Помоги проекту - поделись книгой:
На «Решид-паше» томились ни в чем не повинные платовцы. Генерал Абрамов, учитывая их настроение и желая сохранить авторитет русского командования, решил отправить платовцев в Болгарию, хотя бы под видом «рабочей партии». «Находящиеся на «Решид-паше» казаки изъявляют желание ехать на работы в Болгарию на объявленных вами и господами Белашевым и Фальчиковым условиях, – писал генерал Абрамов. – Производить новую запись нахожу нежелательным, а производить подбор по политическим или другим соображениям – недопустимым. Полагаю, что для болгарского правительства решительно все равно, кто будет работать на его территории – кубанцы, донцы или терцы».
Французы настаивали на своем и отказывались спустить на берег платовцев, которые уже больше двух недель жили на пароходе. Только 9 июля платовцы были спущены на берег, а «делегаты» набрали новых людей, которые должны были записаться в Союз и которые были отправлены в Болгарию. В этой постоянной обстановке сознательной провокации, в постоянном напряжении жили казаки на острове Лемнос.
Еще раз была объявлена запись в Баку, которая блестяще провалилась; еще много раз были указываемы различные «направления», лишь бы разбить казачью спайку, разрушить их организацию, сделать из них «беженцев». До отправки самого последнего эшелона (в конце августа) периодически развешивались французами объявления, что Болгария и Сербия никого не примут, что казаки обманываются офицерами и т. д. Наконец пришел день отправки. Больше всех ликовали платовцы. «Вот и мы дождались… Не с Фальчиковым едем, а по приказу Главнокомандующего».
Мрачный остров, где французские патрули не разрешали выходить из лагеря, где любой чернокожий мог оскорбить, где весь воздух пропитан был развращающей агитацией, скрывался теперь за морскими далями. И если «страница Галлиполи» закрылась почетно, то целый том лемносских страданий будет всегда вызвать чувство громадного изумления перед твердой волей и искусством тех, кто в этих невероятных условиях сумел вывести казаков сплоченными и верными своему долгу.
Нам остается сказать несколько слов о нашем флоте. В декабре 1920 года решилась его судьба. Слухи о переводе его в Катарро оказались преждевременными. Для покрытия издержек по эвакуации, понесенных Францией, было передано ей для эксплуатации 50 000 тонн торговых судов, а военные суда, под андреевским флагом, отошли в Бизерту.
Мы берем из доклада контр-адмирала Беренса58 об отбытии судов их список. 8 декабря: «Генерал Алексеев», транспорты «Кронштадт» и «Долланд». 10 декабря: «Алмаз» (на буксире «Черномор»), «Капитан Сакен» (на буксире «Гайдамак»), «Жаркий» (на буксире «Голланд»), «Звонкий» (на буксире «Всадник»), «Зоркий» (на буксире «Джигит»), транспорт «Добыча», подводная лодка «Утка», «А. Т. 22», ледокол «Илья Муромец», подводная лодка «Тюлень» и «Буревестник», тральщик «Китобой», посыльное судно «Якут», «Грозный», «Страж», учебное судно «Свобода». 12 декабря: «Беспокойный», «Дерзкий», «Пылкий». 14 декабря: «Генерал Корнилов» и «Константин».
Положение флота с точки зрения международного права было особенно неопределенное. В бухте Аргостоли греческие власти потребовали удаления крейсера «Корнилов» в течение 24 часов; такое же предупреждение получил «Жаркий» в итальянских и английских портах. Только заступничество французов спасало суда, лишенные угля, воды, с изношенными и попорченными машинами, и только твердая воля довела их благополучно до Бизерты.
Тяжелый карантин, с запрещением сообщаться друг с другом, был наложен на прибывшие суда; он вызывался, вероятно, тем, что ждали инструкций. Наконец разрешили сообщение, но люди около двух месяцев не сходили с судов. Для тех, кто бывал в долгих плаваниях, понятно это ощущение водяной тюрьмы, оторванности от мира, полной безысходности, и если войскам надо было много мужества для того, чтобы сохраниться, то поистине много труднее было флоту сохранить единство и спайку в этих условиях.
А между тем в беженцы записалось всего 1100 человек. Сухопутные офицеры и солдаты, бывшие на кораблях, просились не об уходе в беженцы, а только о переводе их к месту стоянки их частей. На судах начались скучные томительные дни, когда все внимание было сосредоточено на «приведение в состояние долговременного хранения», то есть на мелкий ремонт, чтобы спасти суда от окончательного разорения.
Семьи и лица, могущие найти себе труд, были высажены в окрестностях Бизерты; в 5 километрах, в укреплении Эль-Кебир, был размещен Морской корпус. Почти лишенный средств, учебных пособий, он, подобно нашим военным училищам, охранял в юношах веру, бодрость, дисциплину и сознание долга.
Мы не будем перечислять все те лишения, всю ту работу и тяжелую невиданную борьбу, которая велась этими скромными героями; это все – тот же Галлиполи и Лемнос, в разных размерах, формах и проявлениях. Это то же постоянное напряжение, та же мысль о России, но не беженская пассивная мысль, а сконцентрированная в одном фокусе – борьбе за ее освобождение. Это та же борьба за достоинство русского флага, доброго имени и личной чести.
Обстановка была будничная и угрюмая. Да и мир не склонен был к лицезрению подвигов и геройства. Андреевский флаг не развевался больше по портам Европы, и дельцы, заключающие торговые договоры, стали о нем забывать. И кажется, забыли совсем. Но в это время маленький «Лукулл» был потоплен на берегу Босфора. Незаметный и неизвестный мичман Сапунов59 остался на вахте и погиб на своем посту, погиб сознательно, во славу русского флага. Погиб так, как погибали моряки в самые блестящие периоды истории русского флота. Белый андреевский флаг вновь показался над миром в его неизменной и неиспорченной белизне.
Минул год с того времени, как Русская армия покинула Галлиполи. С переходом в славянские земли, казалось, мертвая петля перестала давить за горло; легче стало дышать. И в Сербии, и в Болгарии русские войска при своем приходе встретили радушный прием. Но испытания не кончились. Напротив, настало самое тяжелое время. В июне 1922 года собралась конференция в Генуе. За одним столом с главами великих держав уселась шайка предателей русского народа.
Ллойд Джордж, премьер Англии, устраивал банкеты для темной воровской компании, которую он же цинично приравнял к людоедам. Король Италии приветствовал злодеев, запятнанных убийством Государя и всей Царской Семьи. Кардинал римско-католической церкви договаривался с осквернителями христианских храмов, хулителями Христа, убийцами священников, епископов, митрополита Вениамина и мучителями патриарха Тихона. То, что покрыло бы несмываемым пятном доброе имя каждого человека, открыто совершалось на арене истории первыми министрами великих демократий, равно как королями, кардиналами и римским первосвященником.
Россию выволокли для продажи на международное торжище. На крови мучеников православия подготовлялось торжество папского престола. А для русских в их изгнании оставалась вся горечь сознания, что Россия первая начала мировую войну, с тем чтобы испить чашу унижения до дна.
Несмотря на всю ловкость рук Ллойд Джорджа, Генуэзская конференция тем не менее оборвалась. Вирт и Ратенау в Раппало успели предупредить Ллойд Джорджа и заключили договор с большевиками. Престиж большевизма, однако, не был поколеблен. Большевики все еще продолжали играть свою роль. Великие державы искали с ними соглашения. Мистификация продолжалась.
Несмотря на ужасы голода, в который большевизм вверг русский народ, на гибель промышленности, на полную хозяйственную разруху, на нищету и бедствия рабочего класса, на вымирание населения, несмотря на НЭП, отказ от коммунизма самих коммунистов, несмотря на наглые хищения коммунистических верхов, несмотря на болезнь Ленина, этого кумира, оказавшегося помешанным, обман большевизма все еще не был разоблачен. Гипноз, в котором находилась Европа, не прошел. Международная шайка воров, убийц и грабителей все еще рисовалась как сила мирового пролетариата, которому принадлежит будущее. Верхние классы находились в состоянии трепета перед нашествием новых гуннов в сознании своего бессилия перед грозной и неминуемой катастрофой.
Большевики были в союзе с Ангорой, а в Раппало они заключили договор с Германией. Во всех странах, в партиях социалистических и в рабочих организациях они имели своих сторонников, а в коммунистических группах – прямых агентов III Интернационала, руководимых директивами из красной Москвы. Везде укреплялся скрытый заговор, который слабые правительства не решались подавить. Русские оказались повсюду гонимыми, и, напротив, торжествовали те, кто их предавал и переходил на сторону победителей.
Даже в Сербии, где русским жилось лучше, чем где бы то ни было, проявлялись течения, прикрывавшиеся демократизмом, враждебные к русской эмиграции и склонные признавать в Совдепии подлинную демократическую Россию. Только благодаря неизменно дружественному отношению к русским правительства Королевства С.Х.С., эти течения не взяли верх и при всей тягости своего положения русские не оказались лишенными последней поддержки. В Болгарии же разыгралась совсем другая картина. Стамболийский, грубый и невежественный демагог, всегда готовый предать тех, кого он считал слабыми, сговорился с большевиками в Генуе, открыл им двери в Болгарию и принял свои меры, чтобы разделаться с теми русскими военными контингентами, которых он по договору обязался содержать в Болгарии. Действуя с вероломством балканского политика, он запутал русские военные власти с блоком враждебных ему политических партий. Отыскались предатели; были сфабрикованы подложные документы; изменнически были арестованы русские генералы и один за другим высланы из Болгарии. Русские капиталы, присланные на содержание русских войск, были захвачены. На русских, доверившихся болгарскому правительству, поднялось настоящее гонение. В Софии водворились большевики. Корешков, укравший суммы из Красного Креста, матрос Чайкин, прославленный своей резней офицеров, жандармский генерал Комиссаров, прогнанный за вымогательство и провокацию еще при старом режиме, профессор Эрвин Гримм60, один из руководителей Освага при генерале Деникине, – вся эта компания ревностных слуг коммунизма всемерно помогала правительству Стамболийского в преследовании русских, а рядом с ними пристроились и эсеры Агеев, Аебедев и другие, узревшие в новой Болгарии Стамболийского их собственный эсеровский идеал крестьянского царства.
Тяжела жизнь русского беженца на чужбине. Он торгует на базаре в мелочной лавочке, служит шофером у иностранцев, наборщиком в типографии, конюхом в богатых домах, он состоит на державной службе, мелким почтовым чиновником, железнодорожным служащим, занимается поденной работой в канцеляриях. Он живет в подвальных помещениях, в сараях, в лачужках на окраине города. Его семья ютится в одной комнате по три, по четыре человека. Он несет тяжелый труд. Его дневной заработок 20–30 динаров, то есть 40–60 копеек. Войдите в приемную Державной Комиссии – все это жены, вдовы, родные, дети русских военных. Они пришли просить пособия в 200–300 динаров. Какая это жизнь? Заслуженный генерал сапожным, столярным или другим ремеслом и торговлей зарабатывает свое скудное дневное пропитание. Семья считает себя счастливой, если получает тысячу динар в месяц, то есть 20–25 царских рублей. Вот тот уровень нищеты, на котором находятся русские.
Но тяжелее всего – это не бедность, а полная неуверенность в завтрашнем дне. А вдруг изменится отношение к русским в зависимости от той или иной международной конъюнктуры, как это случилось в Константинополе после победы турок над греками, как это случилось в Болгарии, когда Стамболийский учинил расправу над русскими? Вечное ожидание надвигающейся катастрофы. И это приходится переживать тем людям, среди которых нет ни одного, который бы в течение последних семи лет не испытал самых ужасных потрясений. Хорошо еще, если семья вместе с вами, а какую муку переживают те, жены и дети которых остались в пределах Совдепии?
Но если вы думаете, что это раздавленные люди, вы ошибетесь. Среди лишений, невероятных мук, среди нищеты, где приходится жить на месячный заработок в четырнадцать рублей, среди всего этого – русские сумели устоять на ногах. И если есть измена своим и уход к большевикам, если бывают случаи самоубийства, если есть упадочные настроения и опустившиеся люди – то это исключения. Отпавшие клеймятся позором. И ряды тем теснее смыкаются.
Когда-то в Париже загорелся театр. Произошла паника, и в ужасе люди бросились, давя друг друга, спасаться из пламени. Мужчины давили женщин, детей, выбрасывали их из окон горящего здания. Но мы знаем и другой пример: гибель «Титаника», когда люди мужественно сами себя обрекли на смерть, предоставив спасение женщинам и детям. Но гибель «Титаника» длилась всего несколько часов, а русским приходится переживать эту длящуюся, томительную катастрофу в течение многих лет.
И если тяжелы лишения и материальная нужда, то еще тяжелее моральные страдания. «Вы должны забыть, что вы полковник Русской армии», – говорит какой-нибудь начальник своему подчиненному русскому офицеру, состоящему на державной службе. По улице проходит полк с оркестром музыки. И русский офицер болезненно чувствует, что когда-то и он служил в своем родном полку, что когда-то были полки Русской армии.
«К прошлому возврата нет», – злорадствует какой-нибудь преуспевший демократ. «Вот мы поняли дух времени», – жужжат все эти приспособляющиеся и уже приспособившиеся к «духу времени». А если где-нибудь пропоют русский гимн, тотчас же летит донос о политической демонстрации. «Пожалуйста, не создавайте осложнений», – настаивает осторожный дипломат. А какой-нибудь лидер передовой демократии, развалясь в своем кресле в редакторском кабинете, самоуверенно наставляет: «Революция совершилась… Это нужно признать… Вот мы приемлемы для демократии, у нас радикальные друзья в Англии, с нами разговаривают, мы желанные гости в Праге, нас принимает президент республики… А что такое вы? Хлам реакции. Вы не хотите признать революцию, вы ее ненавидите, – за это получайте». «Конец Белому движению», – уже из другого, правого, лагеря кричит, сам не понимая что, какой-нибудь верхогляд. И все эти комары, мухи и мошки жужжат, жалят своим ядовитым укусом.
Среди такой удушливой атмосферы, среди невероятной нужды, партийной ненависти, злобы и клеветы остался ли жив русский человек? И вот когда вы увидите русскую церковь, созданную усердием русской нищеты, церковный хор, русский монастырь в глуши Сербии, среди молодежи кружки, проникнутые таким высоким духовным подъемом, увидите русскую школу с беженскими детьми, созданную на грошовые средства, самоотверженным усердием школьной учительницы, русский кадетский корпус, институт, напряженную работу русских врачей в больницах и амбулаториях, русскую книгу, напечатанную в русской типографии наборщиками-офицерами, – вы поймете, какой огромный запас сил сохранился в русских людях и сколько неослабного напряжения воли проявили они среди крушения.
За этот год армия перешла на трудовое положение, это было бесконечно болезненно. В Галлиполи люди оставались в рядах своих полков, сосредоточенные в одном лагере, здесь приходилось снимать свои знаки воинского отличия, расходиться, искать заработок, приниматься за тяжелый труд, выносить зависимость от часто грубого нанимателя. Где только не оказался русский офицер! Он рубит дрова в балканских горах, бьет камень на дорогах Сербии, копает уголь в рудниках Перника, работает на виноградниках, в полях собирает жатву, он живет в сторожевой будке в дикой местности горной Албании, в сельских хижинах, в землянках, вырытых на откосах гор.
Жива ли армия? Вот письмо из Перника, от горнорабочего – офицера: вы думаете, в нем жалобы на свою судьбу, восемь месяцев проработавшего в этой «проклятой дыре»? Ничуть не бывало. Вот выдержки из него: «…не умерла еще наша белая Русская Армия, не убили ее еще козни врагов, лишения тела и страдания души в тех тысячах русских людей, что прибыли сюда из сурового, но бесконечно дорогого нам всем Галлиполи и морем окруженного Лемноса – «есть еще порох в пороховницах, не гнется еще казацкая сила». Знаете, даже я, при всем моем оптимизме человека, даже и не мыслящего для нашего дела иного исхода, как успех, даже я испугался той ждавшей нас на работах разобщенности, оторванности от родных ячеек и всех прочих условий, долженствовавших, казалось, разорить все, что до тех пор держалось назло и на удивление всему миру. Так нет же, слишком велика идея, нас всех объединившая, слишком велика сила общих пережитых годов, сила пролитой совместно крови и, наконец, слишком велика сама наша поруганная Родина, чтобы нам, ее изгоям, не пожелавшим пасть под пяту красных палачей, распластаться без остатка; пусть будут правы те, кто раскапывает грехи нашей армии – мы их не прячем, пусть кругом нас в дикой смеси перемешаны гонения, окровавленное золото, проклятия, угрозы, соблазны и прочее, пусть все, что есть низкого на свете, обрушится на нас – мы не гибнем. Если в свое время существовала одна галлиполийская скала, то, видно, из ее камня сделано теперь уже не одно сердце русских воинов.
Если мы всем, кто нам был враг и кто не был другом, казались в Галлиполи несокрушимой силой, благодаря своим вождям и духу, – то мы не бессильны тем же и сейчас: на постройках, на дорогах, на виноградниках, в полях и лесах и, наконец, здесь – в темных шахтах Перника, – всюду, где есть хоть десяток-другой русских воинов, царствует прежний несокрушимый дух: песни Кавказа, Малороссии, Дона и Москвы, светлые образы погибших и живых вождей, славные и мрачные страницы нашего движения, воспоминания о Галлиполи и Лемносе и память о прежнем величии и красе нашей Родины – все в нас общее, все связует как цемент…»
На собрании в Берлине, в полной неразберихе речей сбившейся с толку русской интеллигенции, среди клеветнических нападок на Белое движение, опорочивая и злословя, вы слышите такое заявление: «В моем прошлом есть заслуги перед русским обществом, но то, что я ставлю выше всего – это мое участие в Белом движении».
В Праге среди русской молодежи вы слышите такие слова: «Я принимал участие в научной и общественной деятельности, но больше всего я дорожу званием русского офицера».
В Париже, среди кадет милюковского толка, сменовеховцев, среди людей, готовых отречься от всего и ничего не признающих, усталых, опошлившихся и опустившихся, делается такое признание: «Я сделал поход с самого начала, с первых дней Новочеркасска. Наши лишения, наши усилия, наши жертвы кажутся напрасными, а я заявляю вам, что, не колеблясь ни одной минуты, я готов вновь начать тот же поход и проделать его в течение всех трех лет заново».
«Провидение скрыло завесой будущее от человека. Потому оно и вложило в его душу сознание долга всем жертвовать ради великого и благородного дела даже при полной уверенности в неуспехе» – это слова прусского министра фон Штейна, сказанные им в момент наибольшего расцвета славы Наполеона и наибольшего угнетения Пруссии.
«Устоит, может ли устоять армия?» – не без злорадства спрашивали эсеры, заранее учитывая неизбежный конец.
В горах прокладывается путь. Взрываются скалы. Рабочие кирками и лопатами копают, бьют камень, корчуют вековой лес. Летом по горам ползут облака густого тумана, а зимой вьюга заносит глубоким снегом всю окрестность. Здесь живут люди в землянках, вырытых на крутых склонах гор, в хижинах одиноких селений, разбросанных в долинах, живут вдали от своей родины, от своих семей, от своего дома, среди чужого народа. Изо дня в день, из месяца в месяц стучит железная лопата, топор валит деревья, камень разбивается в щебень. Два года такой жизни среди горной пустыни.
И вот в один из праздничных дней, на зеленом лугу, где бежит ручей, в горной долине, вы вдруг видите стройные ряды войска в белых рубахах с красными погонами, в черных и белых папахах, в цветных откинутых башлыках. Старые полковые знамена – целый ряд, одно возле другого, священник в облачении служит молебен, читаются слова Евангелия, и люди в молитве благоговейно крестятся. И что-то глубокое, захватывающее душу раскрывается в этой картине. Последнее русское воинство, оставшееся верным своим знаменам, последнее, осеняющее себя крестным знамением. Сколько безудержной отваги и сколько тоски звучит в песне, которую ветер разносит по горной долине!
Тяжело видеть русского офицера в одежде рабочего с лопатой или с железным ломом в руках, разбивающим камень по горным уступам; но чувство гордости наполняет душу при виде того, что может выдержать русский человек. О, этот белый крест на полинялой черно-желтой ленте, свидетельством какого подвига является он на груди русского офицера?
Пройдя через все испытания трехлетней героической борьбы, оставления своей родины, упорного галлиполийского сидения, голода, лишений, терзаний нравственных, русское воинство прошло и через последнее испытание, быть может, самое тяжкое, – переход на рабочее положение. И, пройдя через все, оно устояло на ногах. Силы не надломлены, не поколеблена верность своим знаменам и преданность своим полководцам. И каменщик-командир, вчера стоявший на работе, выбивая щебень на дорогах Болгарии, завтра явится вновь в ряд своей роты и поведет людей исполнять свой священный долг.
В Крыму можно было задавить численностью, в Галлиполи можно было принудительно рассеять, выморить голодом на Лемносе, а теперь нет силы, могущей сокрушить русское воинство. Завтра, по первому приказу, отовсюду соберутся люди к своим знаменам, спустятся с гор, выйдут из лесов, подымутся из шахт, оставят сельские хижины и встанут в стройные ряды.
Раздастся звук трубы, и, как сказочные видения, появятся полки за полками, и вновь русская рать, осенив себя крестным знамением, с развернутыми знаменами двинется в поход на освобождение России.
Россия будет спасена самоотвержением и подвигом людей, в душе которых не заглохли старые заветы: «Помни, что ты принадлежишь России», «Только смерть может освободить тебя от исполнения твоего долга».
Раздел 2
В. Витковский61
«Константинопольский поход». галлиполи, 1921 год62
В первых числах декабря 1920 года в Галлиполи серьезно заболел генерал Кутепов, причем, по требованию врачей, к нему некоторое время никто не допускался. 8 декабря я вступил во временное командование 1-м армейским корпусом.
Французский гарнизон в Галлиполи составлял батальон сенегальцев, и, кроме того, на рейде стояла канонерская лодка. Во главе гарнизона стоял французский комендант подполковник Вейлер, которого в начале декабря сменил подполковник Томассен.
Перед прибытием нового французского коменданта подполковник Вейлер предупредил меня, что, по требованию командира Оккупационного корпуса, находящегося в Константинополе, нам будут предъявлены довольно серьезные требования в смысле стеснения нас как воинской организации.
В Галлиполи прибыл подполковник Томассен, и на следующий день оба французских коменданта, старый и новый, пришли ко мне в штаб корпуса с официальным визитом. В тот же день я отдал им визит. Во время визитов наш разговор носил общий характер, и можно было думать, что подполковник Вейлер сгущал краски в своем предупреждении. Однако на следующий день, после отъезда Вейлера, 18 декабря я получил официальное приглашение от французского коменданта пожаловать к нему в управление.
Невольно вспоминаются мне оба французских офицера, с которыми пришлось вести служебные переговоры в первые же дни после оставления России. Тогда еще нам было совершенно непонятно странное и, с нашей точки зрения, неестественное отношение к нам со стороны нашей союзницы в лице ее офицеров.
Вейлер был среднего роста, блондин, довольно полный и ничем особенно не отличался. Томассен был более типичен. Маленький, сухощавый, пожилой, с моноклем в глазу, он носил форму колониальных войск, служба в которых оставила известный отпечаток на нем. Был весьма сух в обращении и, видимо, не только строг, но и жесток с подчиненными.
В назначенный час я отправился в управление французского коменданта в сопровождении полковника Комарова, состоявшего при штабе корпуса в качестве переводчика.
Подполковник Томассен в кратких словах изложил мне те требования, которые предъявил командир Оккупационного корпуса к русским войскам в Галлиполи. Эти требования заключались в следующем.
Эвакуированная из Крыма Русская Армия не является больше армией, а лишь беженцами. Генерал Врангель больше не Главнокомандующий, а тоже простой беженец. Также и в Галлиполи, по словам Томассена, никакого армейского корпуса нет, нет начальников – все без исключения беженцы, которые должны подчиняться только ему, как французскому коменданту. Далее он указал, что последнее, что требуется от меня, это сдать французам все имевшееся у нас оружие и объявить частям об исполнении предъявленных нам требований.
Я выслушал Томассена совершенно спокойно, когда же он окончил свое повествование, то я, хорошо зная взгляд генерала Кутепова и будучи убежден, что найду в его лице, по выздоровлении, полную поддержку, так же спокойно сказал Томассену: Русская Армия и после эвакуации осталась армией; генерал Врангель был и есть наш Главнокомандующий; в Галлиполи расположены не беженцы, а войска, составляющие корпус, во главе этого корпуса временно стою я, и только мои приказания будут исполняться войсками; на него же я смотрю как на офицера союзной армии и коменданта соседнего гарнизона; и, наконец, никакого оружия я ему не сдам.
Получив мой вполне определенный ответ, Томассен, уже взволнованный, сказал, что он примет более суровые меры к тому, чтобы приказание французского командования было исполнено, и, как он выразился, генерал, не исполняющий его требований, не может оставаться здесь, в Галлиполи, а будет доставлен в Константинополь, – другими словами, он грозил меня арестовать. На это я твердо ответил, что русские войска поступят так, как я им прикажу, встал и вышел вместе с полковником Комаровым из управления французского коменданта.
Придя в штаб корпуса, я немедленно отдал все нужные приказания на случай тревоги, а также касающиеся занятия французского и греческого телеграфа. Кроме других мер предосторожности, я отдал приказание командиру нашего броненосца «Георгий Победоносец», стоявшего на рейде недалеко от французской канонерки, протаранить и потопить ее, когда последует на то особый сигнал с берега, дабы уничтожить радиостанцию на ней и ослабить французские силы.
Мы узнали, что сенегальцы оплелись проволокой и приняли меры предосторожности, причем настроение было у них, особенно по ночам, довольно тревожное.
Такое положение продолжалось до нашего православного Рождества. За это время у меня не было никаких сношений с Томассеном. Несомненно, как я, так и он послали соответствующие донесения в Константинополь, я – генералу Врангелю, а он – командиру Оккупационного корпуса.
Наступил праздник Рождества Христова. В галлиполийском греческом соборе греческий митрополит Константин, в сослужении с нашим духовенством, совершил торжественное богослужение. После литургии служили молебен. Храм был полон молящихся. И вот во время молебна, стоя впереди, я услышал движение в церкви и шепот. Это подполковник Томассен с чинами своего штаба, все в походной парадной форме, при оружии и орденах, протискивались вперед. Они стали сзади меня. Когда я, приложившись к кресту, отошел в сторону, ко мне подошел Томассен и принес поздравление от лица своего и французского гарнизона по случаю нашего праздника. Этим жестом инцидент был исчерпан. Мы отвергли предъявленный ультиматум – французы признали нашу силу и решимость.
Факт отказа сдать оружие и дал возможность, как на всем протяжении нашего пребывания в Галлиполи, так и впоследствии, сохранить нашу воинскую организацию и заставил считаться с нами.
Вскоре прибыл из Константинополя от Главнокомандующего командированный мною генерал-майор Георгиевич и привез мне от генерала Врангеля ответ, в котором он не только одобрил мои действия, но и выразил свою благодарность. Генерал Кутепов, как только ознакомился по своем выздоровлении со всем происшедшим за время его болезни, выразил также полное свое удовлетворение.
К лету 1921 года окончательно выяснилось стремление французского правительства распылить Галлиполийские войска и тем самым, как тогда казалось французам, уничтожить не только кадры Крымской армии, но и идею белой вооруженной борьбы.
С этой целью французами был выпущен ряд «обращений» и «объявлений», убеждавших русские войска выйти из подчинения своим начальникам и отправиться в Советскую Россию, в Бразилию и в иные места. При этом французы не скупились на преувеличения, явно циничные и обманные. Припоминаю, как Томассен однажды в разговоре со мною доказывал, что лучше всего ехать нам в Бразилию, и рисовал заманчивые перспективы, но, получив вполне определенный ответ, больше не возобновлял со мной подобных разговоров.
Полуголодный галлиполийский паек, выдаваемый французским интендантством, был еще более урезан и стал в полном смысле слова голодным. К счастью для нас, усилившийся натиск французов совпал с периодом духовного возрождения Галлиполийских войск. Принятыми мерами дисциплина и дух войск были подняты на должную высоту, а это обстоятельство давало нашему командованию возможность стойко и непреклонно бороться с разлагающими тенденциями французов.
Все же положение создавалось весьма серьезное. Генерал Кутепов понимал это и в своих доверительных беседах со своим начальником штаба генерал-майором Штейфоном, а также и со мной, как своим заместителем, не скрывал своих опасений. Командира корпуса особенно волновал вопрос, что делать, если французы выполнят свою угрозу и прекратят выдачу продовольствия.
Достойный выход был один: уходить из Галлиполи и тем отвергнуть французский план распыления. Такой исход мог быть осуществлен только походным порядком, ибо ни Главное, ни тем более галлиполийское командование не располагали тоннажем. После продолжительного обсуждения командир корпуса избрал следующий план. В случае прекращения французами продовольствия войск или предъявления нового ультиматума о разоружении корпус двинется походным порядком из Галлиполи в направлении на Кешан и далее на север, распространяя слух о своем желании перейти в Болгарию. Достигнув параллели Константинополя, повернуть на восток и форсированными маршами занять сперва Чаталджинскую позицию, а затем и Константинополь. По мнению генерала Кутепова, занятие Константинополя явилось бы внушительной демонстрацией, способной обратить внимание мира на положение Белой армии.
В своей идейной части намеченный план являлся, конечно, типичной авантюрой. Впрочем, разве еще не большей авантюрой являлись переход через Альпы Ганнибала и Суворова? В качестве военного предприятия план имел много шансов на успех. В его основу клались дерзкая смелость и внезапность, что, как известно, всегда способствует победе. Затем общеполитическая обстановка тоже была благоприятна для нас. Константинополь служил центром сильнейших европейских страстей. Кемаль, являвшийся фактическим диктатором Турции, только и ожидал благоприятного момента, чтобы овладеть Оттоманской столицей. В свою очередь султан, находившийся в почетном плену у союзников, мечтал любой ценой упрочить свою власть. Греки не скрывали своих исторических вожделений овладеть Царь-градом.
Что касается союзников, то в их отношениях давно, увы, не было ни сердечности, ни согласованности взглядов и действий. К тому же союзный гарнизон состоял главным образом из колониальных войск, как по своей численности, так и по духу, не мог считаться опасным для таких первоклассных войск, какими был 1-й армейский корпус.
Главной и наиболее страшной силой союзников являлся их военный флот, охранявший Константинополь. Однако галлиполийское командование было глубоко убеждено, что союзники никогда не рискнут на действие флотом, так как таковое действие было бы равносильным разгрому города. Допустить же такую крайнюю меру не позволили бы союзные интересы, пропитанные алчностью и соперничеством. Таким образом, заняв Константинополь, белые войска имели все основания найти для себя хотя и временных, но союзников и в то же время не ожидать серьезного военного сопротивления.
После Великой войны и обнаружившейся общей неудовлетворенности ее результатами Европа переживала период волевого маразма. На этой психологической предпосылке и строился главным образом план похода, ибо белые войска отлично знали силу морального элемента. Что касается дальнейшего, после занятия Константинополя, поведения, то оно не предрешалось и становилось в зависимость «от неприятельского обращения».
Надуманный план долго сохранялся в полной тайне, ибо успех его зависел главным образом от совершенной скрытности подготовки и внезапности действий. Французы имели свою контрразведку, всячески стремились проникнуть во все дела русского командования, и с этим необходимо было считаться.
В план Константинопольского похода прежде всего и полнее остальных был посвящен только я, как заместитель командира корпуса. Детальной разработкой плана ведал генерал Штейфон63. Им была произведена тщательная рекогносцировка путей и собран статистический материал, выявляющий возможные условия будущего похода. Произведены тщательные расчеты и разработана организация движения. Большим достижением генерала Штейфона являлось то обстоятельство, что путем секретных переговоров с греками ему удалось заручиться их поддержкой. Греки были юридические, а в глубине полуострова и фактические хозяева положения. Их сочувствие нашему плану имело громадное значение. Как результат этих секретных переговоров, было достигнуто то, что греческая администрация и греческие военные власти, по указаниям из центра, должны были оказать полное содействие русским войскам по их выходе из Галлиполи. Обещание греческой помощи было особенно ценно, так как оно сводилось главным образом к снабжению от местных жителей проводниками, перевозочными средствами и продовольствием на все время движения.
Дабы подготовить войска к внезапному выступлению и в то же время не вызвать этими мерами подозрительности французов, у нас были введены в программу обучения войск ночные тревоги. Эта мера дала прекрасные результаты. Первым было поднято по тревоге Александровское военное училище64. В смысле быстроты и порядка сбора оно представилось отлично, но, как и следовало ожидать, в вопросах хозяйственной подготовки обнаружилось много недочетов. Училище, конечно, не подозревало, с какой целью была устроена «тревога». На основании опыта Александровского училища, войскам были даны соответствующие указания и объявлено, что корпус всегда должен быть готовым выступить походным порядком из Галлиполи. Таковая возможность была мотивирована тем, что отсутствие тоннажа может побудить совершить переход в Балканские страны походным порядком. В это время Главнокомандующий вел переговоры о принятии корпуса Сербией и Болгарией. Об этом знали и наши войска, и французы. Объяснение казалось настолько правдоподобным, что всеми было принято как вполне естественное. В итоге после ряда ночных тревог и введенных тоже в программу обучения походных движений корпус был вполне готов к выступлению в любой момент.
Первая ночная тревога вызвала среди французов большое волнение. Их малый гарнизон был как островок среди русского «военного моря». Видя, что это только учение, французы успокоились. Можно было сохранить в полной тайне цель подготовки корпуса, но самую подготовку, конечно, невозможно было скрыть. Поэтому естественно, что непонятные действия русского командования не могли не привлекать внимание французского командования. К тому же генерал Кутепов демонстративно подчеркивал, что в случае прекращения французами довольствия он поведет свой корпус в Болгарию походным порядком.
Как уже указывалось, французские угрозы прекратить довольствие являлись лишь средством для осуществления основной цели: уничтожения русской национальной вооруженной силы. Поэтому самовольный уход корпуса в Болгарию не входил в расчеты французской дипломатии. К тому же уход под давлением голода был бы европейским скандалом. Не стесняясь в мерах самого грубого воздействия на русские войска в пределах Галлиполи, Лемноса и иных русских лагерей, французы отнюдь не желали громадного скандала. Ввиду таких соображений, командир французского Оккупационного корпуса на востоке решил наглядно убедить русское командование в невозможности самовольного ухода походным порядком.
Необходимо объяснить, что наиболее уязвимым местом русского плана являлось движение Булаирским перешейком, соединяющим Галлиполийский полуостров с материком. Дорога, проходящая перешейком, настолько близко подходила к морю, что являлось серьезное опасение попасть в этом месте под огонь французской судовой артиллерии. Подобное опасение было тем естественнее, что на галлиполийском рейде, как я указывал выше, всегда находилась дежурная французская канонерка или миноносец. К тому же в случае нужды этот миноносец мог быть усилен подходом из Константинополя французских военных кораблей.
Несмотря на все старания выяснить, насколько может быть действителен судовой огонь по Булаирскому перешейку, это нам не удавалось. Однако французы сами помогли разъяснить этот вопрос. В ответ на наши маневры они решили произвести свои, при участии сенегальцев и миноносца. Дабы показать, как ими надежно закрыт выход из Галлиполи, на миноносец был приглашен присутствовать на маневрах генерал-лейтенант Карцов65, бывший в роли переводчика при генерале Кутепове. Получив от последнего указания, генерал Карцов обратил особое внимание на действительность стрельбы по перешейку и установил совершенно точно, что благодаря топографии местности снаряды миноносца или перелетали дорогу, или попадали в гряду, прикрывающую дорогу с моря. Таким образом, благодаря оплошности французов нашему штабу корпуса удалось узнать чрезвычайно важное сведение. С получением этих данных работа нашего штаба по составлению плана была закончена, и, надо признать, вполне успешно.
По завершении плана командир корпуса командировал начальника штаба в Константинополь для секретного доклада генералу Врангелю. Главнокомандующий одобрил как план, так и все сделанное. Получив санкцию Главнокомандующего, генералу Кутепову потребовалось разрешить еще один весьма важный вопрос – избрать исполнителей плана.
Сложная операция выхода из Галлиполи представлялась в следующем виде. Внезапным ночным налетом разоружался сенегальский батальон, расположенный за городом по соседству с Сергиевским артиллерийским училищем. Подобное задание не представляло никакой сложности для белых войск. Разоружение сенегальцев было возложено на авангард, дабы, имея в виду последующие действия, он мог бы вооружить себя сенегальским оружием. По выполнении своего первого поручения авангард должен был, не задерживаясь, двигаться форсированным маршем, дабы возможно скорее захватить Чаталджинскую позицию, прикрывающую Константинополь. Главные силы, не останавливаясь в городе, обязаны были двигаться за авангардом, поддерживая последний своими энергичными действиями.
Не менее ответственная задача при выходе из города возлагалась на арьергард. Он обязан был обезвредить французское командование в Галлиполи, прервать его связь с миноносцем и Константинополем, вывезти все артиллерийские, интендантские и иные потребные нам запасы, не допускать никаких аморальных эксцессов и в случае подхода из Константинополя морской или иной пехоты удерживать таковую, чтобы дать время и возможность остальным силам корпуса беспрепятственно выполнять свое назначение.
Начальником авангарда был назначен командир Дроздовского стрелкового полка генерал-майор Туркул с Дроздовскими частями. Начальником главных сил был назначен я. В состав главных сил входили: Пехотная дивизия, Кавалерийская дивизия, все вспомогательные войска, санитарные заведения. При главных силах должны были следовать и семьи. Начальником арьергарда командир корпуса назначил своего начальника штаба и галлиполийского коменданта генерал-майора Штейфона с подчинением ему всех военных училищ.
21 июля командир корпуса пригласил на секретное заседание указанных будущих начальников колонн, а также начальника Кавалерийской дивизии генерал-лейтенанта Барбовича и начальника Сергиевского артиллерийского училища генерал-майора Казмина66. Последний, как ближайший сосед сенегальцев, обязан был способствовать авангарду при разоружении, а затем поступить в подчинение начальника арьергарда.
Командир корпуса объявил собравшимся обстановку, принятый им план и распределение частей и обязанностей. Начальникам колонн и генерал-майору Казмину было приказано во исполнение основного плана продолжать разведку и подготовку в пределах своих будущих задач.
К концу лета 1921 года переговоры Главного командования о принятии частей Русской Армии правительствами Болгарии и Сербии увенчались успехом, и до самого разъезда частей из Галлиполи французское командование продолжало выдавать скудный паек.
Поход на Константинополь отпал. Было ли это к лучшему или к худшему – судить нам не дано, но думается, что весь план похода и его подготовка были настолько продуманы и разработаны, а кроме того, дух войск, сплоченность их, жертвенность и, наконец, решимость – стояли настолько высоко, что в успехе похода сомневаться было трудно.
В. Павлов67
Марковцы в Галлиполи68
У Константинополя
4 и 5 ноября корабли подплыли к Босфору и стали на якоря. «Не принимают?» – возникла мысль… Но вот на мачтах взвиваются французские флаги: Франция взяла под свое покровительство оставивших свою землю русских. Вздох облегчения. Подымаются и желтые карантинные флаги.
Наутро корабли по очереди стали входить в Босфор. В числе первых – крейсер «Генерал Корнилов», на котором генерал Врангель. Крейсер подошел к месту стоянки международной эскадры близ Золотого Рога и только приспусканием флага отсалютовал военным судам. Те ответили орудийным салютом.
5-го на константинопольский рейд прибыл маленький колесный пароход «Веха», тянувший за собою баржу – плавучий маяк. И как бы из уважения к доблести «Вехи», ей салютовал дредноут «Император Индии».
Постепенно перед Константинополем сосредоточилась вся Русская эскадра в 126 судов. Сразу же к каждому подплывали катера от Русского посланника и Красного Креста с хлебом и водой. Но сколько нужно было хлеба и воды, например, для одного «Херсона», на котором до 9000 человек? Первая выдача – небольшой хлеб – «экмек» на 30 человек. Это только чтобы разбередить аппетит, усилить его. «Выручали» турки-«кардаши», окружавшие корабли и предлагавшие за ценные вещи, за Романовские деньги и, весьма неохотно, за билеты выпуска последних годов, тот же хлеб, инжир. Но пусты были карманы у бойцов. Особенно мучила жажда. Славная «Веха» пошла на хитрость: подняла сигнал «пожар», и быстро она и ее баржа были снабжены водой.
К кораблям подъезжали санитарные комиссии, но сделать они ничего не могли при полной забитости кораблей людьми. Подъезжали иностранные военные миссии с требованием сдачи оружия. Казалось – требование законное, но как не хотелось выполнять его. И не выполнили. С «Херсона» снесли сотни две испорченных винтовок, с других кораблей тоже понемногу. 1-я батарея просто отказалась выдать оружие зуавам, и те вернулись ни с чем.
Подъезжали представители иностранных миссий, Красного Креста, благотворительных обществ. «Осматривают нас словно зверей эти чистые, выхоленные люди. Приезжают бесцеремонные корреспонденты газет – прекрасная пища для их фельетонов. Появляются вновь испеченные представители лимитрофных государств, выуживая своих соотечественников, учитывая их голодную психологию. Наконец, приезжают практические американцы, которые быстро налаживают довольствие детей и женщин».
Муравейник кораблей. Человеческий муравейник на каждом из них. Неизвестность. Но вот корабли объезжает на катере под андреевским флагом генерал Врангель.
«Могучее русское «Ура!» несется по рейду. Люди кричат из последних сил, совершенно искренне приветствуя своего Главнокомандующего, не утратившего перед войсками ни обаяния, ни авторитета. Все отлично понимают, что мы за границей и вся надежда только на него. Он выведет их с честью из создавшегося положения».
День-два – и на кораблях люди ожили: стали выдавать больше хлеба, консервов; в воде уже не было недостатка. Стали сгружать раненых и больных и размещать их по госпиталям Константинополя. Стали съезжать на берег «обитатели трюмов», расставаясь со своими вещами, оказавшимися лишними, ненужными. Таково было требование иностранных властей, с которыми уже нельзя было не считаться.
Затем был получен приказ, касающийся армии. Вся она сводилась в три корпуса: 1-й, Донской и Кубанский, отдельно – флот. Упразднялось, таким образом, немало штабов и всяких управлений. И приказ разрешал командному составу, не вошедшему в новую организацию армии, оставить ее ряды, как и служащим в разных военных учреждениях. Новые сотни людей стали высаживаться на берег. Разрешено оставить армию и по инвалидности и по слабости. Снова сотни. А в общей сложности – тысячи.
Поделиться книгой: