати до пятидесяти лет. Я думаю, что до внедрения на территории противника он заканчивал ту же разведшколу под Читой, где на краткосрочных, но очень интенсивных курсах учился я. Маленькая монгольская лошадка с мешком на морде и с обмотанными мешковиной копытами двигалась почти бесшумно, комсорг, на такой — же лошади, недвижимой статуей, застыл позади. Когда до очередного поворота балки оставалась метров десять, я услышал, отчетливо прозвучавший в застывшем, промерзшем до хрустальной прозрачности, воздухе, шепот. Кто-то очень тихо прошептал по маньжурски:

— Сколько еще ждать?

Тут же, еле слышно, по маньжурски, но с характерным японским акцентом прозвучал ответ:

— Заткнитесь все.

Я замер. Скорее всего, за поворотом меня ждут в засаде баргуты — маньжурские кавалеристы под командой японского офицера. Значить агент раскрыт и наверняка схвачен и выпотрешен до конца. Я очень сомневаюсь, чтобы кто-нибудь смог бы не ответить на вопросы, настойчиво задаваемые самураями из контрразведки, с их безграничной фантазией в области применения восточных пыток.

Я сунул руку в карман полушубка, где всегда лежал мой последний шанс — граната «Ф-1», убойная и надежная. Если кинуть гранату за поворот, то есть шанс уйти.

— Товарищ капитан, почему вы остановились? — отчетливо и громко прозвучало сзади. Я скосил глаза вбок. «Комсоргу» удалось неслышно приблизится ко мне и, сейчас, он весело скалился мне в лицо: — мне кажется, что вас там ждут, двигайтесь вперед.

Свой аргумент он подкреплял обрезом винтовки, кажется, в девичестве это была японская «арисака», что недвижимо смотрел мне в лицо огромным черным обрезом ствола. Потом предатель улыбаться перестал:

— Давай вперед и без глупостей.

Терять мне было нечего. Сдача в плен японцам капитана из разведывательного отдела штаба армии было не мысленным. Даже если останусь жив после интенсивных допросов, семью — жену, сына и дочь ждет незавидная судьба, поэтому для меня варианта, кроме героической гибели, желательно с подтверждением ее, не существовало. Необученную лошадь на дыбы поднять не удалось, но развернуть ее и прикрыться я смог, что заставило «комсомольца» замешкаться с выстрелом, а может быть ему была дана команда не стрелять в меня. Я привстал на стременах и из всех сил, не глядя, швырнул гранату в сторону засады, а потом потянул «наган» из кобуры. Лицо комсорга приняло плаксивое выражение, и он, вытянув руку с обрезом в мою сторону, выстрелил. Удар бросил меня на заднюю луку седла, я повис на крупе вертящейся, напуганной взрывом гранаты и выстрелом в упор, лошади. Глядя в мечущееся перед глазами черное небо с яркими звездами, уже не имея сил поднять раскинутые в стороны руки, я вспомнил, где я видел этого ловкого и хваткого комсорга. Тридцать девятый год, третья атака за день на изрытые траншеями, курящиеся ядовитым дымом, но еще зло плюющиеся огнем, японские позиции. Половина «Т-26» моей роты чадят жирным дымом впереди. Мой командирский танк, с заметной издалека дугой антенны вокруг башни, за последние четыре часа потерял гусеницу и дважды был пробит японскими противотанковыми снарядами в тонкую броню клепанного корпуса. И вот по рации, среди хрипа помех, я скорее угадываю команду командира полка на новую атаку. Высунувшись из люка, я даю знак флажками «Вперед» но проехав двести метров и выглянув из чуть приоткрытого люка за спину, со злостью вижу, что пехота, поднявшаяся в атаку, пробежав метров сто пятьдесят, залегла, и сейчас либо бодро отползает назад, либо копает индивидуальные ячейки на месте. Судя по всему, командиров в пехотной роте не осталось. Продолжать атаку нельзя. Три моих танка, в предыдущих атаках, вырвавшиеся вперед, теперь, застывшие на японских позициях, дошли до них, но были сожжены, потому что пехота залегла на середине дистанции. Японские пехотинцы, бросающиеся в самоубийственные атаки со всех сторон, кто с шестовой миной, а кто с прижатым к животу зажигательным зарядом, сопротивления от слепых за глухой броней танкистов, почти не встречали.

Я пнул механика-водителя в спину, чтобы он остановил танк, выскочил через люк и побежал, стараясь прикрываться корпусом боевой машины от японских пулеметчиков, в сторону залегшей пехоты. Пробегая мимо активно закапывающихся в песок пехотинцев, я крикнул парочке сообразительных и привставших, чтобы очевидно, сопроводить меня в тыл: «Лежать, готовиться к атаке», а сам припустил быстрее. Самых шустрых, юрко, как ящерицы, ползущих подальше от линии соприкосновения, я догнал метров за двадцать до линии окопов, и со всей силы заорал:

— Замерли все! Командиры, сержанты есть?

Бойцы лежали, казалось, не дыша. Командиров среди лежащих справа и слева от меня людей я не заметил. Парочка бойцов, сейчас уткнувшихся лицом в колючий песок, щеголяли сержантскими треугольниками в петлицах.

— Сержанты, ко мне!

Нет движения, замерли, не шевелятся, только стараются плотнее втиснуться в сухую, пережаренную почву.

— Сержанты, ко мне!

Остроконечная пуля «нагана» взметнула фонтанчик песка у головы одного из сержантов. Намек поняли, пригнувшись, но подошли.

— Подняли людей, и вперед, в атаку.

На отчаянно — дерзкий взгляд одного из сержантов ответил твердым взглядом:

— Не вздумайте мне в спину выстрелить, мои танкисты за мной наблюдают, кто плохое задумал, того просто на траки намотают. Случайно.

С грехом пополам, пинками и угрозой оружием, подняли бойцов, и жидкая цепочка пошла вперед, по дороге впитывая в себя, тех, кто окапывался в поле. Пока шли в сторону стоящих на месте и отчаянно стреляющих в сторону противника танков, я быстро перемещался вдоль цепи, где большинство звеньев были слабыми, стараясь достучаться до каждого:

— Держитесь за танками, наблюдайте вправо и влево. Танк — ваша жизнь. Дойдем до окопов — рывком вперед, выбивайте японцев, не давайте приблизится к танкам. Сгорят танки — никто из нас не уйдет, там все и ляжем. Если опять заляжете, разверну пулемет, всех постреляю.

Когда дошел до линии танков, влез башню, и кое- как, прикрываясь узеньким люком от визжащих пуль, наблюдал, чтобы пехота не отставала, грозя пистолетом и делая страшное лицо.

Высоту мы взяли, а через час на ней появился командир стрелковой роты Ляхов, опиравшийся с одной стороны на винтовку, с другой его поддерживал какой- то младший политрук. Ротный старательно подволакивал ногу. Я вызвал фельдшера, и потребовал оказать помощь командиру пехотной роты. Фельдшер долго осматривал белую ногу ротного, мял ее и вертел, несмотря на стоны пострадавшего, затем встал и доложил:

— Товарищ старший лейтенант, я не знаю, почему хромает товарищ старший лейтенант.

Я посмотрел товарищу ротному в глаза, все понял и просто дал ему в морду. На следующий день меня арестовали по рапорту Ляхова, которого мордобоем я дискредитировал перед личным составом. Через три дня и пары допросов, получая у следователя свои документы, в связи с прекращением уголовного дела, я видел, как из кузова полуторки бойцы комендантского взвода выгружали старшего лейтенанта Ляхова, уже без ремня и личного оружия. А мой сегодняшний убийца был тем младшим политруком, помогавшим ротному Ляхову после якобы полученной им травмы.

Воспоминания мелькнули и пропали из головы, перед глазами мелькнуло черное небо и белые скосы оврага, где-то далеко зашелся лаем «дегтярев пехотный», наверное, мое прикрытие пыталось сделать хоть что-то. А потом моя лошадь понесла, меня стало стаскивать с крупа животного вбок, в голове потемнело, в боку пекло, но боли не было. А затем я умер и свет погас. Я, как пузырек воздуха, повис в бесконечном Ничто. Так я висел невообразимой темноте несколько тысяч лет, меня окружал адский холод и абсолютная тоска. И вдруг, без перехода, как включилась лампочка, я увидел перед глазами что-то темное, несущееся в мою сторону и, инстинктивно, отпрянул назад.

Солнечный свет слепил глаза, что-то липкое стекало со лба и носа, а я, щурясь, попытался рассмотреть окружающий мир. Я почему-то лежал. Судя по соленому привкусу на языке, глаза и рот мне заливала кровь. Молодой батыр (ханец? уйгур? не могу рассмотреть) весело щуря глаза-щелочки, заносил ногу для молодецкого футбольного удара. Только вместо веселого мячика его нога целила мне прямо в окровавленное лиц. Я, как колобок, подкатился к парню вплотную, чудом сумел ухватился за опорную ногу и стал выворачивать ступню. Не ожидавший такой подлости от поверженного уже противника, парень удивленно вскрикнул, запутался в своих ногах и, нелепо взмахнув руками, рухнул на землю с высоты собственного роста. Я перекатился в обратную сторону, подальше от группы парней, одетых в цветастые нижние рубахи с коротким рукавом, без пуговиц, которые весело вопили, еще не осознав, что их боец лежит в метре от меня с разбитым в кровь лицом. Я с трудом кувыркнулся еще дальше, едва не потеряв сознание от накрывшей тошноты, видно в первый раз мне в голову ударили от всей души. Затем я смог встать, подтягивая слабое, безвольное тело, двумя руками хватаясь за стенку, и побежал в сторону от моих противников. С каждым шагом бежать становилось легче, тошнота отступала, сил и скорости придавали азартные крики преследователей, судя по всему, догонявших меня. Я свернул за угол кирпичного сарая, краем глаза заметив силуэт самого шустрого из преследователей, отстававшего от меня, максимум, шагов на пять. Еще двое торопились позади лидера, но сильно отстали. Когда самый быстрый, цепляясь рукой за кирпичную кладку, чтобы быстрее пройти поворот, забежал за угол, там его ждал сюрприз. Я, распластавшись вдоль стены, не дал ему ни мгновения на оценку обстановки, схватил его за нижнюю рубаху, с каким-то цветастым флагом во всю грудь, и, придав ему дополнительное ускорение, развернул его спиной к стене. Мой противник тоже схватил меня за лацканы серого пиджака, в который я был облачен, выражение азарта на его лице сменилось неподдельной радостью, заорал что-то типа «я его держу» на каком-то тюркском языке, и тут я его ударил прямым ударом лба в подбородок. И если мой удар, откинувший его голову назад, ослабленный моим болезненным состоянием, вряд ли заставил его отпустить добычу, то встреча затылка парня с каменной кладкой свое дело сделало. Парень поплыл, его руки ослабли, я вырвался и пнул его прямым в пах, после чего он, зажав руками живот, сполз вниз по стене, а я побежал дальше. Больше меня никто не преследовал, но происходило нечто странное. Во мне как будто кто-то проснулся. Не зависимо от моего сознание, тело целеустремленно направились по какому-то маршруту, рука уверенно достала из внутреннего кармана пиджака платок и стала энергично стирать с лица кровавые сгустки. Через несколько минут, пропетляв по местности, где я, точно, никогда не был, я вошел в парадную огромного дома, напоминающего американские «тучерезы» из газетных фотографий.

Глава 2

Глава вторая. Неожиданный сосед.

Пройдя по короткому коридору, со стенами, отделанных блестящим полированным камнем, я, или не я, подошел к узкому проему, вход в который перегораживала глухая двухстворчатая дверь Тонкая рука нажала на большую блестящую кнопку права, что-то зажужжало, створки дверей разъехались в стороны, и я шагнул в оббитую блестящей жестью маленькую кабинку, в которой я с трудом опознал лифт. Мне посчастливилось, в бытности проездом через Москву, пару раз проехаться в нем в здании одного из наркоматов. Множество кнопок украшали серый, матовый пульт. Самой большим номером было «двадцать четыре». Внизу я с удивлением рассмотрел кнопки с отрицательными значениями «минус один», «Минус два» и «минус три». Палец с неровно остриженным ногтем уверенно ткнулся в кнопку с цифрой «восемнадцать», в середине ее вспыхнула маленькая синяя точка, на экране в верхней части пульта с большой скоростью стали сменятся цифры — лифт легко взлетел вверх, без грохота и рывков троса. Когда кабина закончила свое движение вверх, двери с грохотом разъехались в стороны, мое тело вышло в длинный коридор, окрашенный светло — зеленой краской с множеством одинаковых дверей, покрытых удивительно ровно наложенной краской. Я двинулся к одной из них, с номером «четыреста пятьдесят шесть», открыл ее забавным маленьким ключом со множеством сложных вырезов и пазов. Скинув странные ботинки, похожие на обувь индейцев Северной Америки, по названию мокасины, я сделал всего пару шагов в маленькой квадратной прихожей, где на вешалке висели куртки и плащи необычно ярких расцветок, и шустро шмыгнул в небольшую уборную комнату, защелкнув на щеколду дверь за собой. Мое тело шагнуло к удивительно белому умывальнику, сделанному из массивного куска фарфора, с большим зеркалом над ним. Над зеркалом висела удивительный светильник, освещавший уборную ярким светом десятка маленьких электрических лампочек. Каждый фонарик был раз в пятьдесят меньше размера привычных мне электрических лампочек, но ровного, теплого счета давал примерно столько-же. Из гладкого, без искажений, зеркала меня смотрело отражение худого пацана лет четырнадцати, рост около метра шестидесяти пяти — семидесяти сантиметров, с четко очерченным пятиугольным лицом, волос темно-русый, волосы по бокам коротко выстрижены, на лоб спадает длинная челка, зачесанная вправо. Глаза темно-карие, нос прямой, губы средние, без особенностей. Подбородок с ямочкой, щеки впалые. Под носом густые следы засохшей крови, на левой скуле наливалась синевой большая ссадина. Словесный портрет фигуранта сложился в голове практически мгновенно, и это явно был не я. Одновременно с этим у отражения в зеркале удивленно расширились глаза, и в голове прозвучал вопрос: «Это кто говорит?». Пока я соображал, что мне делать, в дверь уборной постучали и женский голос спросил:

— Саша, это ты? С тобой все в порядке?

Парень в зеркале в панике обернулся и абсолютно незнакомым, ломающимся, подростковым баском ответил:

— Да, мама, у меня все в порядке!

Постояв несколько секунд, женщина под дверью, судя по шагам, отошла, а парень уставился в зеркало, стал оттягивать веки, касаться носа пальцами, предварительно закрыв глаза, в общем, успешно изображал психиатра.

— Ты тоже это заметил? — спросил я, после чего мальчишка подпрыгнул от неожиданности, на мгновенье застыл, а потом вытащил из кармана пиджака отвёртку с яркой текстолитовый ручкой и двумя маленькими лампочками, после чего начал водить жалом инструмента вокруг себя. Зелёная лампочка горела ровным светом, но в паре мест отвертка громко затрещала, свет лампочки сменялся с зеленого на красный. Очевидно, это был не тот результат, на который надеялся паренек. Он размашисто начал водить жалом отвёртки по всем углам уборной, что-то неразборчиво бормоча.

— Что ты ищешь? — снова спросил я с любопытством.

— Тебя, придурок — сердито ответил паренью.

— А! Так ты не там ищешь!

— А где искать?

— В голову себе ткани!

— Да пошел ты! Говори, куда камеру спрятали, пранкеры хреновы! Если сам найду — все в унитазе утоплю.

— Я ничего не понял из того, что ты сказал. Давай ты ответишь на мои вопросы, а то мне кажется, что с ума сошел я.

Пацан снова внимательно вгляделся в свое отражение в зеркале, а потом ткнулся лбом в прохладную поверхность стекла и тихонечко заскулил:

— Мамочка, мамочка, я сошел с ума! Я перезанимался и сошел с ума. Мамочка, что мне делать? Что делать? Теперь только вспомогательная школа? Всю жизнь грузчиком?

Я подождал пару минут, но мальчонка не унимался, а методично запугивал себя безрадостным будущим учебы в какой-то шараге и работе сантехником до конца жизни.

— Ты закончил?

Паренек взвизгнул, по пытался опереться на раковину, но его руки безвольно соскользнули с гладкой поверхности, он неловко шлепнулся костлявым задом на выложенный красивой плиткой прохладный пол, закрыл лицо руками и медленно раскачиваясь, очень тихо завыл.

За дверью вновь раздались торопливые шаги, блестящая позолотой ручка нетерпеливо задергалась:

— Саша, тебе плохо, открой дверь немедленно.

Парень собравшись с силами, почти бесшумно вскочил на ноги и притворно-бодрым голосом ответил:

— Мамочка, у меня все в порядке! Я просто…пою!

Искреннее недоумение женщины за дверью чувствовалось даже сквозь глухую преграду:

— Саша, пожалуйста, не пугай так больше, не пой. У тебя очень тоскливая песня. У меня на кухне чуть сердце не остановилось.

— Ладно, мама, я больше не буду.

Парень снова стал вглядываться в зеркало, потом повернул какой-то тумблер на светильнике, и лампочки загорелись ярче.

Мальчишка долго глядел в самого себя, потом я уловил его мысли — полуразрушенные двухэтажные здания, худые люди в коричневых, засаленных халатах, вид на город с высоты птичьего полета, и мгновенно рванувшая навстречу земля. От мыслей парня я вздрогнул всем, что там у меня оставалось, и снова попутался достучаться до своего соседа:

— Если ты закончил думать о прыжке с крыше, то я все-таки задам свои вопросы…. И прошу, прекращай ныть, как девка. У меня от твоего нытья голова начинает болеть.

— Это моя голова, что хочу, то и делаю. Хочу ныть и буду ныть. А у тебя, наверное, вообще головы нет. Ты, вероятно, опухоль, какая ни будь в моих мозгах. Я про такое читал.

— А, точно, я опухоль. Сейчас разберемся, кто из нас опухоль. Расслабься и ни о чем не думай, просто постарайся полностью расслабится.

Я почти достал пальцем до кончика носа, но в последний момент мой сосед в испуге напряг руку, и она со стуком упала в раковину, так, что мальчишка сильно отбыл косточку на запястье.

Взвыли мы оба.

— Ты что творишь, больно же! Ну что, убедился?

— В чем?

— В том, что я не опухоль.

— Нет.

— То есть, ты допускаешь, что твоей рукой управляет разумная опухоль?

— Да ты пойми, механизм, воздействия метастаз на клетки мозга….

— Ты сейчас с кем разговариваешь? С метастазами?

— ………

— Тебя, когда те гаврики колошматить начали, им потом тоже опухоль наваляла?

— Я им сам навалял, я каратист!

— Кто?

— Каратист, у меня синий пояс.

— Не знаю, кто такой каратист, но подозреваю, когда я их буцкал, ты был в отключке, иначе я бы с ними не справился.

— Да я пять лет карате занимаюсь!

— Что такое карате?

— Ты что с Тикси, что о карате не знаешь? Старинной боевое японское искусство.

— Нет, о таком не слышал. А когда ты на земле лежал, это на боевое искусство не очень походило.

Парень задумался, пытаясь вспомнить тот момент, но вспоминалось все плохо.

— Ты на вопросы отвечать можешь?

— Наверное.

— Сейчас год какой?

— Две тысячи двадцать первый.

— О, как! В коммунизм попал!

— Чего? Куда попал?

— В коммунизм.

Паренек обхватил голову руками и снова закачался, как малахольный:

— Я точно сошел с ума, в коммунизм угодил…