Помоги проекту - поделись книгой:
В середине января 1921 года в Париже собрался съезд членов Учредительного собрания. Он был обставлен всем соответствующим декорумом, подобающим высокому собранию. Высшие представители дипломатического корпуса, посол в Вашингтоне и посол в Париже выступали со своими заявлениями, оглашались приветствия, произносились речи от лица партийных организаций, устраивались соглашения между фракциями и выносились общие резолюции. Корреспонденты русских и иностранных газет оповещали европейские страны и Америку о дебатах и принятых решениях. Вся внутренняя фальшь была прикрыта бутафорией внешней декорации.
По существу же съезд был лишен всякого серьезного значения. Резолюции по вопросу о признании иностранными державами советской власти, о торговых договорах с большевиками, о концессиях с таким же успехом могли быть вынесены на всяком другом собрании, и вес этих заявлений нисколько не прибавился оттого, что вынесены они были по соглашению между П.Н. Милюковым и Авксентьевым, с устранением Карташева, Гучкова и представителей промышленности.
Все то же, что составляло сущность объединения между кадетской группой Милюкова и эсерами об отношении к Русской армии и к Белому движению, было обойдено молчанием или было высказано в столь неясных выражениях, что только посвященные могли догадываться, для чего, собственно, созван съезд и в чем заключается та новая тактика кадето-эсеровского соглашения, которая должна была пробудить живые силы внутри России и привести к свержению большевизма.
Это были обычные речи и обычные резолюции, уснащенные демократической банальщиной, давно приевшиеся и не только не способные поднять упавший дух русских, замученных в большевистских застенках, но даже хотя бы несколько одушевить самих тридцать членов собрания, выступавших друг перед другом со своими декларациями.
Нельзя сказать, чтобы идея созыва за границей Учредительного собрания была удачной. Инициаторы полагали, что только они, выбранные всеобщей подачей голосов, могут представлять новую, демократическую Россию, и никто другой. Они не умели отрешиться от прошлого, от роли, сыгранной ими в революции, от своей собственной психологии. Деятели мартовской революции, они все еще находились в дурмане революционных лозунгов и партийной фразеологии и не умели понять всей жалкой роли, разыгранной Временным правительством в трагедии русской жизни, не догадывались, что по мере нарастания ненависти к большевизму росло и отвращение к керенщине, как к фальшивой прелюдии большевизма. Они все продолжали верить, что Учредительное собрание пользуется неизменной популярностью в России, и не умели понять, что обман темных народных масс нелепой системой всеобщих выборов по спискам при участии разнузданной солдатчины, малолетних и деревенских баб не мог внушить благоговейных чувств к собранию, завершившемуся арестами, насилиями, убийством и разгоном одних членов другими.
Гораздо большее значение, чем резолюции съезда и его декларации, имело появление на сцене таких фигур, как Керенский и Чернов. Всем стало воочию и безошибочно ясно, в чем заключалась новая тактика Милюкова. Появившееся затем в печати известное письмо Чернова, разоблачающее его двусмысленное поведение на собрании, где он, по его словам, ходил на самом краю пропасти, остерегаясь упасть в кадетскую яму, и постановление центрального комитета партии социал-революционеров в Москве, отвергающее всякое соглашение с буржуазными партиями, явно показали, какими гнилыми нитками было сшито соглашение парижской группы кадетов с заграничной группой социал-революционеров. Но в то время Милюков торжествовал победу; он оказался как раз в своей сфере вынесения деклараций, согласительных формул и резолюций. Какой-то известный парижский скульптор выставил бюсты Милюкова и Керенского как великих людей русской революции, и в газетах писали, что Милюков изображает волю и мощь революции, а Керенский ее порыв и пафос.
Происшедшее затем восстание в Кронштадте окрылило надеждами членов Парижского совещания. В этом восстании они увидели подлинное народное движение, в противоположность Белому, как реакционному, обреченному на провал. Но прошло тридцать дней, и восстание было подавлено. Были подавлены также и крестьянские бунты, вспыхивавшие то тут, то там в разных концах России. И в довершение всего постановление центрального комитета партии эсеров в Москве признало: «Пролетариат городов в настоящее время занят прежде всего вопросом прямого спасения своей жизни от голодной смерти».
«Крайне ослабленная организационная распыленность, усталость от борьбы, аполитизм, недоверие к своим силам – вот те черты, которые, к сожалению, так сильно запечатлелись в настоящее время на лице городского рабочего. В трудовом крестьянстве точно так же сильно подорвалась вера в партии и политические группировки. Оно еще в большей степени охвачено аполитическими настроениями». Далее осуждаются «стихийные выступления трудящихся масс». «П.С.Р. в современной обстановке должна решительно высказаться против лишь разоряющих страну и ослабляющих фронт трудящихся стихийных повстанческих движений, против партизанщины, против голодных бунтов в городах» и пр.
Таким образом, ожидание, что изнутри России поднимется мощная волна народного негодования, которая сметет большевизм и расчистит путь на Москву, оказались теми же тщетными надеждами, какие и раньше высказывались – «народ придет», «народ скажет», «народ возьмет», и являлись лишь свидетельством собственной неспособности к каким-либо активным действиям. Таковы были те живые силы, которые думал объединить и возглавить Милюков и которые, будучи связаны с революцией, заключали в себе все будущее России.
Теперь, когда все это стало достоянием истории и вся несостоятельность новой тактики Милюкова столь явно обнаружилась, многие из участников Парижского совещания, по всей вероятности, не стали бы слишком настаивать, чтобы в их биографиях было упомянуто о тех днях, когда они выступали со своими заявлениями в парижском собрании в январе 1921 года.
Струве и Бернацкий в Париже принимали все меры к образованию внепартийного комитета для заведывания делом помощи русским, согласно настоянию французского правительства. Финансовые круги уклонялись от участия в том деле, которое не обещало ничего, кроме тяжелой ответственности, бесконечных нареканий и неприятностей. Только в начале января удалось, наконец, составить так называемый деловой комитет из представителей армии, финансового союза, банковских деятелей, Красного Креста, городского и земского союзов.
Комитет этот, однако, не встретил сочувствия во французском правительстве, так как оно не было склонно считаться с представительством Русской армии, и в вопросе о ликвидации имущества, полученного от генерала Врангеля, держалось своих особых взглядов, идущих вразрез со взглядами комитета. Комитет в своей декларации, поданной французскому правительству, определенно выступил в защиту русских интересов и против присвоения иностранцами русского имущества, находившегося в их руках.
С приездом в Париж Бахметева31, посла Временного правительства в Америке, дело приняло сразу другой оборот. 2 февраля 1921 года находившиеся в Париже Гире32, Маклаков33 и Бахметев при участии Бернацкого собрали совещание, на котором было признано, что армия генерала Врангеля потеряла свое международное значение и Южно-русское правительство с потерей территории, естественно, прекратило свое существование. При всей желательности сохранения самостоятельной Русской армии с национально-политической точки зрения разрешение этой задачи встречается с непреодолимыми затруднениями финансового характера. Все дело помощи беженцам надлежит сосредоточить в ведении какой-либо одной организации. По мнению совещания, такой объединяющей организацией должен быть Земско-городской комитет помощи беженцам. Единственным органом, основанным на идее законности и преемственности власти, объединяющим действия отдельных агентов, может явиться совещание послов.
В силу этого и было принято решение образовать в Париже под председательством старшины дипломатического представительства М.Н. Бирса совещание послов с устранением представительства Главного командования, с финансовым комитетом, при участии Бернацкого, отказавшегося к тому времени от представительства Русской армии, и князя Львова34 в качестве уполномоченного Земско-городского союза.
Что же представлял собою Земско-городской союз, этот единственный орган общественного представительства, с которым считалось посольское совещание, включив его председателя, князя Львова, в свой состав? В Париже несколько месяцев перед тем было организовано частное общество, занявшееся делом самопомощи, приобретшее типографию для своих изданий и т. д. Общество это называлось Земско-городским объединением; в его состав входили все земские и городские деятели, выбранные на последних выборах прямой подачей голосов, все же остальные земские деятели, так называемые цензовики, допускались только по баллотировке. Вот это-то объединение, возглавляемое князем Львовым, и явилось инициативной группой, созвавшей в Париже, в конце января, съезд организаций земского союза и городского союза, действовавших в то время за границей в Лондоне, Нью-Йорке, Константинополе, Берлине и других городах.
Накануне созыва съезда в общество, именуемое Земско-городским объединением, были выбраны Милюков и Керенский, с целью, очевидно, подчеркнуть полную аполитичность. На съезде был выбран Земско-городской комитет помощи беженцам, как было объявлено в газетах, являющийся единственно полномочной за границей центральной организацией. В состав комитета были выбраны 30 членов. Все это были имена, за исключением трех или четырех, совершенно неизвестные земской России, а имена же Винавера, Минора, Рубинштейна, Коновалова и прочих явно свидетельствовали, что подбор людей в Земско-городской комитет делался вовсе не по признаку заслуженного авторитета в земской среде, а по совершенно иному основанию, а именно по скомпрометированности в революции, как говорил Милюков.
Таким образом, под флагом Земско-городского комитета, возглавляемого князем Львовым, укрылась группа лиц, использовавшая вывеску чужого заслуженного имени для своих собственных целей. Князь Львов, так же как и во время своего злосчастного председательствования во Временном правительстве, оказался во главе и вновь под контролем так называемой революционной демократии. Был сделан общественный подлог, было приобретено расположение американского и французского общественного мнения, но с русским обществом не сочли нужным считаться.
Что значило русское общественное мнение? Ведь русские были признаны беженской массой, ничего не значащей величиной в глазах демократических верхов, к тому же реакционно настроенной, а в силу этого и не заслуживающей никакого внимания. Так сложился высший орган попечения о русских за границей, якобы аполитичный, в действительности же находившийся под контролем политической группы левого направления, хозяйственный орган, стоивший на свое содержание значительных сумм, расходовавший средства по своему усмотрению с полным игнорированием армии. Этот орган попечения о русских беженцах, созданный по настоянию французского правительства, не мог пользоваться доверием в русской среде, вместе с тем он не приобрел и авторитета в глазах иностранцев. Пожертвования на нужды русского беженства не притекали в кассу Земско-городского комитета, а армия благодаря такому направлению политики была оставлена без поддержки и без средств.
Быть может, в той обстановке, которая сложилась в Париже, при вздутых демократических настроениях, господствовавших в то время, и трудно было создать какой-либо иной орган русского представительства за границей, но все те, кто был связан с армией, не могли не почувствовать, что вслед за левой общественностью и посольское совещание отвернулось от армии, и сделано это было под давлением иностранной державы, в то самое время, когда с таким отчаянием армия боролась за свое существование.
Мысль о создании единого центра русского представительства за границей возникла тотчас же после оставления Крыма Русской Армией. Однако попытки осуществления такого национального объединения в Париже, наподобие чешского и польского во время мировой войны, потерпели крушение, выродившись в ряд враждующих между собою отдельных групповых представительств: Учредительного собрания, Парламентского, Земского, Торгово-промышленного, а впоследствии правых монархических организаций и Национального Союза. Получился разброд, а не единство.
Необходимость создания общественного центра, находящегося в связи с армией, сознавалась в Константинополе и получила свое выражение в образовании Русского Совета, состоявшего из выборных представителей от парламентских комитетов, земских и городских организаций, торгово-промышленных и финансовых кругов, а также из лиц, приглашенных Главнокомандующим.
Хотя в Константинополе борьба за армию, полная трагизма, происходила на виду у всех, тем не менее только по истечении нескольких месяцев, с преодолением многих трений, удалось, наконец, организовать и открыть Русский Совет. Трения эти происходили потому, что и в константинопольской общественной среде были течения если не враждебные по отношению к армии и к ее Главнокомандующему, то и не такие, которые могли бы слиться в одно русло. Пережитки прошлого, интеллигентская отчужденность от армии и военной среды, наконец, роль, сыгранная некоторыми в революции, отталкивали их от сближения с военными кругами.
Психология таких общественных деятелей двоилась. Они признавали армию, но что они больше признавали – армию или так называемые завоевания революции, оставалось невыясненным; их непреодолимо тянуло к левым течениям, более родственным для них, и отталкивало от того, где им мерещились правые настроения. Одних обольщало то, что другим было ненавистно. Значительное же большинство, как и всегда, в своем поведении руководствовалось тем, где можно лучше устроиться, и психологию свою приспособляло к создавшейся обстановке. А так как в это время, под давлением французского правительства, уклон совершился в сторону Земско-городской организации, державшей в своих руках денежные средства и назначения на места, и напротив, быть на стороне армии – значило подвергать себя ударам, то естественно, что большинство предпочитало держаться в стороне от центра напряженной борьбы и не становилось определенно ни на ту, ни на другую сторону.
И если в Константинополе тем не менее создалось общественное представительство, всецело ставшее на сторону армии, то произошло это потому, что нашлись такие люди из русской общественной среды, которые были связаны с армией кровными узами, сжились и сроднились с нею. Они и образовали то крепкое ядро, вокруг которого сгруппировался Русский Совет.
Конечно, Русский Совет не оправдал ожиданий тех, которые надеялись найти в нем центр русского национального объединения за границей. Он и не мог сделаться таким центром. Константинополь был слишком удален от Парижа, где разрешались все вопросы международной политики, печать находилась под строгой цензурой оккупационных властей; наконец, многие из членов Русского Совета, проживая в других странах Западной Европы, не могли принимать в нем участия, и по необходимости Русский Совет замкнулся в сравнительно тесный круг Константинополя.
И тем не менее Русский Совет, несмотря на все затруднения, сыграл значительную роль в деле организации русского общественного мнения за границей. Такого центра, в котором объединялись бы самые различные политические направления, не сложилось ни в Париже, ни в Берлине; он сложился только в Константинополе. Никогда и тени партийного разногласия не замечалось в заседаниях Русского Совета. А там сидели рядом друг с другом Г.А. Алексинский, наводивший ужас своими выступлениями во II Государственной думе, и Шульгин, бросивший обвинение к сидевшим на левых скамьях той же II Думы, «не принесли ли они с собой в карманах бомбы», князь П. Долгоруков, представитель конституционно-демократической партии, одно имя которого было ненавистно для правых, и правые В.П. Шмит и граф Уваров, к которым столь же враждебно относились в кадетских кругах, товарищами председателя были – И.П. Алексинский, народный социалист, и правый – граф Мусин-Пушкин. Соединить всех на одну дружную работу при такой злобной партийности, которая раздирала русское общество, можно было только благодаря тому, что члены Русского Совета подчинялись высшей задаче – служению Русской армии. И в этой работе, которой все одинаково были преданы, партийные разногласия смолкали.
В политической борьбе, в отстаивании Русской армии, как против нападок левых, так и против иностранного посягательства, Русский Совет оказал всю свою поддержку общественного представительства Главнокомандующему. В этой тяжелой борьбе армия не была оставлена одна. В то время как другие партийные организации стремились подчинить своему влиянию армию, сделать из нее орудие своих партийных достижений, только Русский Совет, в своей согласованной работе с Главнокомандующим, сумел осуществить единство общественных сил и представительства армии, столь необходимого при полном разладе в русской эмиграции.
Милюков достал деньги от тех парижских кругов, которые считали нужным поддерживать демократическую политику, сводившуюся, в сущности, не к борьбе с большевизмом, а к противодействию Белому движению, из опасения, как бы борьба против большевиков не привела к восстановлению старого строя с его полицейским режимом, притеснениями евреев, инородцев и пр. Вместе с Винавером он стал издавать «Последние новости» и получил, таким образом, в свои руки орган печати в Париже.
Изо дня в день в газете писались статьи, дискредитировавшие армию и Главнокомандующего, помещались обличительные заметки и разоблачения за подписью целого ряда имен офицеров, совершенно так же, как это после делалось в сменовеховских изданиях, сообщались сведения, полученные из французских источников и оказавшиеся затем ложными, о том, например, что генерал Врангель сложил с себя власть и Главное командование и оставил армию и т. д. Словом, это была работа упорная и последовательная над разложением армии, работа тем более пагубная, что она шла как раз в русле французских правительственных стремлений отделаться так или иначе от Русской армии.
Во главе французского правительства встал политический делец Бриан. Он очень скоро подпал под влияние Ллойд Джорджа, обольщенный блеском таланта британского премьера. Правда, в правительственном заявлении Бриана в первый раз с парламентской трибуны были признаны заслуги Русской армии в мировой войне, но это нисколько не помешало новому министерству принимать такие меры против последних остатков той же Русской армии, которые совсем не вязались с чувством благодарности за помощь, оказанную для спасения Парижа. Французская политика пошла на поводу у Ллойд Джорджа, а этому последнему русские военные части на берегу Босфора мозолили глаза, служа помехой для заключения торговой сделки с большевиками.
В январе ушел командующий оккупационным корпусом генерал Нейрталь де Бургон, оставивший по себе самую лучшую память среди русских. Он уехал во Францию на свою ферму, о которой всегда мечтал, тяготясь разлукой с родиной. Его заменил штабной генерал Шарпи – полная противоположность своему доброму и сердечному предшественнику. Сухой, раздражительный в обращении Шарпи был точным, до педантизма, исполнителем предписаний своего начальства и строгим, взыскательным начальником в отношении к своим подчиненным. К нему перешло дело русского беженства и военных контингентов, и он проявил все бессердечие штабного бюрократизма в таком вопросе, где болезненно ощущалось тысячами людей каждое жестокое прикосновение к незажившим ранам. Но какое дело было французскому генералу до страданий людей, раз бумага за № должна была быть исполнена.
14 января был издан совершенно секретный приказ, подписанный Шарпи, ясно характеризовавший как самого человека, так и то направление, в котором он намерен был вести русские дела. Приказ этот объяснял, что одной из главных задач в настоящее время является возможно скорейшая эвакуация на постоянное жительство русских беженцев, как гражданских, так и военных, и далее содержал в себе предписание комендантам лагерей тех мер, какие должны быть приняты для осуществления этой цели.
В конце приказа уже откровенно признавалось, что при проведении этих мер нужно лишь стремиться, чтобы не очень резко противодействовать распоряжениям русского командования, которое, по словам приказа, имеет намерение задерживать русских в рядах армии «путем убеждения, интриг и даже насилий», «так как нам действительно необходимо, чтобы русское командование сохраняло известный авторитет для того, чтобы помочь нам поддержать порядок и дисциплину, но при условии, если этот авторитет не препятствовал бы нам в деле эвакуации беженцев».
С этого дня и началась та недостойная политика подтачивания и развала Русской армии, которая так соответствовала намерениям большевиков. И соучастником такой политики явился Милюков со своими «Последними новостями». Для Милюкова нужно было свалить генерала Врангеля, как политического противника, точно так же, как для Ллойд Джорджа нужно было ликвидировать русские военные части в окрестностях Константинополя для целей своей политики, а для Бриана – чтобы удобнее сойтись с Ллойд Джорджем в вопросе о германских платежах. И никому из них не было дела до живых людей с их человеческими чувствами, страданиями и несчастьем.
На совещании с представителями константинопольского парламентского комитета генерал Врангель говорил: «Я ушел из Крыма с твердой надеждой, что мы не вынуждены будем протягивать руку за подаянием, а получим помощь от Франции, как должное, за кровь, пролитую в войне, за нашу стойкость и верность общему делу спасения Европы. Правительство Франции, однако, приняло другое решение. Я не могу не считаться с этим и принимаю все меры, чтобы перевести наши войска в славянские земли, где они встретят братский прием. Конечно, я не могу допустить роспуска Русской армии. Но никаких насильственных мер для задержания людей в военных лагерях я не принимаю. Если и есть полицейские меры запрещения въезда в Константинополь, то они принимаются союзными властями для ограждения от чрезмерного наплыва безработных. Я вовсе не хочу во что бы то ни стало задерживать людей в армии. Но я не хочу, чтобы люди уходили из армии, проклиная свое прошлое, с чувством досады и раздражения, махнув на все рукой, я хочу, чтобы они навсегда сохранили с армией свою связь, всегда чувствовали, что они принадлежат армии и готовы войти в ее ряды, как только явится возможность».
В Константинополе появились уже большевистские агенты, торговая миссия открыла свое отделение при покровительстве англичан. И тотчас же почувствовалось их тлетворное влияние на русскую среду; соблазн крупных барышей от доставки товаров на Юг России уже стал охватывать торговые круги Константинополя. То один, то другой соблазнялся коммерческим расчетом и забегал в большевистскую контору. Зараза стала охватывать людей. Моральная болезнь – потеря сознания, что можно и чего нельзя, честного и бесчестного.
Стали появляться и агенты, пропагандировавшие возвращение на родину русских беженцев. Некто Серебровский переманивал людей на работы в Баку, соблазняя высоким заработком. И французские власти, так же как и англичане, не постеснялись воспользоваться услугами таких большевистских агентов, лишь бы снять со своего пайка как можно больше ртов. По всем беженским лагерям развивалась пропаганда возвращения в Россию.
В январе французское командование приняло решение переселить донской корпус из района Чаталджи на остров Лемнос. Казаки уже устроились на отведенном им месте, расселились в землянках и палатках и своим трудом обставили вполне сносно свое жилье. Им не хотелось переезжать на остров Лемнос, памятный еще по первой английской эвакуации после Новороссийска, когда русские вымирали там целыми семьями. К тому же было получено известие, что с первого февраля французы прекращают выдачу пайка. Несмотря на настоятельные указания генерала Врангеля, Шарпи все-таки упрямо настоял на своем и издал от себя приказ о выселении казаков из Чаталджи. Последствия тотчас же сказались. Казаки с оружием в руках, лопатами и кольями разогнали присланных чернокожих французских солдат, и с обеих сторон оказались раненые.
Только тогда французские власти поняли свою ошибку и обратились к генералу Врангелю, прося его отдать приказ казакам о переселении на остров Лемнос. Приказу Главнокомандующего донцы подчинились, и переезд на Лемнос совершился в полном порядке. Однако политика французского командования не изменилась. В начале февраля комендантами лагерей были сделаны объявления о записи желающих возвратиться в Советскую Россию. При этом распространялись сведения о принятых якобы французским правительством мерах получить для них от советов гарантию их личной безопасности, вместе с тем для понуждения к выселению всюду были вывешены объявления, что выдача пайка должна в ближайшее время прекратиться, так как Франция не может без конца держать русских на своем продовольствии. Понятно, какое действие на людей, измученных и полуголодных, должны были производить подобные заявления французских властей. Из числа беженцев, пожелавших выехать, оказалось свыше 1500 человек и столько же из строевых казачьих частей. Первая отправка в Новороссийск состоялась в середине февраля.
В тех же числах штабом французского оккупационного корпуса было доведено до сведения Главнокомандующего и одновременно сообщено комендантам лагерей для осведомления русских о сделанном Бразилией предложении принять желающих туда эмигрировать. В сообщении указывалось, что штат Сан-Паоло объявил французскому правительству о своем желании принять до 10 000 русских переселенцев. Эмигрирующим предполагалось предоставить средства на переезд, землю для колонизации, денежные авансы для начала работ. В дальнейшем штат Сан-Паоло высказывал готовность принять и вторую партию такой же численности.
Сообщения эти оказались лживыми. Никакой гарантии личной безопасности для возвращающихся на родину со стороны советского правительства дано не было. Первая же партия, прибывшая в Новороссийск, была подвергнута жестоким насилиям, о чем известили несколько казаков, бежавших и возвратившихся оттуда в Константинополь. Точно так же и в Бразилию русские вовсе не принимались в качестве земледельцев-колонистов с наделением землей, а как рабочие, закабаленные кофейным плантатором штата Сан-Паоло.
Уже с лета в России обнаружился страшный голод, доведший людей до пожирания трупов и человеческого мяса, а в Бразилии русские оказались запроданными, как негры, плантаторам. Ясно, какое бережное отношение к людям, отдавшим себя под покровительство Франции, выказали французские власти.
В сложном механизме парламентской машины, в ожесточенной борьбе партий, среди криков прессы и шума Парижа что значила судьба нескольких тысяч русских, обреченных на голодную смерть или на рабство? Ведь они были ничтожной величиной в сложнейших проблемах европейского мира. И мог ли уделить им внимание Бриан? И разве способен был проявить участие к людям генерал Шарпи, когда он имел перед собою точное предписание за № и подписью своего начальства, а подчиненные генерала Шарпи разве осмелились бы когда-нибудь не исполнить то, что им приказано? Они были бы немедленно удалены со службы. И генерал Бруссо, комендант на острове Лемнос, в своей исполнительности дошел до пределов жестокости к тем самым людям, с которыми он был в самых близких отношениях в штабе русского Верховного Главнокомандующего во время мировой войны. И появилась ли хотя слабая краска стыда у издателей «Последних новостей»? Ничуть, они продолжали вести свою линию и заслужили одобрение министра-президента Бриана, ссылавшегося на их мнение, как серьезных политиков, в подкрепление своего отношения к Русской армии.
В первой половине марта Верховный комиссар Франции поставил Главнокомандующего в известность о решении французского правительства отправить в Советскую Россию новую партию 3–3,5 тысячи человек и желании его усилить эвакуацию русских из лагерей. При этом он уведомлял, что правительство республики стоит перед решением прекратить в ближайшее время всякую материальную поддержку русским. С этого времени французское командование начинает оказывать настойчивое давление в целях заставить Главнокомандующего подчиниться требованиям французского правительства.
14 марта генерал Пелле, Верховный комиссар Франции, сменивший господина де Франса, сообщая Главнокомандующему о полученном им телеграфном предписании от своего правительства принять все меры к тому, чтобы новая партия для возвращения в Одессу была безотлагательно отправлена, приводит в тексте содержание этой телеграммы: в ней правительство республики уведомляло, что оно стоит перед необходимостью в короткое время прекратить бесплатное снабжение пайком русских беженцев. «Последние должны быть предупреждены, что они должны выбирать между тремя следующими решениями: 1) вернуться в Россию, 2) эмигрировать в Бразилию, 3) выбрать себе работу, которая могла бы содержать их».
Такие требования министерства Бриана не могли быть объяснены только вопросом денежного расчета. Количество людей, находившихся на французском пайке, значительно уже сократилось; более двадцати тысяч было уже вывезено в Сербию. Велись переговоры о переезде и остальных в славянские земли. Наконец, для покрытия своих расходов правительство республики взяло себе значительные ценности, заключавшиеся в торговых судах и в другом имуществе, свыше чем на сто миллионов франков. Перед русскими в самой категорической форме ставилось требование по телеграфу погибать от голода, возвращаться к большевикам или ехать в Бразилию. Такое отношение французских властей вызвало глубокое возмущение.
«Если французское правительство настаивает на уничтожении Русской армии в таком порядке, – заявил генерал Врангель Верховному комиссару, – то единственный выход перевести всю армию с оружием в руках на побережье Черного моря, чтобы она могла бы, по крайней мере, погибнуть с честью».
В генерале Врангеле французские власти видели главное препятствие для осуществления своих планов, и они начали ряд мер, чтобы изолировать его от армии, запрещали рассылку приказов Главнокомандующего к войскам, мешали его поездкам в военные лагеря, не выпускали генерала Врангеля и начальника штаба генерала Шатилова из Константинополя, наконец, предложили ему поехать в Париж, по приглашению французского правительства. На это последнее предложение генерал Врангель ответил, что он готов ехать в Париж, но при условии, чтобы отправка людей из военных лагерей в Советскую Россию и в Бразилию была приостановлена до его возвращения и чтобы ему был гарантирован свободный обратный проезд в Константинополь. Генерал Пелле не мог, понятно, согласиться на выставленные условия, он заявил, что «рассредоточение армии является настолько необходимым, что не терпит никакой отсрочки».
Наступили тревожные дни. Ходили слухи, что французские власти намерены арестовать генерала Врангеля. Войска волновались, готовые с оружием в руках идти на Константинополь в случае насилия над Главнокомандующим. 22 марта, в годовщину того дня, когда генерал Врангель стал во главе Русской армии, он обратился с приказом к войскам: «Ныне новые тучи нависли над нами… С неизменной, непоколебимой верой, как год тому назад, я обещаю вам с честью выйти из новых испытаний. Все силы ума и воли я отдаю на службу армии. Офицеры и солдаты, армейский и казачьи корпуса мне одинаково дороги. Как в тяжелые дни оставления родной земли, никто не будет оставлен без помощи. В первую очередь она будет подана наиболее нуждающимся.
Как год тому назад, я призываю вас крепко сплотиться вокруг меня, памятуя, что в нашем единении – наша сила».
В двадцатых числах марта генерал Бруссо, комендант острова Лемнос, исполняя приказание командира оккупационного корпуса Шарпи, потребовал, чтобы немедленно был дан ответ, какой из трех выходов выбирается русскими из их положения. Для опроса в лагеря были посланы французские офицеры с воинскими командами, и было заявлено, что те, кто будет пытаться посягнуть на свободу решения, будет отвечать перед французской властью. Пароход стоял у пристани, и три тысячи человек, навербованных в таком порядке, под угрозою, должны были немедленно сложить свои вещи и отправиться в Одессу.
Вечером в комнате русского посольства собрались общественные представители всех русских организаций в Константинополе. Они были вызваны генералом Врангелем. Генерал Фостиков, только что приехавший с острова Лемнос, с волнением рассказывал, какими грубыми сценами сопровождалась вербовка людей для отправки их в Одессу; как на лагерь кубанцев во время опроса были наведены пушки с французских миноносцев, каким оскорблениям подвергались русские офицеры, как французская команда прикладами отгоняла их от солдат, чтобы они не мешали французам делать их дело, как многие были насильно посажены на пароход и бросались за борт, вплавь достигая берега, лишь бы не быть вывезенными в Совдепию.
Его слова произвели глубокое впечатление. Постоянно, в повседневной жизни, русские подвергались оскорблениям, и каждый почувствовал в этих новых грубых выходках французских властей унижение своего достоинства, как русского. Никогда французы не осмелились бы так поступить ни с сербами, ни с греками, ни с румынами, а русских можно было прикладами ружей, при помощи чернокожих загонять в загон и отправлять в трюмах пароходов, как стадо баранов, под большевистский нож.
Все были взволнованы. Поздно ночью разошлось совещание. Было принято решение немедленно обратиться с протестом ко всем Верховным комиссарам в Константинополе, к французскому правительству, а к сербскому и болгарскому народам с просьбой дать русским приют в своих землях.
В протесте, поданном французскому Верховному комиссару, парламентский комитет заявлял: «Мы не можем оставаться спокойными зрителями, когда на наших глазах из нашей среды вырывается несколько тысяч человек, чтобы бросить их в руки наших злейших врагов. Вы утверждаете, что отправляются те, кто добровольно выразил желание возвратиться в Россию. Но о каком же добровольном согласии может идти речь, когда людям предложили на выбор, умереть ли с голоду на пустынном острове или садиться на пароход, когда их принуждали к немедленному решению вооруженные команды и на лагерь были наведены орудия и пулеметы с военных судов? Мы заявляем Вам, что казаки, отправляемые Вами в одесский порт, обречены на голод, на месть со стороны большевиков или, что для нас ужаснее всего, на принудительное поступление в ряды Красной армии. Долг и честь франко-русской дружбы, кровь, совместно пролитая в мировой войне, обязывают нас бережно относиться друг к другу. История не кончается сегодняшним днем».
На наших глазах безжалостно, не останавливаясь перед средствами, разрушали Русскую армию, разрушали несмотря на то, что в тяжелом изгнании, на чужой земле она дала высшее доказательство патриотизма, твердости духа и повиновения своим начальникам.
Генерал Врангель обратился с письмом к маршалам Франции: «Я счел своим долгом поставить вас в известность, дабы в решительную минуту, когда найдете нужным, могли бы возвысить свой авторитетный голос и предупредить стоящих у власти людей, быть может, в горячей работе дня, в вихре политических страстей, потерявших истинное направление и пренебрегающих узами крови, коими скреплены народные армии в двух великих нациях».
Для ускорения вопроса о переселении Русской армии в славянские земли, в Сербию и Болгарию были посланы генерал Шатилов, Львов и Хрипунов35, и через несколько дней они выехали в Белград, а затем в Софию.
То, что произошло на Лемносе, не могло не взволновать русские круги. Как только в Сербии стали известны лемносские события, тотчас же поднялись негодующие протесты во всех русских колониях. Даже в парижской прессе появились статьи, осуждающие политику правительства: «Мы не можем пройти мимо трагедии наших союзников и не поднять голоса против мер насилия, которым подвергаются те, кто сражался под знаменем, признанным Францией», – писалось в одной из французских газет. Маршал Фош ответил Главнокомандующему, отзываясь с теплым чувством об участии Русской армии в мировой войне, он признавался, что не может вмешиваться, как военный, в дела политики.
Правительство Бриана не сразу сдало свои позиции, однако оно не решилось прибегнуть к крайним мерам, а избрало косвенный путь для воздействия на Главнокомандующего. В середине апреля в парижских газетах появилось сообщение агентства Гаваса под заглавием «Позиция генерала Врангеля», которое являлось официозным сообщением французского правительства.
Составленное в явно враждебном к самому существованию Русской армии духе, сообщение это тенденциозно обрисовывало происшедшие события и пыталось объяснить принимаемые французами меры, побуждавшие русских ехать в Бразилию и в Совдепию, не более не менее как чувствами гуманности. «Ввиду образа действия, принятого генералом Врангелем и его штабом, – говорилось далее в сообщении, – наши международные отношения заставляют нас вывести эвакуированных из Крыма людей из его подчинения, неодобряемого, впрочем, всеми серьезными и здравомыслящими кругами… Все русские, еще находящиеся в лагерях, должны знать, что армия Врангеля не существует, что их прежние командиры не могут более отдавать им приказаний, что решения их ни от кого не зависят и что их снабжение в лагерях более продолжаться не может».
Сообщение, в большом количестве распространенное в лагерях, вызывало среди русских одну лишь усмешку над гуманными побуждениями французского правительства. Генерал Шарпи, уязвленный в своем самолюбии, не решился, однако, прекратить выдачу пайка, чем он угрожал в своих заявлениях, но прибег к сокращению его, и без того скудного, до голодного размера. Людей вымаривали голодом, чтобы заставить подчиниться требованиям французских властей.
Генерал Врангель в ответ на изведение писал Верховному комиссару Пелле: «Армия, проливавшая в течение 6 лет потоки крови за общее с Францией дело, есть не армия генерала Врангеля, как угодно ее называть французскому сообщению, а Русская армия, если только французское правительство не готово признать русской ту армию, вожди которой подписали Брест-Литовский мир. Желание французского правительства, чтобы «армия генерала Врангеля» не существовала и чтобы «русские в лагерях» не выполняли приказаний своих начальников, отнюдь не может быть обязательным для «русских в лагерях», и, пока «лагери» существуют, русские офицеры и солдаты едва ли согласятся в угоду французскому правительству изменить своим знаменам и своим начальникам».
В конце апреля генерал Шатилов привез известие, что Сербия принимает к себе из состава армии до 7 тысяч человек, а Болгария 9 тысяч для устройства их на работы. Это, конечно, не было еще разрешение полностью вопроса, но, во всяком случае, двери, казалось наглухо закрытые, были приотворены, получилась возможность вывезти в первую очередь людей с острова Лемнос, где положение было наиболее тяжелое.
Верховный комиссар Франции генерал Пелле решил наконец изменить политику относительно Русской армии. Политика, диктуемая из Парижа, вызывала всеобщее возмущение и подрывала престиж Франции. Принимая русских общественных представителей, генерал Пелле заверял их: «Поверьте, для меня нет более тяжкой задачи, чем русская. Я совершенно расстроен, когда получаю ваши обращения ко мне. Я не настолько лишен сердца, чтобы не понимать вас, и приложу все старания, чтобы найти выход из положения».
С этого времени Пелле взял в свои руки дело урегулирования русского вопроса в Константинополе. Генерал Бруссо был удален, но загладить прошлую политику, столь недостойную в отношении к союзной Русской армии, было нельзя. В душе тысяч русских людей остался неизгладимый след от всех несправедливостей и оскорблений, им нанесенных.
«Как видите, наконец-то я еду в Америку, но сколько времени я пробуду – еще неизвестно. Покинув Вас, я был в Польше, видел много русских в Софии, Белграде, Будапеште, Вене. Я думал, что для русских, разбросанных в разных частях Европы, важно узнать от незаинтересованного наблюдателя, как я, что сделала армия генерала Врангеля за это время, как она боролась и какие успехи она имела, несмотря на страшные затруднения.
Я виделся с генералом Махровым36 и говорил ему про Ваши дела. Я виделся с Савинковым, Балаховичем, а позднее, в Станиславове, видел Петлюру и некоторых военных от генерала Перемыкина37, но, как это ни странно, они не имели никакого понятия, что Вы сделали с Вашей армией, и я был счастлив сказать им о том, что видел своими глазами, о работе Витковского38, Барбовича39, Туркула40, Скоблина41, Бабиева42, Манштейна43 и всех тех, кто сделал столько, о духе и действиях дроздовцев, корниловцев и др. Да, это была армия героев. Я никогда не забуду гордиться воспоминаниями о моем пребывании среди них.
Удивительно то, что я нашел в Париже и в Лондоне, удивительнее Эйфелевой башни и собора Святого Петра, – это колоссальное незнание русских дел. Неграмотный мужик знает ровно столько же о высшей математике, сколько знают умные люди в Лондоне и Париже о России. Немудрено, что всякого рода «политика» образуется в Европе только потому, что никто ничего не знает, а страшная борьба режет Россию на куски».
Так писал генералу Кутепову один американец, бывший в Крыму в Русской армии и своими глазами видевший то, что там было сделано русскими. Он был поражен, что об этом никто ничего не знал. Он ошибался только в одном – не знали, но и знать не хотели. И в самом деле, разве Петлюра, Савинков, а если бы американец видел Милюкова, Винавера и др., то эти последние когда-нибудь признали, что американец говорит правдиво о том, что он видел? Разве им нужна была правда?
Для их политики им нужны были свидетельства дезертиров, продававших свои показания «Последним новостям», нужны были обличения Слащева, а правда им была не нужна. Кому были известны имена Витковского, Барбовича, Туркула и др., о которых с такой гордостью говорит американец? Их не только среди французов, а среди русских никто не знал. А армия продолжала свою героическую борьбу одинокая, чуждая не только иностранцам, но и своим, русским.
Полковник Кутепов с пятьюстами офицерами защищал Таганрогский фронт от натиска большевиков. Казаки, усталые и соблазненные пропагандой, повернули назад и разошлись по домам. В тылу восемь тысяч рабочих Балтийского завода подняли восстание и, захватив железнодорожный путь, преградили отступление. Из Ростова было потребовано подкрепление. Огромный город с полумиллионным населением продолжал жить своей повседневной шумной торговой жизнью. Конторы, магазины, кинематографы, театры, азартные игры в клубах на многие сотни тысяч, разряженная праздная толпа на Садовой улице, переполненные кафе и рестораны, оркестры музыки… Из Проскуровских казарм на помощь Кутепову вышло подкрепление – 60 человек. Ротмистры, полковники, капитаны и с ними несколько молоденьких мальчиков, все как рядовые, с винтовками на плечо, они пошли мерным шагом по шумным улицам среди огромной толпы, шатавшейся по тротуарам. 60 человек из 500-тысячного города.
Генерал Кутепов для парижской публики может представляться генералом черной реакции. Для нас он навсегда останется полковником Кутеповым, взявшим твердой рукой винтовку, и со своей третьей ротой, и в боях и в походах, сохранившим до конца непреклонность воли в исполнении своего долга русского и солдата.
Так началась Добровольческая армия, и так продолжалось не в течение трех месяцев Кубанского похода, а в течение трех лет. Были периоды больших побед, и тогда толпа, жадная к успехам и к наживе, устремлялась к армии, со всех сторон облепливала ее, старалась что-то захватить для себя, если не денег и товаров, то положения и влияния, и тотчас же, когда на фронте были неудачи, начинался отлив, спасание своих пожитков, обозные настроения охватывали массы, и каждый думал о себе, как бы спасти свой багаж и перебраться подальше в безопасное место.
В дни побед в газетах писалось о величии Ледяного похода, о героях-титанах, но чуть наступали колебания на фронте и отход армии, в тех же газетах неизменно появлялись обвинения в реакционности генералов, а в тех, кого провозглашали титанами, пускались ядовитые стрелы обличения в еврейских погромах и в замыслах реставрации.
Обвинения, предъявленные в Париже после ухода из Крыма, не новы. Еще в то время, когда на Дону начиналось формирование добровольческого отряда, в Москве Троцкий, призывая рабочих в поход против белогвардейцев, сравнивал Новочеркасск с Версалем в дни Парижской коммуны.
Но Новочеркасск так же походил на Версаль, как несколько сот юнкеров и офицеров, помещавшихся в одном здании лазарета на Барачной улице Новочеркасска, походили на армию генерала Галифе под Парижем. Буржуазия туго завязала свой кошелек и не давала генералу Алексееву денежных средств на содержание добровольцев. В то время как шли напряженные бои под Кизитеринкой, приходилось разъезжать на извозчике по Новочеркасску, выпрашивая в магазинах то у того, то у другого сапоги, теплую одежду и чулки для отправки их полураздетым юнкерам, сражавшимся в осеннюю стужу на подступах к Ростову. Генерал Алексеев писал письма к богатым благотворителям Ростова, обращаясь к ним за помощью. Ростовские банки, после долгих переговоров, согласились выдать под векселя частных лиц сумму, не превысившую 350 000, а когда большевики появились в Ростове, те же банки выплатили им 18 миллионов. Буржуазия не была с армией.
Была ли борьба на Дону русской Вандеей? Среди молодежи было много горячих монархистов; они, быть может, были самыми пламенными, самыми смелыми. Но это не было только восстанием за короля, как в Вандее. Прежде всего они были русскими.
Порыв по своей возвышенности, по своему бескорыстию, по самоотвержению и мужеству столь исключительный, что трудно отыскать другой подобный в истории, вот что проявила русская молодежь в своей напряженной борьбе против такого чудовищного зла, как большевизм. И чем больше кругом было проявлений малодушия, чем больше грязи прилипло к Белому движению, тем возвышеннее представляется совершенный подвиг, потребовавший напряжения всех нравственных сил, чтобы выйти из трясины. Не увенчанный лавровым венком, этот подвиг тем бескорыстнее, чем менее он оценен людьми.
«Я знаю, за что я умру, а вы не знаете, за что вы погибнете», – говорил есаул Чернецов незадолго до своей геройской смерти. 3 тысячи человек, пошедших в поход в кубанские степи, – вот все, что осталось от многомиллионной Русской армии, и с ними два Верховных Главнокомандующих – генерал Корнилов и генерал Алексеев.
На что мог возлагать надежду генерал Корнилов, когда в холодный февральский вечер он вышел с десятком своих офицеров из дома Парамонова по Пушкинской улице и пешком направился в станицу Аксайскую? На что надеялся он, когда в гололедицу по застывшей липкой грязи, ночью, входил в станицу Дмитриевскую и сам с людьми своего конвоя выбивал из станичного дома засевших в нем большевиков? Так было каждый день, от одной засады в другую, без перерыва, без отдыха, в ежедневных боях. Что думал генерал Алексеев, когда, опираясь на палку, он, больной старик, шел по кубанской степи?
Корнилов убит. Алексеев, уже стоящий одной ногой в могиле (через несколько месяцев он скончался), не падает духом, а, превозмогая свою старческую немощь, продолжает поход. Что ожидало их впереди? Когда, казалось, все было потеряно, упрямый старик не хотел сдаваться. В Новочеркасске он упорно начал собирать добровольцев. Долгие ночи он просиживал, делая расчеты и соображая, как вооружить, обмундировать и содержать свой добровольческий отряд, так же добросовестно, как прежде он, Верховный Главнокомандующий, составлял план для всей Русской армии.
И на Кубани у него не опустились руки. Что двигало его, откуда брались силы у этого тяжко больного умирающего старика? Сколько раз в тревожные минуты наибольшей опасности приходилось слышать от него: «Бог не попустит совершиться злому делу», «Бог не без милости». Любовь к русскому народу, доходившая до глубин религиозного чувства, – вот что наполняло душу старого Алексеева.
«Поход титанов», – кричали газеты, когда добровольцы, проложив себе путь штыками, вернулись на Дон. Но какие же это были титаны? Старик генерал и мальчик-кадет. Это были простые русские люди, такие же простые, как Вольский мещанин, оставивший жену и детей дома и пошедший в поход, как певчий из архиерейского хора в Новочеркасске, как учитель гимназии вместе со своими учениками, взявший винтовку и вступивший в ряды армии.
То, что они делали, они делали просто, как свойственно русским. Полковники, ротмистры, капитаны – все стали простыми рядовыми. Но сколько нужно было решимости и силы воли, чтобы выполнить свой долг!
Тот, кто не пережил, никогда этого не поймет. Он не поймет мучительной тревоги за своих самых близких и дорогих, когда видишь их в рядах офицерского полка, идущих в бой в рваных сапогах, с сумкой через плечо, где болтается десяток патронов; он не поймет, с каким напряжением прислушиваешься к неумолчному треску пулеметов, прерываемому лишь гулом орудийных залпов, когда бой идет в нескольких верстах, и знаешь, что триста офицеров с десятью патронами в запасе в этом огне берут штурмом казармы в городе, где засели многие тысячи красноармейцев. Он не поймет матери, которая, посылая своего последнего, третьего сына, говорит ему: «Я лучше хочу видеть тебя убитым в рядах Добровольческой армии, чем живым под властью большевиков».
Что может быть ужаснее гражданской войны? Везде скрытый враг. Он может быть хозяином хаты, где вы остановились, прохожим на улице, рабочим в порту, наборщиком в типографии, железнодорожным служащим. Ночной пожар, взрыв снарядов в вагонах, листок, выпущенный из типографии, предательская пуля из-за угла – показывают, что вы окружены изменой, как липкой паутиной. В казаках, которые бьются рядом с вами, а завтра открывают фронт большевикам, в рядах ваших солдат, убивающих своих офицеров, в самой офицерской среде, в штабах – везде кроется предательство. Самый воздух, которым вы дышите, пропитан удушливым ядом ненависти и измены. Ненависть, доходящая до того, что вырывают мертвых, чтобы надругаться над их телами. И все они, и рабочие, и мастеровые, и казаки, и солдаты, и красноармейцы – такие же русские.
Трудно глядеть смерти прямо в глаза, но невыносимо труднее сохранить все напряжение воли, преодолеть усталость такую, что после ряда бессонных ночей веки сами собою смыкаются, ноги подкашиваются на ходу, стоя засыпаешь, а нужно широко раскрыть глаза, нужно идти вперед среди ночного мрака; следом идут свои люди, и сбиться с пути – значит подвергнуть их гибели. Думы гнетут всей тяжестью сомнений, не ошибка ли то, что делается, не лучше ли сохранить столько молодых жизней и уйти…
Не страх смерти, нужно преодолеть в себе всякую слабость, влить бодрость в своих людей, нести за них всю тяжесть ответственности и знать, что они обречены, и, несмотря ни на что, на ряд поражений, на полное крушение после отступления от Орла до Новороссийска, вновь подымать людей на ноги и вести их снова в бой.
Раны на время освобождали, только тяжелые увечья выводили из строя. И все-таки все новые и новые люди стекались отовсюду в ряды армии. А уклониться было так легко и так легко найти себе оправдание. Ведь было безумием надеяться одолеть несколькими полками красноармейские массы… Безумие было начинать Кубанский поход, безумие идти на Москву, безумие защищать Крым, безумие упрямо сохранять армию в лагерях Галлиполи и Лемноса. Но благодаря этому безумию мы можем не краснеть за то, что мы русские.
Один вдумчивый англичанин, бывший на Юге России, говорил, что из всей мировой войны он не знает ничего более замечательного, чем трехлетняя борьба русских против большевиков. А моральные тупицы все продолжают долбить – «кадетизм испортил свое лицо». Они не видели из-за партийного частокола ничего дальше своего наглухо огороженного места. Армия представлялась им реакционной силой в руках генералов.
Но что такое армия? Ведь это не генерал Врангель с его штабом, не офицеры и солдаты первого корпуса Кутепова, не донцы и кубанцы, под начальством генерала Абрамова и Фостикова.
Армия – это что-то гораздо большее. Это три года неустанного напряжения воли, человеческих страданий, отчаяния, тяжких лишений, упадка и нового подъема, подвиг русского мужества, непризнанный и отвергнутый. Сменялась осень на зиму, наступала весна и вновь чередовались лето, осень и зима, а борьба, поднятая двумястами юнкеров и кадет в Новочеркасске, все продолжалась. Она продолжается и теперь в новых условиях, но все та же борьба, и те, кто бьет щебень на дорогах Сербии, копает лопатами землю, работает в рудниках Перника, в тяжелом труде добывая насущный хлеб, делает все то же русское дело.
Прошлое продолжает жить в людях. Армия воплотила в себе это прошлое. Армия – это не только те, кто остался в живых, но и все те, кто лежит под могильным крестом, засыпанный землею.
Армия – это трагическая смерть Каледина, это тени замученных атамана Назарова, Богаевского, Волошинова, героическая гибель есаула Чернецова, это тело Корнилова, преданное поруганию безумной толпой красноармейцев, это прах Алексеева, перевезенный для погребения в чужую землю, это кормчий, сменяющий один другого во время урагана среди крушения, это русские города, освобожденные один за другим от Екатеринодара до Киева и Орла, это грязная красная тряпка, разорванная в клочки, это русское трехцветное знамя. Армия – это скрытые муки матери, посылающей своего последнего сына в смертный бой, это мальчик во главе своей роты Константиновского училища44, умирающий при доблестной защите Перекопа. Вот что такое армия.
Поделиться книгой: