Шурупы

– Чай, кофе? – осведомился Никишечкин, подчеркнуто безлично обращаясь к бывшему подопечному.

Как раз подоспел бармен.

– Ситро и сосиску в тесте, – сказал бармену Виталий.

Тот понимающе кивнул и резво засеменил к стойке.

Виталий тем временем вынул пластиковое, предназначенное не для считывателей, а для живых людей удостоверение личности, раскрыл и показал полковнику.

– Капитан Можаев, интендантская служба генштаба, – отрекомендовался он, не пытаясь скрывать широченную улыбку.

– Понимаю-понимаю, – закивал Никишечкин. – За моими выпускниками? Пришел, значит, срок?

– Так точно, – подтвердил Виталий. – Пришел.

– А ты все капитанишь? – Никишечкин, приподняв одну бровь и выпрямившись, взглянул на погоны Виталия.

– Традиция, – усмехнулся тот.

– Как же, как же, помню, тебя тоже капитан забирал. И был постарше, чем ты сейчас. Ну, как служится?

– Нормально. Вздохнуть некогда. Сюда, честное слово, как в отпуск прилетел.

– Верю, – Никишечкин снова закивал. – Жаль, о подробностях ты не расскажешь, ну да ладно. Доволен хоть?

– Вполне! – выдохнул Виталий и был в этом максимально искренен.

– А как на форму шурупскую серчал, фу-ты ну-ты! – проворчал Никишечкин с доброй ехидцей.

– Молодой был, глупый, восторженный, – Виталий не мог перестать улыбаться, потому что настроение было прекрасное, и встрече с воспитателем он был действительно рад. – Вы тогда сказали, служба всякая нужна. Так и оказалось.

– Вот видишь, – полковник отпил кофе и едва заметно поморщился. – А барышню свою отыскал? Она весь выпускной в углу прорыдала, до сих пор помню, как было жалко и тебя, и ее.

Виталий с гордостью продемонстрировал обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки.

– Двое пацанов, близнецы. На Лорее.

– Ну молодец, что могу еще сказать? Рад за тебя… Можаев. Правда рад.

– Спасибо, Сергей Иваныч. За все. Я только недавно начал понимать, какими мы были балбесами и как много вы и остальные преподаватели для нас делали.

– Взрослеешь. Так и должно быть, – ответил Никишечкин ровно, но Виталий чувствовал, что он одновременно и тронут, и горд, и доволен. Ну а кто не будет горд и доволен, глядя на удачные результаты шестилетнего постоянного труда, тяжелого и тонкого, да еще учитывая, что эти результаты одушевлены, разумны и постепенно мужают? Виталий начал это понимать только после возни со стремительно растущими сыновьями, увы, возни редкой, но всегда такой желанной. Никишечкин отличался от него только количеством и возрастом детей, а чем дети старше и чем их больше, тем головной боли только прибавляется. В геометрической, чтоб ее, прогрессии.

Примчался официант с сосиской и ситро, разгрузил поднос и, отпущенный Никишечкиным, удалился.

– Ладно, больше вопросов задавать не буду, – Никишечкин допил кофе. – По делу я нужен?

– Конечно, Сергей Иваныч. Не то чтобы сию секунду, но поговорить об отобранных хотелось бы.

Никишечкин взглянул на часы, что-то прикинул и предложил:

– Тогда лопай свою сосиску и поехали ко мне в западный. Там и побеседуем.

Академический буфет в смысле вкуса напитков и еды за девять лет ни капельки не изменился. Теперь Виталий мог это сказать совершенно точно.

По пути к выходу из главздания Виталий снова перехватывал взгляды курсантов – иногда любопытные, иногда равнодушные, но чаще презрительные. Пару раз он ловил произнесенное за спиной и шепотом: «Шуруп». Но Виталий был к этому готов. Да и привычен.

Удивило его другое. Оказывается, к западному корпусу ходил местный транспорт: симпатичные электрокарчики, выкрашенные в желто-зеленые цвета. Раньше всюду, кроме разве что летного поля (туда было реально далеко идти) приходилось добираться пешком. В новшестве имелась своя логика: площадь Академии возросла втрое, а время дорого. Заодно у курсантов прибавилось нарядов – за баранкой их электрокарчика сидел второгодка, да и во встречных на водительском месте виднелись сплошь лопоухие и коротко стриженные физиономии.

Западное главздание на деле оказалось разумным сплавом традиционного (чтобы не сказать архаичного) зодчества и новомодного объемного литья. Каменные стены тут плавно стыковались с полипластом, а стекло и бетон – с мономолекулярами и диффузионным напылением. И в целом все это весьма неплохо смотрелось что снаружи, что изнутри.

Планировка и расположение помещений от старого главздания отличались несильно, поэтому Виталий почти сразу сообразил, куда они с Никишечкиным пойдут, – мимо лифтов, к широкой лестнице на второй этаж и налево, к кабинету начальника курса через приемную с обязательным секретарем.

Физиономия секретаря показалась смутно знакомой. Кажется, когда Виталий заканчивал Академию, был на младших курсах именно такой, с острой крысиной мордочкой, бесцветными глазами и зарождающейся причесочкой набок. Виталий вспоминал, что еще тогда решил: очень не хватает тонкой полоски усиков под носом. Но салагам усики не полагались.

Сейчас усики были, а прическа набок выглядела вполне полноценной, холеной и ухоженной. Зато взгляд был тот же – бесцветный, практически ничего не выражающий. Даже презрение к шурупской форме не демонстрирующий слишком явно.

– Кофе будешь? – спросил Никишечкин. – У меня лучше, чем в буфете. Или, может…

Полковник многозначительно покосился на бар, где за полупрозрачными стеклами смутно угадывались силуэты бутылок.

– Кофе буду, – твердо сказал Виталий. – А остальное позже, как отработаю.

Никишечкин просто кивнул, не выражая ни одобрения, ни порицания этому несколько показному служебному рвению бывшего воспитанника, но Виталий всегда считал: сделал дело – гуляй смело. А до того нечего расслабляться.

Вот он и не расслаблялся.

– Марек, свари кофе, праздничный, пожалуйста, – Никишечкин обернулся к секретарю. – И эти твои пончики с кремом… или как их?

– Пышки, Сергей Иванович, – подсказал секретарь. – Сию секунду!

Он выскользнул за дверь, а Никишечкин широким жестом пригласил Виталия подсаживаться к столу.

Сам начальник курса с видимым удовольствием угнездился в кресле – вне всякого сомнения, кресло было любимое, поскольку не слишком новое и кое-где даже слегка потертое. Виталий поймал себя на мысли, что судорожно вспоминает прежний кабинет Никишечкина. Вернее, канцелярию учебной группы – какое там стояло кресло? Именно это? Или другое?

Стол в канцелярии Виталий помнил отлично – сколько раз приходилось во время воспитательных бесед со стыдом и досадой разглядывать столешницу, потому что в глаза офицеру-воспитателю глядеть недоставало духу! Каждая царапина помнилась до сих пор. Но вот кресло… Решительно никаких воспоминаний.

– Ну что, – полковник оживил ком и вызвал в раскрывшийся полупрозрачный объем данные по курсу. – Вашу контору, как всегда, интересуют хорошие инженеры и одновременно хорошие пилоты, так?

– В целом – именно так, – подтвердил Виталий, вынимая свой оперативный ком.

Никишечкин коротко поманипулировал данными.

– По этим критериям лучшая пятерка – Левенец, Келли, Меркадо, Даев и Пашинский…

– Келли сразу вычеркиваем, – сказал Виталий уверенно. – Не подходит по психологическому профилю. Остальные в списке. А вторая пятерка?

Никишечкин если и удивился, то виду не показал. Виталий знал, что его предшественники обычно ограничивались пятью-шестью кандидатами. В последние полгода вели до десятки, но ближе к экзаменам, как правило, оставалась пятерка, да и то обычно формально, потому что нужный выпускник и первый его дублер чаще всего намечались за месяц до отправки покупателя в Академию.

Но так было раньше, когда покупали лишь одного.

Полковник сдвинул список в объеме и прежним спокойным тоном огласил еще пять фамилий:

– Майсурадзе, де Агостини, Шунин, Кравченко и Чен Па.

– Майсурадзе тоже вычеркиваем, – сообщил Виталий. – В целом совпадает. С учетом вычеркнутых не хватает Пехлеваниди и Самойлова.

Никишечкин поигрался со списком.

– Ну Пехлеваниди следующий, понятно. Но Самойлов-то вам зачем? Он вообще по спецтехнологиям и пилотированию в середине курса. Вы же лучших берете. Ты не по курсу, а по общему выпуску в десятке был! Восьмым, по-моему.

– Седьмым, – поправил Виталий. – Извините…

Он вздохнул и безо всякого кома обрисовал истинные интересы R-80:

– В первую очередь нас интересуют Левенец, Пашинский и Самойлов. Следом – Даев, Кравченко и Шунин. Остальные в глубоком резерве, и на сегодняшний день я, пожалуй, ограничусь этой шестеркой. И еще, Сергей Иваныч. Я не в курсе – вам известно уже или нет. Покупать буду двоих.

Вот тут Никишечкин точно удивился, хотя лицом он не изменился ни на йоту, – удивление Виталий прочел в его глазах.

– Ну… двоих так двоих, – сказал он после небольшой паузы. – Все расширяются. Логично.

– Куда деваться, живем в расширяющейся Вселенной, – сострил Виталий, сам пока не понимая, – к месту или не к месту.

Секундой позже явился секретарь с подносом.

– А вот и кофе! – обрадовался Никишечкин. – Я тебе говорил, у меня вкуснее, чем в буфете! Сейчас убедишься.

– Охотно, Сергей Иваныч! – заулыбался Виталий.

Минуты через три, уже после того, как оба сделали по крохотному глоточку и Виталий убедился, что кофе действительно выше всяких похвал, Никишечкин поставил чашечку на блюдце, помассировал виски и словно бы с неохотой заговорил:

– Знаешь, капитан, насчет Пашинского я, пожалуй, должен сказать пару слов. Увы, не очень приятных…

Виталий в целом представлял, о чем хочет сказать Никишечкин. Его самого насторожили некоторые формулировки из личной характеристики Пашинского: «Заносчив. Высокомерен».

Еще не увидев вживую ни одного из десяти потенциальных кандидатов в R-80, к Пашинскому Виталий решил отнестись максимально придирчиво, невзирая на то, что по профессиональным показателям он превосходил всех остальных, кроме, может быть, Левенца.

Шеф, полковник Красин, совсем недавно сказал: мне, мол, только приказы отдавать, а плотно работать с пополнением вам со штабсом.

Правильность этих слов Виталий ощутил даже раньше, чем ожидал.

Глава вторая

С утра Академия стояла на ушах и гудела, как потревоженное пчелиное гнездо. На выпуск ожидался Гагарин. Человек-легенда, как и его отец. Отец был первым, кто ступил на Силигриму, самую старую колонию Земли в далеком уже пятнадцатом. Александр Гагарин – первым, кто официально проник на неразграбленную базу чужих в диких степях Лореи девять лет назад.

Популярностью Александр Гагарин если и уступал своему отцу, то совсем немного: армейские пропагандисты умело распорядились моментом и сделали его ходячим призывом вступать в армию и флот. Майор Гагарин пользовался широчайшей известностью даже в стаде и, надо сказать, роль свою все это время играл безупречно. Академия Космофлота за последнее десятилетие утроила количество курсантов. Общевойсковые училища тоже расширялись и множились, и это не могло не радовать – покорение космоса требовало все больше и больше ресурсов, в первую очередь людских. Да что там училища – расширение коснулось даже R-80, чего далеко ходить!

Виталий Гагарина знал лично, поскольку в штурме базы чужих на Лорее принимал живейшее участие, но особой дружбы между ними не было и быть не могло по вполне очевидным причинам, и, что характерно, закрытость и секретность R-80 была отнюдь не главной из них.

Но на эту тему Виталий предпочитал не думать. Вообще. Просто гнал неуместные мысли прочь, да и все.

Сейчас, глядя на голографический плакат в фойе, он озабоченно поджал губы.

«Надо будет держаться подальше, – подумал он. – В зал, может, и загляну, а вот за кулисами надо бочком, бочком, вдоль стеночек. Старательно не отсвечивая…»

Лицо у Гагарина и на плакате, и в жизни было открытое и приветливое. В жизни – почти всегда.

Завтрак заканчивался. Новоявленные лейтенанты в парадках небольшими группами и поодиночке тянулись в сторону актового зала, удивленно и неодобрительно косясь на шурупскую форму Виталия. Все правильно: если он за время экзаменов и успел примелькаться, то на территории инженерных курсов, в западном корпусе, а не тут, в главздании.

Спешить, в общем-то, было некуда: интересующих R-80 парней будут покупать ближе к концу церемонии. Левенец по итогам экзаменов занял общее восемьдесят четвертое место, Самойлов – шестьсот второе. Уже отвергнутый Пашинский оказался лучшим – сорок седьмым. Остальные финишировали между Левенцом и Самойловым, но ближе к Левенцу.

Покупка происходила в обратном порядке, от худших к лучшим, так что часа два в запасе у Виталия точно оставалось. Большую часть ночи он просидел перед экраном, спать улегся только под утро, встал сегодня немного позже официального подъема и поэтому не успел ни позавтракать, ни даже кофе или чаю с бутербродом перехватить. В столовую трагически не хотелось. Ну и как в такой ситуации пройти мимо буфета? Виталий и не прошел.

Не прошел он, строго говоря, мимо лифтов – буфет располагался выше фойе, в башне, на самой верхотуре. А поскольку вчерашнее курсантство сегодня спешило в основном в актовый зал, у нужных лифтов даже очереди не собралось, как обычно бывает.

Не так уж и давно, всего-то девять лет назад, сдав последний экзамен, Виталий поднялся именно сюда, в буфет. Вместе с Рихардом фон Платеном и Джаспером Тревисом. Фон Платен тогда завербовал Виталия в свой гипотетический экипаж, на как раз внедряемые во флот «Гиацинты». Какие были смелые планы, каким интересным виделось флотское будущее…

Всего девять лет. Целых девять лет. Смешно теперь вспоминать, смешно и немного грустно. «Гиацинты» в итоге попали во флот с опозданием, их около года допиливали конструктора после выявленных системных ошибок в элементной базе. Фон Платен и Тревис даже успели на них полетать, но инженером в их экипаже, увы, стал не Виталий, а Веня Гершензон. Виталий вообще оказался как бы и не во флоте – форму носил общевойсковую, шурупскую, к гвардейским полкам, куда так стремился, отношение имел очень косвенное, однако служба его все равно была тесно связана со флотом. Только сбоку. Или сверху – можно и так выразиться.

Когда Виталий увидел, кто сидит за тем самым столом, за которым они с Тревисом и фон Платеном строили планы и втихаря пили спирт девять лет назад, воспоминания разом отступили.

Он. Майор Гагарин в окружении офицеров и курсантов. Все соседние столы были заняты – да что там – под завязку забиты, народ сидел даже в проходах, на банкетках, притащенных от барной стойки. Гагарин что-то рассказывал – охотно, весело и почти самозабвенно, как умеют только общие любимцы и герои-знаменитости. Но едва он увидел застывшего на входе в зал Виталия, тут же осекся и умолк.

Естественно, слушатели проследили за взглядом Гагарина и дружно, как принято у военных, повернулись к Виталию.

Стало очень тихо.

– Здравия желаю, господа офицеры, – поздоровался Виталий, потому что ситуацию нужно было немедленно спасать.

Мимоходом Виталий отметил, что и Левенец, и Пашинский, и Самойлов с Даевым среди слушателей присутствуют. Кроме них и, разумеется, Гагарина Виталий опознал также троих офицеров-преподавателей с инженерного потока, с которыми успел пообщаться по рабочей необходимости. Остальных офицеров он если и видел, то лишь мельком, как и они его, поэтому множеству взглядов, с холодком оценивающих его общевойсковой мундир, удивляться не приходилось.

– Ты-то здесь откуда? – с нескрываемой досадой пробормотал Гагарин.

– Извини, – ответил Виталий поспешно. – Чисто по службе. Уже ухожу.

Он развернулся и как мог быстро зашагал к лифтам.

«Вот же я везунчик, – подумал Виталий с раздражением. – И куда теперь? В столовую, если успею? Или черт с ним, с завтраком?»

В столовую он все-таки успел, буквально на флажке. Правильно, не может же не везти постоянно? Когда-то и потрафить должно, пусть и в малом.

Столкновение с Гагариным несколько выбило Виталия из колеи. Нет, в смысле дела он продолжал все исполнять по намеченному плану – отловил и вразумил каптера группы Левенца и Самойлова, встретился с замначальника инженерного курса и официально подтвердил окончательный вердикт R-80 по кандидатурам новобранцев, согласовал, что купят их якобы в Семеновский. Потом долго препирался с дежурным по КПП насчет нелегального вестового – никак дежурный не соглашался решить дело магарычом, пришлось вынимать жетон. При виде жетона дежурный сразу погрустнел, поскольку моментально сообразил: и вестового придется «не заметить» на проходе, и магарыч теперь уплыл. Виталий сжалился и заверил, что сверточек вестовой и передаст.

Невзирая на беготню и переговоры, Виталий мыслями все время отвлекался на неловкую ситуацию с Гагариным. Вспоминать о ней отчаянно не хотелось, но изгнать неуместные мысли прочь никак не удавалось. Однако имелся и плюсик: из-за раздрая в голове несколько часов промелькнули, словно и не было их, и с КПП Виталий чуть ли не бегом помчался в актовый зал, потому что покупали уже вторую сотню. Там он как мог ненавязчиво пробрался за кулисы. На шурупский мундир косились, но там, где приходилось протискиваться, – пропускали молча.

Выглянув из-за краешка тяжелого бархатного занавеса, Виталий сразу заметил одиноко сидящего в центре зала Самойлова, которого, видимо, не захотели слишком долго попусту мариновать на сцене. Правильно, по результатам он был в самом начале седьмой сотни на инженерном потоке, всех его соседей по итогу давно уже вызвали и купили – и точно не в гвардию. Заняты были только первые ряды – первая сотня. Где-то там и Левенец сидел, хотя с текущего ракурса Виталию разглядеть его не удалось. Вторая сотня частично пребывала в строю на сцене, частично уже покинула оную, сжимая в руках вожделенные флотские шевроны. В том числе – и гвардейских полков.

Когда покупался Виталий, в гвардию попадали в основном из первой полусотни…