Шофер (Управдом, часть 3)

— Ничего, ходил к следователю, — сказал агент, отсмеявшись и вытерев выступившие слёзы, — ругается, говорит, плохо работаем, раз никого найти не можем.

— Пусть он сам свою жопу поднимет и поищет, — разозлился Панов, — а то не вылезает из своего кабинета. Что я ему, за три дня на поводке мокрушников приведу, чтоб его?

Лев Иосифович Пилявский помер в своей квартире, предположительно, вечером среды, 16 июля. Его домработница, Анна Степановна Пахомова, прибежала в отделение только в пятницу с утра. Кто-то рылся в доме, да так, что половицы вскрыл, стены, где обои неплотно прилегали, порушил, и мебель изломал. На место выехал, а точнее — вышел, наряд милиции, который нашёл хозяина дома на кухне со следами побоев, порезами, вытекшим правым глазом и уже остывшего.

На первый взгляд произошло убийство, все обстоятельства на это указывали, но врач из больницы имени доктора Остроумова определил, помимо примерного времени смерти, и причину — обширный инфаркт миокарда, что, учитывая возраст покойного, и его телосложение, могло и от естественных обстоятельств произойти. Что именно произошло в доме на 10-й Сокольнической, предстояло выяснить следователю Введенскому. У следователя таких дел по Третьему московскому району были десятки, в каждое приходилось вникать, и докладывать в губернский суд и губпрокурору. Поэтому Введенский ограничился коротким осмотром места происшествия и допросом домработницы, а остальную работу скинул на отдел милиции, точнее, на уголовный розыск.

Агенты МУУРа осмотрели дом, на земле под полом обнаружили две золотые монеты времён самодержавия достоинством 15 рублей каждая чеканки 1897 года, но монеты эти могли быть спрятаны прежними владельцами, которые в революцию сгинули. Дактилоскопист Федорчук отыскал чужие отпечатки, но они могли быть чьи угодно, в картотеке схожих не обнаружилось.

Опрос соседей дал единственную зацепку следствия — пролётка с заляпанным грязью номерным знаком недолго стояла во дворе дома в вечер среды. Таких пролёток по Москве ездили тысячи, никакими особыми приметами она не обладала, а если и было что, то в темноте разглядеть непросто, тем более что свидетели в своих показаниях расходились — одни говорили, что это была гнедая кобыла, другие — каурая, а соседка из дома напротив вообще заявила, что в пролётку был запряжён вороной жеребец с горящими глазами и что не иначе как дьявол заявился за одиноким музыкантом.

Домработница рассказала следователю, что в день смерти Пилявский давал два урока, первая ученица ещё оставалась в комнате, когда сама домработница отправилась домой, к вечеру должен был появиться ещё один ученик, у которого, якобы, отец работал в Наркомпросе. Оперативно проверяли дела работников комиссариата, но, по мнению следователя, след был ложным.

Дело так бы и отложили в долгий ящик, ожидая, что что-то всплывёт, а потом бы закрыли за отсутствием подозреваемых, но сестра Пилявского, Ядвига Иосифовна Лацис, ответственный работник Главлита и член партии с 1912 года, сама приехала в тридцать третье отделение, и грозила Введенскому всеми революционными карами и личным револьвером. Яков Григорьевич от такого напора стушевался, револьвер у гражданки Лацис отобрал, обещал поставить на дело самого опытного сыщика, и отправил её к инспектору угро Хлебникову, который пообещал, что смертью гражданина Пилявского займётся самый опытный сыщик. Этим опытным сыщиком был назначен субинспектор Панов.

— Ты хоть что-нибудь найди, — сказал он Панову по телефону, когда гражданка Лацис уехала, — нет, надо ведь было этому Пилявскому в нашем районе помереть, как будто других мест в Москве не осталось.

У Панова вместо подозреваемых был короткий список тех, кто мог что-то знать и главное, хорошо знал Пилявского.

Первое, Анна Пахомова — по опыту субинспектора, домработницы часто расправлялись со своими хозяевами, чтобы прибрать к рукам их имущество. Панов на первый раз с ней разговаривать не стал, поручил это Шмалько.

Второе, гражданка Лацис. Следователь Ядвигу Иосифовну допросить пробовал, но под дулом револьвера сделал это очень быстро и без деталей. Панов тоже не очень-то хотел с ней общаться, и из списка свидетелей пока вычеркнул.

И третье, у покойного была племянница, дочь его брата Станислава, Елена Кольцова.

— Точно не врёт прислуга? — субинспектор натужно закашлялся, прижал кулак к груди, сильно надавил другой рукой, заставляя боль на время отступить, — может она, или кто из её знакомых причастен? А то всё это распутывать, сам понимаешь, ни времени, ни средств нет.

— Да уж я с ней говорил, толку никакого, — Трофим поднялся. — Живёт в частном доме на улице Матросской тишины, вместе с братом, инвалидом империалистической войны, тот совсем плох и никуда не выходит. Ещё жильцы у неё есть. Один, Василий Федякин, тот инженер на ламповом заводе, комсомолец и активист, я к ним в заводоуправление заходил, хвалят его, да и хлипкий больно человека убить. А другой, Травин Сергей, тот здоровяк, силач, я бы сказал, работает в гараже горкоммунхоза, что рядом с Каланчёвкой, и с Пахомовой дружит, по хозяйству ей помогает. Пахомова говорит, что интереса Травин к Пилявскому не проявлял, и знакомы они не были.

— Жильцы, значит? — Панов оживился, — с хозяйкой, говоришь, и силач? Вот что, братец, а давай-ка ты этого Травина, и племянницу покойника, Кольцову, ко мне, но не сегодня, а скажем, послезавтра, в среду. Я с ними сам побеседую по душам, а там уж решим, стоит их к следователю отправлять, или нет. Где, ты говоришь, они работают?

— Травин в гараже, а Кольцова учится, в университете.

— Вот и хорошо, позвони и вызови их. Только вежливо, они не бандиты какие, а советские граждане с полезной для нас информацией.

— Ух вы и завернули, Наум Мироныч. Как есть сделаю, а сейчас, позвольте, пойду? На Егерской, где налёт был на артельщиков, у пацана соседского милиционеры портсигар ворованный отобрали и отрез шерстяной, говорит, в мусоре копался и там вытащил. Прижать его надо хорошенько, наверняка знает что.

— Вези его сюда вместе с вещдоками, — Панов расписался на папке, — а это отдай Маше, пусть запечатает сургучом, и отошлёт Введенскому. Может, и вправду этот Пилявский сам помер, всякое в жизни случается.

Глава 4

Глава 4.

Ковров стоял посреди небольшого, в десять квадратных саженей, помещения, покачиваясь с носка на пятку. На его взгляд, для торговой лавки вариант был — хуже не придумаешь, а значит, вполне подходящий. Стоящий на Ольховской улице двухэтажный каменный особняк постройки прошлого века, с лепниной и колоннами, занимал какой-то государственный трест, с машинистками, делопроизводителями, бегающими по лестнице совслужащими и неподвижными счетоводами. К особняку со стороны двора примыкал небольшой одноэтажный флигель с отдельным входом и маленькими окнами, в нём при самодержавии находились хозяйственные помещения, а теперь пристройка пустовала. На полу валялись черепки и куски ткани, кругом лежала пыль, но двери и окна стояли на своих местах, обои обтрепались совсем немного, из крана на крохотной кухоньке текла вода, и даже электрическое освещение работало. Рабочие поставили мебель в комнаты прислуги, в большой зал, где раньше складывали ненужные вещи, заносили витрины и столы, уборщицу пригласили на завтра, и тогда же над фасадом собирались повесить уже изготовленную вывеску с аляповатой надписью «Галантерейные товары Н. Ковров».

Обошёлся флигель всего в девяносто пять рублей за месяц, но и этих денег советский трест рисковал не увидеть — антиквар выдал бухгалтерии треста вексель на целую тысячу с купонным погашением к октябрю. Ни банка, название которого красовалось на векселе, ни тем более счёта в нём не существовало, но директор треста, увидев сумму, на радостях вексель принял и велел подшить, а купон оторвал и припрятал.

Родственница из ОГПУ запаздывала. Мальцева обещала привести кого-то из людей Шпули, тот антикваром заинтересовался, но сам показываться здесь не хотел. Ковров заезжал к Светлане два раза, один — якобы поздороваться, а второй просто так, по-родственному. Второй визит продлился несколько часов, всё это время Мальцева втолковывала Коврову подробности о коммерческом предприятии Гершина. Предприятие было мелкое, как Шпуля вышел на такой жирный кусок, как цацки из гохрана, она не знала, так что толку от Мальцевой, по мнению Коврова, не было.

Светлана опоздала на полчаса, женщина быстрым шагом вошла в дверь в сопровождении двух мужчин. Гершин приехал собственной персоной, невысокий, худощавый, носил очки в золотой оправе, под внушительным носом тонкой полоской чернели усики. Одевался он в тройку, с толстой золотой цепью карманных часов. В руках Гершин держал тросточку, в которой скрывался клинок. Носил он её для форса, потому что оружие не любил и пользоваться им не умел.

Второй человек с фотографии, Герман Радкевич, одевался в военную форму без знаков различий, и тоже был среднего роста, с привлекательной внешностью, которую портил уродливый шрам, шедший через всю щёку от уголка глаза до подбородка. Чем занимался Радкевич до революции, известно не было, в девятнадцатом он воевал в двадцать второй дивизии на Туркестанском фронте, и товарищ Фрунзе лично наградил его именными часами. После осады Уральска Радкевич пропал, появился в Казани три года назад, там же сел в тюрьму на четырнадцать месяцев за ограбление сберегательной кассы профсоюза, потом перебрался в Москву и прибился к Шпуле. При виде Коврова Радкевич едва заметно вздрогнул, но тотчас изобразил полное спокойствие.

— Какой тут беспорядок, Николя! — Мальцева приподнялась на цыпочки, чмокнула Коврова в щёку, — когда же ты наконец откроешься? Позволь представить тебе товарищей Радкевича и Гершина.

— Вот-вот, дорогая, на днях, — Николай широко улыбнулся, протянул руку сначала военному, а потом Менделю, — рад встрече. Чем обязан?

— Приглядываемся, — Гершин прошёлся по комнате, вороша тросточкой мусор, — у нас, знаете ли, есть кое-какой товар, а вы, товарищ Ковров, пользуетесь определённой репутацией. Светлана Ильинична вас рекомендовала, сказала, мол, Николай Павлович — человек здесь новый, а значит, среди московских коммерсантов затеряться может. И неплохо бы помочь.

— Всегда рад, — Ковров слегка поклонился, — но здесь о делах говорить неудобно, сами видите, беспорядок, и людишки шастают. Позвольте угостить вас, только заведений здешних почти не знаю, живу пока что в Пассаже, собираюсь сюда перебраться. Подскажете?

Радкевич как стоял столбом, надменно глядя вокруг, так и слова не сказал. Шпуля понимающе кивнул.

— В девять вечера в театре Тиволи, — слащаво улыбнулся он, — Светлану Ильиничну беспокоить не будем, а вы приходите, отсюда недалеко, на Оленьем валу. Хороший выбор, товарищ Ковров, место спокойное и непримечательное. Думаю, мы с вами поладим.

Ковров выпроводил гостей, стёр улыбку со своего лица. По фотографии сразу не вспомнил, слишком размытая была, а как живьём увидел — понял, что Радкевича он встречал раньше, при штабе то ли Преображенского, то ли Литовского полка в Петербурге во время войны, и звали этого господина совсем по-другому. То ли Азарин, то ли Розанов. Так бывало, вертится на языке, стараешься, вспоминаешь, и всё без толку, а потом само на ум приходит. И Радкевич его, Коврова, тоже узнал. О своих наблюдениях барон докладывать ОГПУ не собирался, каждый, по его мнению, должен был делать свою работу и не лезть в чужую.

* * *

В утро среды гараж встретил Травина привычным гулом, стуком и скрежетом. Он загнал машину в ремонтную зону, вылез с водительского сиденья и потянулся — во французском авто спина сильно затекала, штееровские экипажи Автопромторга в этом отношении были гораздо удобнее.

— Давно ждёшь, Семён? — Сергей похлопал по плечу сменщика.

Пыжиков поглядел на карманные часы, пробормотал, мол, горбатого могила исправит, взял предложенную папиросу и закурил.

— Вот что ты за человек, — сказал он, затянувшись, — неужели трудно ко времени приехать?

— Клиент жирный попался, вечером отвёз его со службы домой, а утром забрал ко времени, — выдал чистую правду Травин, — на чай дал два целковых, не пожмотничал.

Семён досадливо скривился. Впрочем, почти сразу лицо его разгладилось, и даже улыбка наползла. Потому что рядом появилась Серафима Олейник. Но не появление девушки его обрадовало, а то, что она сказала. Что вызывают Травина в милицию, в тридцатое отделение, к субинспектору Панову. Пыжиков подумал, что не важно, замешан Травин в каком-то преступлении, или нет, подозрения будет достаточно, чтобы шофёра с позором уволили из гаража. Вот тут-то уголки губ поползли вверх.

— Ты что натворил? — Сима строго смотрела на молодого человека.

Травин развёл руками.

— Знать не знаю, первый раз о таком слышу. Прям сейчас пойду и выясню, может, подвиг совершил случайно, медаль дадут или грамоту.

— Эх, Серёжа, — машинистка укоризненно покачала головой, — вон какой вымахал, а всё как мальчишка. Когда уже за ум возьмёшься.

— Без твоей помощи, Симочка, — Сергей шутливо приобнял её за талию, легонько прижал к себе, — никогда. Ну и без твоей помощи, Пыжиков, хочешь обниму и поцелую?

Пыжиков сплюнул, выбросил окурок и пошёл к кладовщикам. Настроение снова рухнуло вниз. Травин проводил его взглядом.

— Если завтра не вернусь, — с серьёзным видом сказал он, — значит в острог замели, демоны. Но ты не беспокойся, я оттуда выберусь к воскресенью, и мы обязательно сходим на ваш пляж.

Сима покраснела. Пляж, о котором говорил Сергей, находился возле Кремля рядом с Большим Каменным мостом, прямо за Москворецкими шлюзами. Его облюбовали представители общества «Долой стыд», они загорали и купались голышом, одновременно устраивая лекции о пользе обнажённого тела. Женщина отдыхала там несколько раз, особого смущения от собственной и чужой наготы она не испытывала, но вот Травина немного стеснялась.

— Лучше в Сокольники на Олений, или просто погуляем по парку.

Сергей кивнул, он сам не горел желанием купаться в Москва-реке — в воду сливались стоки прачечных, фабрик и красилен, отчего она была мутной и неприятно пахла. В противоположность ей, Оленьи пруды ещё не загадили, и отдохнуть там можно было, не только валяясь на траве.

— Сговорились

Он чмокнул Симу в щёку, и отправился в милицию, благо на велосипеде от гаража до пожарной каланчи было минут пять езды, с учётом завтрака максимум полчаса. Сергей не торопился, рассудив, что отдаться в руки правосудия он всегда успеет, а вот поесть шанс может и не выпасть.

Племянница Пилявского пришла ещё до начала рабочего дня, а у Панова он начинался в половине восьмого. Елена Кольцова была дочерью брата Льва Пилявского, Станислава, умершего в двадцать первом, училась в Московском университете на факультете советского права, и дурацких вопросов не задавала. Наоборот, рассказала всё чётко и по делу.

Её дядя преподавал по классу скрипки в музыкальной школе сестёр Гнесиных, которое ныне называлось Третьим показательным государственным музыкальным техникумом, а в свободное время давал частные уроки. В январе двадцать второго года дом, где квартировал Пилявский, уплотнили, а его самого переселили в комнаты старого жилфонда в Сокольниках. По словам Елены, Лев Иосифович был человеком прижимистым, деньгами не разбрасывался, и имел кое-какие сбережения. Большую их часть он хранил в страховой кассе, а остальное, на неотложные расходы, дома в бумажных червонцах, приблизительно рублей триста. Кольцова знала сумму, потому что он выдавал ей каждую неделю по десять рублей, доставая из ящика стола несколько десятков бумажек и тщательно их пересчитывая.

Кроме денег, пропала серебряная шкатулка с золотой инкрустацией, принадлежавшая раньше её деду, серебряная солонка с позолотой и серебряные же ложки, все вещи — с фамильным гербом. Елена заранее нарисовала ложку и солонку в виде слона на листе бумаги, герб был похож на ключ, вертикальную линию пересекали две горизонтальные, и ещё одна линия отходила вправо внизу.

— На синем фоне, там эмаль, она в некоторых местах облупилась, — добавила девушка. — А шкатулка вот такая.

И положила фотографию, на которой рядом с изразцовым камином, над которым висел щит с гербом, стояли два человека — покойный Пилявский, такой же узнаваемо грузный, и худощавый моложавый мужчина среднего роста с усиками и в пенсне. Между ними стояла коробочка, на карточке видимая плохо, но Кольцова и тут постаралась — достала из сумочки ещё один лист бумаги, где эта шкатулка изображена была крупно, в натуральную величину и в цвете. Витые ножки поддерживали прямоугольное основание, в боковые грани были вделаны монеты, а на крышке, увенчанной крохотной фигуркой ангела, девушка изобразила золотые чешуйки размером с ноготь, скрадывающиеся в цветочный орнамент. По мнению Панова, у Елены Станиславовны определённо был талант.

Но вот в главном Кольцова помочь не могла, об учениках Пилявского она имела смутное представление, и ни о каком сыне работника Наркомпроса не слыхала. И вообще, последний раз видела дядю в конце июня, и то, считай, на бегу.

Панов карточку и рисунки забрал, получил от машинистки три экземпляра протокола допроса, отпечатанные через копирку, дал девушке на них расписаться и отпустил. Если Кольцова что-то и скрывала, то делала это умело, так, что не подкопаешься.

Лена вышла из кабинета субинспектора, уселась на скамью и прижала платок к глазам. В комнате она крепилась, чтобы не расплакаться, даже уняла дрожь в руках усилием воли, когда ей показали фотографии убитого дяди Лёвы, но теперь её словно прорвало, слёзы текли ручьями, плечи тряслись, она шмыгала носом и почти ничего не замечала из происходящего вокруг. Когда на плечо ей опустилась рука, Кольцова вздрогнула.

— Вас кто-то обидел? — послышался мужской голос.

Лена отняла платок от покрасневших глаз, из-за слёз видела она нечётко, но говорившего кое-как разглядела. Высокий, с широкими плечами, открытым простым лицом и русыми волосами. Молодой человек ей понравился, и от этого Кольцова разозлилась. Мало того, что сейчас она выглядела не лучшим образом, так ещё и на мужиков засматривалась в отделении милиции.

— Уберите руки, — твёрдым голосом сказала она, — мне ваше участие не нужно.

— Как скажете, — молодой человек пожал плечами, встал, отошёл к стене.

Кольцова где-то в глубине души понадеялась, что он передумает, и будет более настойчивым, но незнакомец стоял, даже не глядя на неё. От этого она ещё больше разозлилась, поднялась, сжала губы и стараясь держать спину прямо, пошла к выходу. Стоило выйти на улицу, ситуация показалась ей смешной, и вспыхнувшая злость, и симпатия к незнакомому человеку, и собственные слёзы по дяде, которого она и не любила особо. Лена хотела было вернуться и извиниться, но времени было в обрез, профессор Вормс очень не любил, когда опаздывали на его лекции. Девушка перебежала Русаковскую улицу, и запрыгнула в удачно подошедший трамвай.

* * *

Сергей, выйдя из гаража коммунхоза, не торопился. Он заехал в чайную на углу Русаковской и Грязной, приставил велосипед к столбу, поддерживающему навес, уселся за столик, сделал заказ и раскрыл газету «Красный спорт». До лета прошлого года так назывался журнал на тридцать шесть страниц, и стоил он полтинник, теперь объём сократили в четыре раза, журнал превратили в газету, соответственно и цена уменьшилась до пятиалтынного. Травин прочитал короткую статью о футбольном матче Ленинград-Москва, где отличился новичок Пчеликов из Коломны, посмеялся над заметкой о хороводном спорте, и долистал до велоновостей. Год назад три советских студента, Фрейберг, Князев и Жорж Плещ, отправились в кругосветку на велосипедах с планами преодолеть пятьдесят пять тысяч километров за два с половиной года. Студенты собирались жить чтением лекций и докладов, а также публикацией фотоснимков, с тех пор вести о них печатались нерегулярно. Но, что удивительно, до сих пор они были живы, и бодро продвигались по миру, в настоящее время пересекая Европу с севера на юг.

Наконец завтрак был съеден, а газета изучена от корки до корки. Тридцатое отделение милиции встретило Сергея дежурным милиционером на входе.

— К субинспектору угро Панину, — сказал он.

— К Панову, наверное, — милиционер добродушно усмехнулся, видимо, фамилию часто путали, — Наум Миронович дальше по коридору сидят, кабинет пятнадцать. А вам назначено, товарищ?

Товарищу было назначено, милиционер сверился с потрёпанным гроссбухом, отыскал фамилию Травина и поставил возле неё крестик. Рядом с указанным кабинетом на скамье сидела девушка и плакала. Сергей присел на корточки, попытался её успокоить, но, похоже, незнакомка и сама отлично справилась со своими эмоциями. Черноволосая, с яркими синими глазами, высокими скулами и решительным подбородком, она гневно посмотрела на Травина. Девушка чуть косила, а когда говорила, поджимала верхнюю губу, и шрамик над ней забавно двигался. Молодой человек отошёл и отвернулся, скрывая улыбку, он и вправду полез не в своё дело, и за это получил.

— Заходите, — послышался голос из кабинета, стоило ему постучать.

За столом сидел одутловатый пожилой мужчина с усами щёточкой и двойным подбородком. Он хлебал чай из стакана с подстаканником чайной ложкой, рядом стояло блюдце с печеньем и полная окурков пепельница.

— Субинспектор Панов, — представился он. — А вы, видимо, Травин Сергей Олегович? Не волнуйтесь, гражданин, ничего общественно опасного вы пока не совершили, мы вас только опросим в отношении гражданина Пилявского. Так, Майя Михайловна? Мы с Сергеем Олеговичем побеседуем, а как перейдём к сути дела, я вам скажу.

Машинистка кивнула, чуть прокрутила лист бумаги и резко дёрнула кареткой пишущей машинки. Ремингтон решительно звякнул, означая начало допроса. Панов вскользь поинтересовался дореволюционным прошлым Травина и его учёбой, потом расспрашивал о Карельском фронте, контузии и психиатрической лечебнице. Сергею скрывать было нечего, свою вымышленную частично биографию он много раз повторял и врачам, наградной значок висел на рубахе, подтверждая его слова — Травин носил его в кармане на всякий случай и всегда надевал, когда приходилось общаться с представителями власти, настрой разговора сразу становился легче и позитивнее. Но в этот раз знак отличия не сработал, субинспектор недоверчиво поджимал губы, хлебал чай из безмерного стакана, что-то помечал карандашом на листе бумаги, кроша туда же печенье, и наконец перешёл к делу.

— Так значит, не знаете гражданина Пилявского Льва Иосифовича? — он сделал знак машинистке, та стукнула по клавишам.

— Нет, — Сергей спокойно сидел на неудобном стуле. — Хозяйка комнаты, которую я снимаю, служила у него прислугой, но лично этого товарища я не встречал. Да и надобности не было, я музыкой не увлекаюсь, в чужие дела не лезу.

— И где были в среду, шестнадцатого июля, начиная с полудня, расскажете?

— Конечно. Часов до трёх я отсыпался, в ночную смену до этого работал, вот как сегодня, потом пообедал, могу адрес заведения назвать, погулял, и к восьми вечера был на товарной станции Николаевской дороги.

— Уезжали куда-то? — участливо спросил Панов.

— Нет, я там подрабатываю грузчиком, в свободное время. Если надо, и свидетелей перечислю.

Субинспектор кивнул, Травин продиктовал машинистке адрес столовой Нарпита, имена бригадира, конторщика, который с ними рассчитывался, и даже номер поезда сказал.

— И много платят? — поинтересовался собеседник.

— Это как попадёт. Если мелкий товар, что даже дама поднимет, то по рублю на рыло за полночи, желающих много сейчас. Ну а если мешки тяжёлые, зерно там, или бакалейный товар, что не каждый поднимет, то и по три целковых выходит, а то и пять, и покормят бесплатно.

— Хорошо, — субинспектор выложил на стол два листа бумаги, пододвинул молодому человеку. — Вот из этого узнаёте что-то?

Сергей взял листочки — на первом была нарисована шкатулка с ангелочком и монетами, хорошо нарисована, словно настоящая. А на второй солонка в виде слона, стоящего на панцире черепахи, и ложечка серая с синей эмалью на ручке, с выдавленным гербом. От Панова не ускользнуло, что Травин задержался на ней взглядом, он было занёс над своими записями карандаш, чтобы сделать пометку, но Сергей его опередил.

— Вот эту ложку узнаю, — сказал он.

— А ну-ка, — оживился работник органов, — где видели?

— Так у хозяйки моей, Пахомовой Анны Степановны. Ложки Пилявскому принадлежат, она их домой чистить брала два раза. Первый раз начала, так эмаль испортила, серебро — металл нежный, просто так не поправишь, а уже во второй раз я сам почистил, потому и помню хорошо. Двенадцать штук их было.

— У Пахомовой, значит? А шкатулку?

— Нет, не приходилось.

— Хорошо, гражданин Травин, вы в коридоре подождите, Майя Михайловна вам протокол вынесет, распишетесь, и свободны. Если вопросы ещё и будут, то уже у следователя Введенского.

Глава 5

Глава 5.