Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты зря с Семёном связался, он тот ещё кляузник, хоть и комсомолец, напишет жалобу прямо заведующему подотдела Гантшеру. Да постой ты, дылда, дай дух перевести.
— Что, Коробейников рвёт и мечет? — Травин не остановился, но шаг замедлил.
— Красный весь, наверное, опять с женой поцапался.
— Ну вот скажи, почему я из-за его жены должен страдать, — они остановились перед дверью с бронзовой табличкой. — Красный, говоришь?
Сима кивнула, пытаясь отдышаться, Травин толкнул створку, и зашёл в кабинет начальника. Коробейников сидел за столом и с тоской смотрел на почти пустую пачку папирос, врачи велели вообще бросать это пагубное для здоровья увлечение. Наваленные по всей поверхности бумаги были припорошены пеплом.
— Садись, Серёжа. Что же мне с тобой делать, а? Месяц как шоферишь, и уже четыре жалобы, — начальник гаража легонько стукнул ладонью по столешнице. — Ты мне скажи, где твоя пролетарская сознательность?
— От пассажиров кто приходил? Или контролёры?
— Нет, этого не было. Свои обижаются, вон Пыжиков того и гляди донос сочинит. А Сидоркин? Сколько ты его будешь доставать?
— Это который инвалид империалистической и водку на рабочем месте глушит?
— Ты мне ваньку не валяй! Знаешь, об ком речь.
— Так ты, Семёныч, сам рассуди, мне колесо было нужно срочно, а этот гад сидит, чавкает, из стакана рыковку отхлёбывает, смотрит свысока, ну я его слегка и приструнил. Он кладовщик или где?
— Приструнил? — Коробейников аж привстал со стула, краснота мигом вернулась на щёки, — да он потом по стенке ходил неделю, а в твою сторону даже взглянуть боится до сих пор. В профсоюзную ячейку на трёх листах роман бульварный настрочил почище Жорж Санд.
— Но с тех пор ведь не жалуется?
— Так, значит, считаешь, если Сидоркина доконал, то и других можно? А работать у меня кто будет? Я тут начальник, — начальник долбанул кулаком по столу, — и я решаю, кого и как воспитывать.
— Уволюсь к чёртовой матери, — пообещал Травин. — Уйду обратно в мастерские, на прежнее место завскладом. Там мне сейчас зарплату больше обещают, и уважение, и комнату в новом доме со всеми коммунальными удобствами. Свирского, который на меня хотел недостачи списывать, посадили, сволочь такую, за растрату, так что не жизнь меня там ждёт, а малина.
— Кривонос, гад, никак не уймётся, — начальник гаража скрипнул зубами, — Мулькина переманил, теперь за тебя взялся. Что, так бросишь всё и уйдёшь?
— Алексей Семёныч, ну а что делать-то? Я тут по ночам из-за баранки не вылезаю, план даю, а днём на склад за запчастями в своё личное время езжу, и не жалуюсь, а на меня кляузы сочиняют. Причём ладно бы техники там, или прокатчики, так Сидоркин с дружками-собутыльниками и теперь этот Пыжиков. Вот второй сменщик, Пасечник, мы с ним отлично ладим. Если опаздываю, или он позже приезжает, просто сидим и ждём, всё лучше, чем по жаре рассекать.
— Ладно, — Коробейников примирительно поднял ладони, — но ты и меня пойми, хороший шофер к нэпману бежит в частный гараж, там ему вдвое, а то и втрое против нашего дадут заработать, или напрокат машину берёт. А Пыжиков, как ни крути, водитель неплохой, за машиной кое-как следит, а что характер паскудный, так ведь тебе с ним не жить.
— Это верно. Ну что, я скажу, что ты мне всё высказал, я осознал, и исправлюсь. Ты меня на другую машину передвинь, глядишь, и успокоится Пыжиков. А я перед ним извинюсь, поговорю по душам, по-пролетарски.
— Только попробуй! Чтобы не смел его пальцем тронуть, а то не посмотрю, какой ты замечательный, выгоню. Сделаем, как ты сказал — Попашенко на твоё место передвину, а тебя в четвёртую линию. Но про Автопромторг забудь, у меня и так вас тютелька в тютельку, заболеет кто, и простой у машины образуется. Уговор?
— Уговор, — Травин пожал протянутую руку, и вышел из начальственного кабинета.
— Ну как? — Сима оторвалась от ремингтона. — Уволил?
— Почти. Сказал, что я на волосок, и если бы не ты, то точно выгнал взашей, — Травин вытащил из кармана коробку монпансье фабрики имени Петра Бабаева. — Вот, держи, от моего сердца твоему.
Сима зарделась, убрала конфеты в ящик стола, а потом мечтательно смотрела на дверь, за которой скрылся шофёр.
Опоздал Сергей не просто так, клиент попался аж под самый конец смены.
Каланчёвская площадь не затихала даже ночью. Стоило последнему трамваю исчезнуть, как к грузовым путям станции Октябрьской дороги выстраивались вереницы гужевых повозок, забиравших прибывшие в Москву товары. Пассажирские поезда прибывали к вокзалам круглосуточно, выплёвывая толпы людей с котомками, чемоданами и коробками. Образцовые столовые и привокзальные рестораны работали до рассвета, сытые и пьяные посетители только часа в три-четыре разъезжались по домам.
Вереница автомобилей стояла на стороне Рязанского, водители выглядывали публику позажиточнее. Частных такси было совсем немного, пять или шесть, москомхозовских — два, остальные водители справедливо решили, что гоняться за редким клиентом куда накладнее, чем хорошенько выспаться.
Привокзальная стоянка была местом людным, но невыгодным. Ответственных работников забирали автомобили из гаражей трестов и наркоматов, те из пассажиров, кто поопытнее и без багажа, атаковали трамваи, которые шли до центра и дальше, и на долю извозчиков и водителей оставались те, кто желал с шиком прокатиться по столице, и путешествующие с объёмными чемоданами и коробками. С этим у таксомоторов были проблемы — багажного отделения как такового не предусматривалось, и вещи ставили прямо в салон, или подвешивали снаружи. Хорошо если один человек прибыл, а как семья, то в машину такие не полезут, выберут извозчиков, у них и ломовые повозки имеются, и в обычных места побольше. Так что водителям такси оставались, по сути, три категории пассажиров — любопытные любители новой техники, в основном из провинции, нэпманы с томными барышнями, или совспецы, прибывающие в командировку. Последние пользовались новой техникой охотно, только в общей толпе их было совсем чуть-чуть.
Травин подъехал к вокзалам утром в начале восьмого. До этого поколесил по центру города, подхватывая пассажиров по дороге у мест отдыха, или ожидая на стоянках на площади Свердлова или на Столешниковом, среди рестораций и дорогих магазинов, там нэпман на нэпмане сидел. Но к утру клиентов почти не оставалось, на Каланчёвку он заехал на всякий случай, от трёх вокзалов рукой было подать до таксопарка. Неожиданно для середины июля похолодало, ночью при дыхании пар валил изо рта, а под утро металлические поверхности машины покрылись росой.
— Эй, бегом сюда, — позвал Сергей мальчишку, торговавшего сдобой и горячим сбитнем.
Тот подкатил тележку, передал в открытое окно три больших пирога с требухой и грибами, забрал кружку.
— Рупь и пятак, — маленький торговец налил исходящий паром и пахнущий мёдом и травами напиток.
— Ты не оборзел ли, шкет? Ещё на прошлой неделе дешевле на гривенник было.
— Такие цены, дядя, место людное, опять же ночи студёные пошли, — мальчишка забрал деньги, и поспешил к другим покупателям.
Сергей только вздохнул. На рубль можно было неплохо не только позавтракать, а ещё пообедать и поужинать, вокзальные цены сбивали с ног. Но торговля у разносчиков шла бойко, малой прямо на глазах Травина распродал всё извозчикам и со всех ног побежал за новым товаром, волоча тележку за собой.
Пока Сергей ел, со стороны Октябрьского вокзала повалила толпа приезжих. Здесь народ был более-менее приличный, в основном из бывшей столицы или приграничных областей, извозчики отъезжали один за другим, таксомоторы придирчиво осматривались и тоже кое-как разбирались. Молодой человек стоял в самом конце очереди и надеялся, что до него пассажиры не доберутся.
Третий пирог доесть Травину не дали, в окошко набалдашником тросточки постучал неожиданный клиент.
— Браток, до «Европейской» сколько будет стоить проезд?
Мужчина лет сорока, с усиками и модной бородкой клинышком, в шляпе и с тросточкой, не дожидаясь ответа, залез в машину и устроился на переднем сидении. С собой у пассажира был небольшой кожаный саквояж с серебряной пряжкой. Сергей прикинул, развернуться на площади, потом проехать сотню метров по Домниковской, выходило меньше километра.
— Восемьдесят копеек, — сказал он, — да вы, гражданин, не бойтесь, у нас контора государственная, вон, счётчик уже четыре гривенника за посадку отсчитал, так что обмануть никак не получится.
— Совсем задаром, — удивился пассажир, — извозчики в центр города трёшку просят.
— Какой центр? Европейская здесь, на Домниковке, пешком быстрее дойти, — Травин усмехнулся. — Или вам в ту, что на Волхонке, надо? В самый центр?
— В неё, — мужчина нетерпеливо кивнул. — В самую что ни на есть лучшую.
— Европейская на Волхонке по высшему классу, только там за валюту и для иностранцев, — предупредил Сергей, нажимая рычаг газа, — но раз вы решили, поехали.
— Эй, погоди, — пассажир всполошился, — какие иностранцы? Ты мне баки не забивай, поясни.
— Их две, гостиницы, и обе «Европейские», — Травин пропустил извозчика, потом шестой трамвай, и развернулся к площадке возле Октябрьского вокзала. — Одна здесь, второй категории, на Дубниковке в двадцать седьмом доме, а вторая на Волхонке, она к Бюро по иностранцам относится. Там посольские живут и коммерсанты заграничные.
— Тьфу, — усатый сплюнул, — вот и слушай других. Скажи, браток, а какие есть чтобы первого разряда, я, понимаешь сам, человек серьёзный, и не могу селиться в клоповнике.
— Первого? — Сергей задумался. Пассажир был одет с шиком, да и набалдашник у трости выглядел недёшево. — Балчуг есть, он же «Новомосковская», это на набережной, там ещё мебелированные комнаты сдаются, потом «Астория» в Долгоруковском переулке, она же улица Белинского, и «Дом Востока» на Старой площади, здание ОГПУ неподалёку.
— В «Дом Востока» не хочу, куда ближе?
— Да и так, и эдак километров пять выйдет.
— Тогда давай в «Асторию», — клиент снял шляпу, обнаружив полное отсутствие волос, над правым ухом кожа бугрилась рубцами. — Название нравится. В Петрограде тоже такая есть.
Травин кивнул, двинул рычаг переключения газа, нажал на педаль сцепления, Рено чихнул сизым дымом, и медленно тронулся, пропуская тридцать пятый трамвай, потом, набирая скорость, выехал на Каланчёвскую улицу, с неё — на Мясницкую, следом в Театральный проезд, и сразу после поворота на Тверскую повернул на Белинского. Там, в бывшем доходном доме Л. А. Постниковой, располагалась бывшая же гостиница Астория, которая теперь называлась «Пассаж».
— Два сорок, — сказал Сергей, заехав во двор.
— Ну уж дудки, — пассажир достал пачку денег, вытащил оттуда червонец, — бери, бери, без сдачи. Другой бы обманул, покрутил по городу, а ты молодец, не подвёл. Ну и я человек не бедный, чтобы жмотничать. Лицо мне твоё знакомо, скажи, мы с тобой раньше не встречались? В Петрограде, например?
— Не припомню, по стране меня помотало, но в Петрограде ни разу не был, — Сергей покачал головой.
— Значит, показалось. Бывай, браток.
Травин подождал, когда за клиентом закроется тяжёлая дубовая дверь с медными заклёпками и кованной ручкой, выжал педаль заднего хода. Пассажира звали Николай Леопольдович Гизингер, и он приходился Травину двоюродным дядей. Сергей сморщился, любое воспоминание о жизни до контузии вызывало острейший приступ головной боли. И не только о той жизни, но и о другой.
Глава 2
Глава 2.
Декабрь 1922 года, Москва, Психиатрическая больница 1
— Нуте-с, товарищ, — председатель подкомиссии Вильгельм Громбах переглянулся с директором клиники Зайцевым, — для начала расскажите, кто вы и на что жалуетесь.
Сергей сидел на стуле посреди большой комнаты, а перед ним, за длинным столом, расположились четверо врачей в белых халатах и женщина в мужском военном френче. Все они смотрели на него с интересом.
— А что тут рассказывать, зовут меня Сергей Олегович Травин, родился в Сальмисском уезде в тысяча восемьсот девяносто девятом году, закончил реальное училище в Выборге, из крестьян. До революции работал на железной дороге обходчиком, а как финны захватили город, уехал в Петрозаводск. Воевал на Карельском фронте, после контузии лечился в четвёртом военном госпитале, который раньше нервной клиникой Соловьёва был, потом ещё долечивался в Бахрушинской больнице, ну а после сюда попал. Лечит меня доктор Зайцев Александр Минович от головных болей и диссоциативного расстройства личности. От расстройства он меня излечил, а приступы головной боли остались, резкие, никакими лекарствами не снимаются, даже морфием, проходят сами через непродолжительное время.
Члены врачебной комиссии переглянулись. Обычно такие мероприятия проходили в здании кинотеатра «Орион», что на Преображенской площади, но для душевнобольных делали исключение, собираясь по месту излечения от болезни. Этот больной ну никак сумасшедшим не выглядел, вёл себя скромно, но не зажато, на вопросы отвечал чётко и по делу, сложные слова и медицинские термины без ошибок произносил. К тому же его лечащий врач, Зайцев, признанный авторитет в психиатрии, уверял, что у Травина наступила стойкая ремиссия.
— Значит, вы именно тот, как сейчас сказали, а не некий Евгений Должанский, одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, воспитанник детского дома в выдуманной капиталистической России, и не перенеслись сюда чудом из двадцать первого века?
— Нет, — Травин покрутил головой, поморщился. — То есть да, я Сергей Травин, а не тот, другой. И ни в каком двадцать первом веке я не был, что за чушь.
— Ну что тут сказать, — Громбах повертел карандаш, — отрадно, что вы, молодой человек, это осознаёте и признаёте. Доктор Зайцев утверждает, что лечение прошло успешно, и все эти фантазии из вас ушли. Ушли ведь?
— Да.
— Но фантомные, как мы их называем, боли — они никуда не делись, так? Из-за травматического раздвоения личности вы, молодой человек, таким образом подавляли свою, так сказать, вторую ложную сущность, она хоть и исчезла, но эту гадость за собой оставила в виде приступов мигрени, которая, к сожалению, лечению не поддаётся. Однако мысли свои излагаете связанно, вон даже слова умные сказали без запинки, поведение адекватное, на прохожих не бросаетесь и в припадках не бьётесь, я тоже не вижу причин продолжать процедуры. Кем работаете?
— Здесь, в больнице, подсобным рабочим. В основном таскаю, что попросят.
— Это, конечно, хорошо, физический труд на пользу идёт, — Громбах привстал, опершись руками на стол, — вот только вас, товарищ, наши советские врачи буквально с того света вытащили. Сосуды у вас были ни к чёрту, лёгкие газом сожжены, сердце с перебоями работало, если сейчас всё в относительном порядке, нет никаких резонов, что в дальнейшем это не скажется.
— Советская наука существование другого света отрицает, равно как и чертей, — женщина в военном френче постучала карандашом по столу. — Вильгельм Арнольдович, прошу ближе к теме.
— Конечно, Евгения Соломоновна, — председатель поморщился, опустился обратно в кресло, — уж извините, никаких серьёзных тяжестей, молодой человек. Придерживайтесь режима дня и питания, со временем всё пройдёт. Лекарства доктор Зайцев вам выписал, принимайте по необходимости, они хоть и не спасут, но состояние облегчат.
— Как насчёт моей просьбы? — Сергей насупился.
— Вынуждены вам отказать, — развёл руками Громбах, — ментальное здоровье у вас может и поправилось, а вот физическое — вызывает сомнения. Так что к службе в армии вы непригодны, уж извините, и значит, обучаться в военной академии Красной армии тоже не можете. Что скажете, Эльза Яковлевна?
— Полностью согласна, — кивнула женщина. — Дадим рекомендацию в профсоюз городского коммунального хозяйства, пусть вам подыщут работу. Вы, товарищ Травин, человек образованный, реальное училище окончили, нашему молодому советскому государству специалисты ох как нужны не только на фронте.
В гостинице постоялец записался как Николай Ковров, и снял номер на третьем этаже. Большую комнату разгородили на две, в одной разместили спальню, а в другой — небольшую гостиную из двух кресел, козетки и стеклянного столика. Гость столицы сразу прошёл в помещение с кроватью, и принялся разбирать вещи, вытаскивая их из саквояжа. С собой у него было несколько накрахмаленных рубашек с воротничками, атласный жилет, запасной галстук, три пары носков и пачка носовых платков, все они отправились в комод красного дерева. Следом появился длинный кожаный пенал, в каких обычно хранят браслетки или колье, только в этом лежали монеты, десять штук, от самой маленькой — полкопейки, до рубля серебром. Ковров прокатал каждую из них между пальцами сначала правой, потом левой руки, закрыл пенал и убрал в ящик комода. Рядом кинул запечатанную колоду карт. Последними из саквояжа были извлечёны карманный браунинг модели 1906 года и почти полная коробка патронов. Николай выщелкнул обойму, оставил в ней три патрона, остальные убрал в коробку. В ванной открутил два болта, держащих вентиляционную решётку, завернул оружие и патроны в полотенце, спрятал. Достал из кармана пиджака пачку червонцев, бросил на кровать, из-под фальшивого дна саквояжа достал ещё одну пачку, здесь были банкноты по пять червонцев, сто сорок штук. Их он убрал к пистолету, прикрутил болты обратно.
Ночной поезд изрядно выматывал, так что первым делом Ковров принял ванну и лёг спать. Проснувшись в начале первого, он спустился вниз, к стойке, продиктовал телефонистке пять цифр.
— Раечка, солнце моё, я в Москве, — сказал он, дождавшись, когда поднимут трубку на том конце провода. — Заселился в Пассаже, что на Белинского. Жду нашей встречи с нетерпением.
— В четыре дня в шляпном магазине на Никольской, угол Богоявленского, — ответили ему.
— Непременно, — Николай повесил трубку, подмигнул служащему гостиницы, — скажи-ка, браток, где здесь можно побриться и освежиться? А заодно и пообедать?
— Да вот, в трёх шагах заведение братьев Грушевских, — тот получил полтинник, услужливо распахнул дверь, — пожалуйте сразу налево, через дом, там же и чайная имеется.
До четырёх Коврову делать было совершенно нечего, он подкоротил усики и бородку, освежился одеколоном «Шипр», налёгкую пообедал расстегаем с рыбой и куриным бульоном, посмотрел за полтинник серебром новую немецкую картину «Ню» в кино-театре «Модерн», который расположился во Втором доме Советов, и без пяти минут четыре стоял на углу Никольской и Богоявленского, рядом с торговыми платами. На то, чтобы выкурить папиросу, как раз пять минут и ушло, золотые стрелки на карманном Брегете выставились ровно на двенадцать и четыре. Николай толкнул дверь магазина шляпной артели, зашёл внутрь. Несмотря на рабочий день, здесь было многолюдно, дамы выбирали шляпки, мужчины — шапки из пыжика и бобра, и те, и другие к процессу относились серьёзно, выстраивая на прилавке целые ряды из подобранных, но ещё не одобренных изделий. Ковров примерил одно из изделий Мехтреста, но взять не решился, вышел наружу. Следом появилась женщина лет тридцати в шерстяном пальто и шапочке, среднего роста, с узкими губами и носом с горбинкой.
— За мной, — тихо сказала она, прижавшись к Николаю — ломовая повозка, ехавшая по переулку, теснила людей к стенам.
Женщина не торопясь пошла по направлению к старому Гостиному двору, оборонив перчатку, не успел Ковров её подхватить, она уже свернула в арку, и Николай догнал её у самого подъезда.
Квартира на третьем этаже выходила окнами на переулок, две комнаты были закрыты, в третьей за столом сидел мужчина средних лет, с усиками и в пенсне. Рядом с ним стояла пепельница, полная окурков.
— Наконец-то, — сказал он недовольно. — Как добрались?
— Замечательно, — Ковров достал пачку червонцев, из середины — оторванную половину банкноты, и протянул мужчине.
Тот достал вторую половину, приложил, тщательно проверил каждую точку линии разрыва и номера. Результат его удовлетворил, женщина, стоящая позади Николая, убрала пистолет в сумочку.
— Чисто, — сказала она, — никто не следил.
— Неужто были сомнения? — Ковров усмехнулся. — А мы ведь с вами, товарищ Райнис, виделись как-то в Сестрорецке в лечебном санатории, и память у вас тогда была ой как хороша, особенно на деньги.
— Таковы правила, — Райнис недовольно поморщился. — Значит, вы в Пассаже заселились? Хорошее место, из дорогих, да-с. В Ленинграде вас в курс дела ввели?
— И не подумали, Станислав Адамович сказал только, что дело архиважное и по моему, так сказать, предпочтению.
— Это он поторопился, но дело и правда непростое, нужен хороший специалист вроде вас, и со стороны — местные все на виду. Смотрите, — мужчина выложил на стол фотографию, на которой запечатлели пожилого мужчину с большим носом и тонкими усиками над полными губами, глаза на выкате казались большими через очки в тонкой оправе. — Соломон Менделевич Гершин, правда, откликается на имя Семён Михайлович, а кличка у него Шпуля.
Поделиться книгой: