Помоги проекту - поделись книгой:
Переводчикам предписывалось осуществлять ежедневное сопровождение гостей партии, обеспечивать им возможность общения в повседневной жизни, а также завтракать, обедать и ужинать со своими подопечными в ресторанах ведомственных гостиниц. В период дефицита продуктов для студентов-переводчиков столоваться в ресторанах для гостей ЦК было великим счастьем: там подавались и изысканная рыба, и финский сервелат, и прочее-прочее, чего только душа желала и чего простые советские граждане не видели даже в своих снах.
Случалось сопровождать иностранцев и в Большой театр, куда в те годы «простым смертным» попасть было практически нереально, а в Центральном комитете выдавали билеты на всех гостей и переводчика.
На переводчика также возлагалась задача сопровождать гостя в 101-ю секцию ГУМа, расположенную на первом этаже этого старинного здания, со входом прямо напротив мавзолея. Там можно было купить любой дефицит, недоступный для советских граждан, например ондатровую шапку, финскую дубленку и другие товары из капстран. Что интересно: цены были такими же, как в валютной «Березке», но в последней они исчислялись в так называемых чеках Внешторгбанка, а в секции ГУМа – в рублях. На черном рынке один чек ВТБ равнялся двум «деревянным» рублям. Таким образом, скажем, американские джинсы мы могли купить в спецсекции ГУМА за 80 рублей, в то время как в «Березке» они стоили 80 чеков, или 160 рублей по ценам черного рынка.
Но имелись у нас и менее приятные обязанности: например, переводчик должен был обеспечивать посещение гостем так называемой «Кремлевской больницы» 4-го Главного Управления (ЦКБ). Здесь все происходило куда прозаичнее: нужно было сопровождать немолодых африканских руководителей к урологу, терапевту, проктологу. Если в процессе обследования у иностранных граждан обнаруживали болезни, то наши «подопечные» подлежали госпитализации и качественному лечению. И порой переводчику предстояло поехать вслед за дорогим гостем на реабилитацию в Крым в «цековский» санаторий «Россия» или какой-то другой. Разумеется, против этой «тяжелой обязанности» возражений мы не имели.
Хотя случаи бывали всякие. Как-то старший референт ЦК Эдуард Капский вызвал меня на Старую площадь и стал прозрачно намекать: хорошо, мол, поехать в пансионат ЦК в Крым с небольшой африканской делегацией дней на 12, но для этого сперва нужно хорошо поработать. Я не сразу понял, к чему он клонит, но по мере беседы ситуация прояснилась: в Москву на лечение прибывал лидер национально-освободительного движения одной из африканских стран, и его всего-навсего нужно было провести по врачам в Кремлевской больнице. Задача несложная и мне знакомая, я в таких вещах к тому времени уже натренировался.
Однако на вопрос, почему к африканскому гостю не могут приставить прибывших из МГИМО новых студенток, Капский замялся и произнес: «Понимаешь, у него… ну как бы сказать… ВИЧ, ему срочно нужно получить рекомендации и дальнейшее лечение». Такого поворота я не ожидал: мне предлагали отдых в правительственном пансионате в обмен на риск общения с «вождем», зараженным одной из самых страшных на тот момент инфекций.
Я считал себя человеком храбрым, к тому же по-юношески наивно был уверен, что со мной ничего плохого произойти не может, и согласился на этот «компромисс». Думаю, те, кто ничего не боится, – фаталисты, верящие в неизбежность всего происходящего с ними. В те годы, похоже, я был из их числа. И дальнейшие события в моей жизни оказались во многом предопределены этим качеством. Но не будем забегать вперед…
Все бы ничего, но черт меня дернул в воскресенье, перед встречей ВИЧ-инфицированного африканца, заняться столярными работами на даче, в результате чего я сильно поцарапал руки. Меня накрыла паника: а что, если через порезы проникнет коварная инфекция, вызывающая СПИД? В те времена не имелось четкого понимания путей передачи ВИЧ, и опасность казалась весьма реальной.
И вот наступил момент встречи в аэропорту с «немного больным» африканским лидером. Представьте картину: в Шереметьево из зоны прилета выходит симпатичный, в меру упитанный, в белоснежной рубашке африканец, а к нему навстречу спешит переводчик, то бишь я, руки которого от пальцев до запястья замотаны не просто пластырем, а вдобавок еще малярным скотчем. Издали, должно быть, казалось, что я только что вернулся с военной операции. То есть, со стороны наша пара, должно быть, выглядела так: абсолютно здорового на вид африканского руководителя сопровождает на лечение израненный переводчик.
Гость деликатно поинтересовался, что со мной приключилось, и при этом хитро улыбнулся. Вероятно, африканец догадался о причине моего несуразного вида – ведь он знал свой диагноз и был в курсе отношения общества к этой коварной болезни. Однако меня его проницательность не сильно огорчила, не заразиться было куда важнее, чем соблюсти приличия. В общем, свой партийный и человеческий долг я выполнил добросовестно: провел гостя по всем врачам, он получил рекомендации и был направлен на госпитальное лечение. Я же в свою очередь с небольшой делегацией из Мозамбика отправился в Крым – в прекрасный пансионат.
Вот такой была практика у молодых переводчиков в коридорах умирающей советской власти. И нам это все, конечно же, по большей части нравилось…
Предложение, изменившее жизнь
После третьего курса мы все уже в целом довольно сносно владели изучаемым языком – сказывались 2–4 ежедневные пары практики. Нашим основным преподавателем португальского была Елена Михайловна Семенова (Трубникова), молодой, но очень талантливый педагог. Занимаясь с ней, нужно было очень постараться, чтобы не заговорить на изучаемом языке уже через полгода-год. С теплотой мы всегда вспоминали и других преподавателей португальского – требовательного и педантичного Дмитрия Сенникова и веселого и сумбурного Ярохина.
Мы искренне благодарны интеллигентнейшему и очень позитивному капитану Абросимову – нашему преподавателю военного перевода. На преподавательские должности в иняз специалисты в основном попадали, отработав пару лет боевыми переводчиками в жарких странах. Им было что рассказать, и капитан Абросимов оказался не исключением. Он щедро делился со студентами своим опытом работы в зоне боевых операций, уделяя внимание прикладным моментам, помогающим справиться с поставленными задачами. Кто бы мог подумать тогда, что совсем скоро эти знания нам так остро понадобятся…
С одной стороны, предложение было привлекательным: поехать в страну на другой стороне земли, где все говорят на изучаемом тобой языке, да еще и получать зарплату в валюте. С другой – достаточно было открыть газету или посмотреть программу «Время», чтобы понять, что там идет самая настоящая война: и гражданская, и межгосударственная. Секрета из того, что ангольское правительство ведет боевые действия против «вооруженных контрреволюционеров» из Национального союза за полную независимость Анголы (УНИТА) и поддерживающих его подразделений южноафриканской армии, вовсе не делали.
В сообщениях СМИ также звучали названия других оппозиционных МПЛА вооруженных организаций: Национального фронта освобождения Анголы (ФНЛА) и Фронта освобождения Кабинды (ФЛЕК). Однако о гибели советских граждан в боях с оппозиционерами в те времена не упоминало ни одно средство массовой информации. Даже по версии Министерства обороны СССР считалось, что мы в боевых действиях не участвуем, а только оказываем некоторое содействие в подготовке и планировании боевых операций. И все же показываемые по ТВ сюжеты об Анголе – взрывы, столкновения, раненные в госпиталях – изрядно нас напрягали, чтобы не сказать пугали. Одним словом, ехать предстояло на самую настоящую войну.
Время шло, и нужно было принимать решение. Нам дали возможность посоветоваться с родными. Так как информации о событиях в Анголе в то время было немного, большинство моих родственников восприняли новость спокойно, расценив, что это что-то типа языковой практики. Только бабушка категорически не хотела отпускать родного внучка в жаркие края. Я искренне разъяснял, что нас ожидает спокойная работа переводчиками, скорее всего, где-нибудь в штабе, в столице Анголы. Ведь мы и правда не предполагали, что нас, студентов-«первоходок», рассредоточат по всей стране, дадут вдоволь налетаться на всех видах самолетов и вертолетов, обкатать все типы бронемашин и танков… Хотя многие из нас, честно признаться, только об этом и мечтали.
Большинство моих сокурсников предложение приняли: кто-то из «высокого чувства пролетарского интернационализма», кто-то из любопытства, а кто-то просто хотел заработать: через год пребывания в жаркой «банановой республике» можно было купить кооперативную квартиру и машину.
И это оказалось чистой правдой: мы вернулись с беглым знанием португальского, и даже сейчас, через много лет без практики, я по-прежнему свободно на нем изъясняюсь.
Материальная составляющая в те годы не играла такой роли, как в нынешнем постмодернистском обществе, где все сводится к умению заработать на машину, квартиру и другие атрибуты «счастливой жизни», поэтому высокая оплата в валюте рассматривалась нами как дополнительный бонус к увлекательному и опасному путешествию в воюющую африканскую страну. Я и два моих товарища-одногруппника – Олег Морозов и Александр Коновалов – начали собираться и готовить документы.
Прежде всего, нужно было пройти медкомиссию и получить справку единого образца о годности к работе в «странах с влажным, тропическим климатом». Затем от нас потребовали рекомендации от институтской организации комсомола (ВЛКСМ), потом вызывали на Партком института, где матерые преподаватели – члены Парткома – задавали разные каверзные вопросы, типа «Как называется столица государства Вьетнам?» или просили перечислить все государства – члены Варшавского договора. Мы с блеском прошли все эти испытания и нас передали в ГУК МО СССР (Главное Управление кадров Министерства обороны и 10-е Управление).
За неделю до поездки, то есть в августе 1982 года, нас вызвали в Министерство обороны, где разъяснили, чего примерно ожидать от пребывания в Народной Республике Ангола. Посоветовали, что следует взять с собой, подробно описали функциональные обязанности переводчика Советской военной миссии. Долго и нудно рассказывали о системе оплаты и о том, как переводятся в инвалютные рубли (чеки) и делятся между советником, специалистом и переводчиком доллары, которые платила НРА за военных советников.
В первых числах сентября 1982 года, собрав огромные сумки и чемоданы с легкой одеждой и тяжелыми кастрюлями и чайниками, мы сели на рейс «Аэрофлота» Москва-Будапешт-Луанда и к вечеру уже были в столичном ангольском аэропорту «4 de Fevreiro».
Страшно ли ехать на войну
Хотя я уже вскользь коснулся этой темы, сейчас, когда происходящие в мире события сделали ее особенно актуальной, хочу поговорить об этом более подробно. Когда человек собирается в страну, где идет война, всегда возникает вопрос: насколько это опасно и стоит ли подобная поездка своих возможных «бонусов»? И каждый по-своему на него отвечает.
Я расскажу о том, что испытывали мы, я и мои товарищи, оказавшись в такой ситуации. Для ряда молодых людей такая возможность – это в первую очередь новые ощущения, впечатления, приятно щекочущий нервы адреналин. Данная категория парней не думает о смерти, о тех потенциальных угрозах, которые неизбежно возникают с момента, когда ты садишься в Шереметьево на гражданский ИЛ-62М. Для других выполнение интернационального долга, помощь молодому государству, освободившемуся от колониального гнета, – это не пустые слова. Они реально понимают все риски, связанные с нахождением в зоне боевых действий, и осознают ответственность за свою жизнь и жизни своих товарищей.
Мы, конечно, понимали, что едем в воюющую Африку, но нам представлялось это так: нас, как в институте, посадят в части или Военной миссии и поручат переводить кипу заказов на военную технику или запчасти к БТР, МиГам и так далее. Нам казалось, что мы станем некими письменными, в лучшем случае устными переводчиками в мирной Луанде. Иногда будем ходить на рынок покупать бананы и ананасы и купаться в океане весь год напролет.
На деле мы и впрямь поначалу были загружены письменными переводами, видимо, чтобы втянуться в лексику, но потом как птенцов из гнезда нас стали на «железных птицах» разносить по далеким провинциям, где даже не всегда до нас ступала нога советского человека.
Забегая вперед, скажу, что реальная ситуация оказалась намного более опасной, чем все наши юношеские наивные представления о ней. Только уже после возвращения на Родину, сидя за чашкой чая с коньяком, мы с «товарищами по оружию» Олегом Морозовым, в народе «Капитаном Фростом», и Сашей Коноваловым постепенно со всей ясностью осознали, что могло с нами приключиться, и нам становилось не по себе. Человек смертен, и нечто трагическое с ним может произойти где угодно, но там, где нам довелось побывать, этот шанс был в сотни раз выше. Опасные тропические болезни, многочисленные инциденты с самолетами-вертолетами, да просто дурная пуля или снаряд, выпущенный унитовцами или юаровцами – все могло случиться.
Если говорить о советских потерях в Народной Республике Ангола в целом, то за период с 1975 до 1991 года они составили около 60 человек военнослужащих и немного больше, если учитывать гражданских, умерших от болезней и несчастных случаев. СМИ часто ссылаются на официальные данные, опубликованные в труде института Военной истории РФ «СССР и Россия в локальных войнах и конфликтах»: «…До 1991 года в Анголе погибли и умерли 54 советских гражданина, в том числе 45 офицеров, 5 прапорщиков, 2 солдата срочной службы, двое гражданских служащих, а 10 – получили ранения. Один военнослужащий попал в плен…» Конечно, это официальная статистика, и только по линии 10-го Главного Управления ГШ ВС СССР. Как говорят, у Союза ветеранов Анголы есть основания считать, что данные цифры не вполне отражают реальную действительность…
Африка и вне зоны военных действий – довольно опасное место. Непроходимые джунгли, дикие животные, страшные тропические болезни… Одной из самых распространенных проблем на африканском континенте была и остается малярия. Именно она унесла не одну жизнь наших соотечественников в Анголе: достаточно не лечиться, запустить болезнь, отлеживаясь дома в надежде, что все пройдет и через 3–5 дней необратимые изменения в печени не оставят тебе шанса выжить. Так и случилось с нашим переводчиком ГКЭС в Лубанго: он пролежал три дня с температурой, а когда позвал коллег и те вызвали кубинских врачей, было уже поздно.
У каждого грамотного «советского африканца» имелся так называемый «накомарник» – огромный кусок марли, укрепленный на четырех палках-держателях вокруг кровати, чтобы ночью, во время сна, ни одна малярийная тварь не залезла к спящему и не наградила своим смертельным укусом.
Помимо малярии в Африке несложно было подцепить гепатит, что и случилось с Сашей Коноваловым. К счастью, рядом был кубинский госпиталь, и нужно отдать должное их медицине, которая успешно справлялась с инфекционными болезнями – через пару недель мой товарищ был как новенький.
Наш переводчик в городе Уиже заболел шистосомозом: повесил сушить одежду на солнце, зараженные мухи отложили на ней яйца, которые впоследствии попали на кожу и все – поползли червяки из тела… Что и говорить, крайне неприятная болезнь. Хорошо, что есть разновидность медицины, которая так и называется «тропической», именно при помощи ее достижений грамотные врачи возвратили к жизни десятки наших парней.
Так, во время нашего пребывания в НРА в Лубанго был сбит АН-26. Все погибли, включая бортпереводчика. Это был экипаж командира корабля Николая Куца.
Мог и просто отказать двигатель – ведь время было военное, и не все гражданские и военные самолеты своевременно проходили техническое обслуживание. Во время моей командировки в составе группы в Куито-Куанавале самолет «Фоккер» не смог выпустить шасси, и лишь после третьего захода на посадку нам удалось приземлиться. Трудно сказать, было это везение или помог профессионализм экипажа…
Но самая реальная опасность грозила тем, кто был прикомандирован к воюющей бригаде: переводчики жили, по сути, на передовой – в доме, а иногда в землянке. Когда противник (УНИТА или юаровские солдаты) задействуют свою артиллерию или выпускают пару «Миражей», то не всегда успеваешь добежать до укрытия. Здесь имела место «гусарская рулетка» – попадет или не попадет… Ярким примером подобной игры судьбы стало ранение нашего коллеги – переводчика 21-й бригады младшего лейтенанта Олега Снитко. Снарядом парню сильно поранило руку, ему была оказана первая помощь, но постоянный обстрел врага сделал невозможной своевременную эвакуацию на вертолете. Когда спустя полтора суток раненого удалось забрать вертушкой ГВС, он умер за пятнадцать минут до посадки вертолета. Подробности этой душераздирающей истории я расскажу в следующей главе, а здесь привожу лишь для примера.
Но, к счастью, такие события были скорее все-таки исключением, а не правилом. Большинству из нас удалось вернуться на Родину целыми и невредимыми, даже слегка раздобревшими от специфической мучной и консервированной пищи.
Надо сказать, что руководство заботилось о военнослужащих, и прилагались все усилия, чтобы не случалось «грузов 200». Военным специалистам сначала даже было запрещено участвовать в боевых действиях, но с приходом на должность ГВС генерала К. Я. Курочкина, бывшего заместителя Командующего ВДВ МО СССР, ранее часто выезжавшего в Афганистан, ситуация изменилась: он потребовал от советников «всегда находиться рядом с подсоветным ангольским офицером». Что, по сути, означало присутствие наших советников на поле боя, хотя прямо об этом и не говорилось.
Самой же нелепой причиной гибели в Африке могла стать любовь к развлечениям. Не секрет, что наши советники, специалисты и переводчики любили порыбачить в местных реках, кишащих крокодилами и бегемотами, или, как их называли ангольцы, «ипипотами». Если рыбалка все же была относительно безопасной, то охота в ночной саванне порой кончалась наездом на мину, которых там было немало, в результате чего охотники в лучшем случае лишались ног. Такой случай имел место недалеко от Лубанго с ангольскими офицерами и советским специалистом – подорвавшись на мине, один анголец погиб, а наш спец потерял ногу.
Должен признаться, что, работая в провинции Южная Лунда, мы также в нарушение правил безопасности на ГАЗ-66 с «АК» вместо охотничьего ружья выезжали в саванну, славившуюся множеством кроликов и «паланок» (горный африканский козел, занесенный в Красную книгу). Убивали мы лишь кроликов, которых нам потом кубинские медсестры готовили с папайей, и это блюдо после португальских рыбных и мясных консервов казалось объедением. Так что обвинить нас в варварском отношении к «краснокнижным» животным нельзя.
Сразу скажу, что вся наша инязовская группа после окончания командировки благополучно вернулась домой. Однако не все так гладко вышло с советскими переводчиками в Эфиопии: один наш выпускник там погиб, что стало огромным шоком для всех нас.
Но все это случится позже, а пока вернемся к тому моменту, когда мы, воодушевленные и взбудораженные, готовились ступить на землю африканского континента.
Часть вторая
В желтой жаркой Африке…
Первые впечатления
Когда мы прилетели в Анголу, первые впечатления оказались, мягко говоря, ошеломляющими. Попав на другой континент, мы словно погрузились в совсем иную, параллельную реальность. Все здесь было совершенно непохоже на то, к чему мы привыкли в своей стране и даже на то, что нам рассказывали про Африку.
Приземлившись, мы впервые увидели краснозем – красно-бурую и темно-бурую землю, густо усеянную какими-то искореженными машинами, запчастями, бумажками, обломками. Это зрелище оказалось очень непривычным. Потом к самолету подогнали трап – покрытый ржавчиной, грязный, с трудом стыковавшийся с выходом. Подали автобус до аэропорта. Я вышел с сумкой, но не решился поставить ее на загаженный пол, разместил на своих ногах.
После чистого и ухоженного Шереметьево мы попали в довольно непрезентабельный и почти пустой луандский аэропорт под названием «4 de Fevreiro», где прохаживались солдаты-патрульные в форме цвета хаки, с автоматами Калашникова наперевес. Внутри аэропорта нас ожидал следующий шок – на ужасающе грязном, заплеванном полу сидели чумазые, оборванные женщины и дети. Кое-как мы пробрались мимо мешков и каких-то баулов к выходу. Подошли – увидели транспортер, который должен был выдавать наш багаж – и мне сделалось нехорошо от мысли, что мой новенький кожаный чемодан поедет по этой чудовищной грязи. Мы лихорадочно хватали свои вещи, чтобы они как можно меньше находились на ленте.
Довольно оперативно прибыли встречающие из миссии, пригнали автобус для нашей группы, и вскоре мы уже ехали по улицам Луанды. Это оказалось тоже необычное зрелище для нас, жителей Союза. Дорога вроде бы асфальтовая, но на ней пестреют многочисленные колдобины, по сторонам видны какие-то неприглядные стены, мусорные свалки, на земле лужи грязи. По улицам бродят чумазые оборванные люди, среди которых, как мы узнали позже, было немало прокаженных. На тот момент в СССР проказу уже победили, и мы об этом заболевании ничего не знали. Кстати, одно из самых запоминающихся «приключений» в Анголе, о котором я расскажу позже, оказалось связанным с этой кошмарной болезнью.
В старину Ангола долгое время входила в число заморских территорий Португалии, наряду с Бразилией, Мозамбиком, Сан-Томе, Принсипи и Гоа. Во всех этих странах официальным языком до сих пор является португальский. В 1576 году португальцы заложили форт Сан-Паулу-ди-Луанда, который впоследствии стал здешней столицей. До середины XIX века главным занятием португальцев в Анголе была работорговля; по примерным оценкам, за 300 лет из страны вывезли (в основном в Бразилию) около 5 млн. человек.
Началом нового этапа развития здешних мест можно считать 1764 год, когда общество, прежде удовлетворявшееся работорговлей, заинтересовалось переработкой местных ресурсов и экспортом товаров. В Луанде стали открываться многочисленные деловые конторы, что вскоре сделало город крупнейшим экономическим и политическим центром данного региона. Торговцы наладили экспорт ценных сортов древесины, воска, древесной смолы, хлопка, какао-бобов, кофе, земляных орехов, слоновых бивней и так далее. Однако колониальные власти не позволяли зависимым странам свободно развиваться в экономическом плане. Колонистов вполне устраивала возможность обогащаться за счет других государств, при этом сами африканские страны оставались бедными и технически отсталыми.
В 1951 году Ангола получила статус «заморской провинции» Португалии, но глобально ситуацию это не изменило. Даже после произошедшей в 1974 году в Лиссабоне знаменитой «революции гвоздик» обретенная, наконец, Анголой независимость не принесла этой земле мира. Началась многолетняя гражданская война за власть в стране между просоветской МПЛА и проамериканскими УНИТА и ФНЛА, которая длилась 27 лет.
Подоплекой всего происходящего в этом обширном западноафриканском государстве стала нефть. Если бы здесь не была сосредоточена пятая часть мирового запаса «черного золота», гражданская война никогда не привлекла бы столь пристального внимания мирового сообщества.
Происходящие события коснулись и нашей страны, именовавшейся тогда СССР: всего с 1975 по 1991 год в Анголе побывали 10 985 советских военных. И мы с товарищами оказались в числе почти 11 000 наших сограждан, прошедших горнило боевых инцидентов в дружеской Анголе. С прибытием в Анголу мы влились в строй военных переводчиков – людей, о которых очень мало говорят и пишут. Постараюсь исправить это упущение и позволю себе одно, как мне кажется, очень важное отступление от нашего повествования.
О нашей героической профессии
Военный переводчик – по сути одна из героических профессий, сродни пожарному или альпинисту, поскольку тоже связана с довольно значительными рисками. Переводчик должен обеспечивать коммуникацию советника-специалиста с командиром местной части вне зависимости от того, где это имеет место быть – в летящем самолете-вертолете, в штабе или на передовой, на поле боя.
Мало кто знает, что профессия «военный переводчик» официально появилась в 21 мая 1929 года с выходом приказа «Об установлении звания для начсостава Рабоче-крестьянской Красной армии “Военный переводчик”» за подписью заместителя Наркома по военным и морским делам И. Уншлихта. Таким образом, профессия, уже существовавшая в течение столетий, получила официальный статус. По мере расширения внешних связей советское руководство уделяло большое внимание специальной подготовке этой особой категории офицеров.
К военным переводчикам предъявлялись определенные требования, такие как знание языка, военной терминологии и организации иностранных армий; умение правильно перевести документ любого типа; свободное понимание и точный перевод устной речи. Сначала подготовка военных переводчиков в СССР осуществлялась на командных переводческих курсах. Например, в Хабаровске с 1933 по 1986 год действовали курсы восточных языков.
Во второй половине ХХ века Советский Союз развернул активную внешнюю политику, оказывая экономическую и военную помощь государствам, взявшим курс на построение социализма, а также колониям, боровшимся за независимость. Регулярные советские войска присутствовали на протяжении 1979–1989 гг. в Афганистане; отдельные воинские части относились к действующей армии также в период войны в Корее (1950–1953 гг.), боевых действий в Венгрии (1956), вооруженных столкновений на советско-китайской границе (1969). Советские военные миссии действовали в ряде стран: Анголе, Мозамбике, Ливии, Вьетнаме, Египте, Йемене, Сомали, Эфиопии.
Без сомнения, грамотная работа военных переводчиков становилась ключевой составляющей успеха деятельности советских военных советников и специалистов. На примере войны в Анголе можно выделить типичные аспекты работы военных переводчиков за рубежом. Часто в обязанности советских специалистов входило обучение местных военнослужащих основным военным дисциплинам, обращению с военной техникой, тактике, искусству боевых действий, что требовало от переводчиков не только высокой языковой подготовки, но и знания военной науки.
В то же время служба в Анголе имела для разных групп переводчиков свои особенности. Советские военные специалисты и советники направлялись в Анголу для помощи официальному правительству на протяжении почти 17 лет, это один из самых продолжительных периодов присутствия советской военной миссии в иностранном государстве. Война с первых дней не была исключительно внутренним делом Анголы: де-факто в международный конфликт оказались вовлечены Куба, СССР, США, ЮАР, Китай, Конго. В Анголе работали советские военнослужащие из разных республик Советского Союза. Например, на базе ВВС в городе Сауримо все мои сослуживцы оказались из братской Беларуси.
Дело в том, что португальский язык, несмотря на свою распространенность в Анголе, Мозамбике, Бразилии, Сан-Томе, Принсипи, Кабо-Верде и Гоа (в Индии), был и остается достаточно редким. Как правило, советские военные советники и специалисты не владели иностранными языками. В лучшем случае, знали на среднем уровне английский и немецкий, а среди ангольских военнослужащих совсем немногие получили в СССР военное образование и понимали русский язык. Советники не были готовы осваивать чужой язык, да у них и не было на это времени, и поэтому вся ответственность за коммуникацию двух сторон ложилась на переводчика.
В обязанности переводчиков в Анголе входило обеспечение успешной коммуникации между советскими советниками и специалистами и ангольскими военными, которых те должны были консультировать и обучать. Перевод мог быть синхронным, например, во время учебных занятий в военных училищах либо в местах расположения подразделений, на совещаниях, а также письменный – различных докладов и отчетов. Одновременно важно было обеспечивать устную коммуникацию между советниками и подсоветными в реальных условиях боевых действий.
Так как переводчик был неким «решальщиком» бытовых проблем Советской миссии, то для установления хорошего контакта с населением необходимо было понимать особенности Анголы, местных традиций и обычаев. Соответствующими знаниями, в силу профессии, обладали только переводчики. Государственным языком в Анголе, бывшей португальской колонии, был португальский, причем не литературный, который преподается в вузах, а местный разговорный его вариант. К примеру, «дом» у них не «casa», а «cubico», сигарета – «naite», то есть все не так, как нас учили в институте, где преподавался классический язык Камоэнса и Паоло Коэльо…
Так, нам вначале местные выдали прекрасный джип «Fiat-Campagnola», а когда тот сломался, мне пришлось убедить командира округа выделить нам хоть что-то, и мы получили надежный ГАЗ-66, который верой и правдой служил нам как в городе, так и в саванне. В ход шли не только убеждение и авторитет советского «асессора» (по-португальски «советник»), но порой и пара бутылок «Столичной».
Наши переводчики обычно были ребятами общительными и открытыми, и к ним всегда тянулись ангольские солдаты и офицеры – ведь кто лучше русского, бегло говорящего на португальском, расскажет о далеком Советском Союзе, о котором они только читали в газетах да слышали по радио.
Нам приходилось отвечать на кучу вопросов: и о политике, и о жизни в Москве, и о том, насколько красивы русские девушки и сложно ли с ними познакомиться. В процессе беседы ангольцы не всегда использовали знакомую нам лексику, порой вставляли выражения из языка овимбунду или использовали известные слова в незнакомом для нас значении (типа: парень – не «rapaz», а «gajo»). Мы не стеснялись их перебивать и спрашивать о смысле незнакомых слов. Таким образом мы быстро нарабатывали багаж «местной» лексики и потом сами уже метко использовали полученные познания, от чего африканцы обычно приходили в восторг, считая русских неимоверно способными к языкам…
Вместе с советниками и специалистами из СССР в Анголе в 1975–1988 гг. располагался кубинский армейский корпус. Военную Миссию в Луанде охраняли кубинские солдаты, мы с ними быстро подружились, подкармливали их продуктами и пивом из нашего валютного магазина. Имея навык португальского, мы довольно быстро освоили испанский и могли спокойно переводить сразу три языка – испанский, португальский и русский. Стоят, например, трое: наш советник, кубинский командир и ангольский офицер. Переводишь им с русского на испанский, с испанского на португальский, с португальского на русский – и так по кругу. Владение испанским языком не раз помогало нам в нелегкой работе переводчика. Выручало и то, что многие кубинцы, особенно офицеры, учились в СССР и хорошо говорили по-русски.
Состав переводчиков, несших военную службу в Анголе в тот период, можно разделить на две категории. Первая – это курсанты и офицеры, в основном выпускники 10-месячных ускоренных курсов ВИИЯ – Военного Института МО СССР. Большинство из них выпускались в звании младших лейтенантов и на два года направлялись в Анголу, а по возвращении уже лейтенантами доучивались на офицерских курсах.
Иногда курсантов посылали «на стажировку» после второго курса и возвращались они опять же курсантами, так и не получив офицерских званий. Многие за время учебы в ВИИЯ отправлялись в подобные командировки по 2–3 раза: в результате обучение растягивалось у них на 6–7 лет.
Другую категорию составляли такие как мы, выпускники гражданских вузов, например, переводчики или учителя испанского или португальского языка. Молодыми специалистами после распределения в Министерство обороны в звании лейтенантов они направлялись на военную службу и после обязательных двух лет получали возможность остаться в армии и продолжить карьеру в качестве военных переводчиков. Однако пользовались этой возможностью немногие, большинство предпочитали возвращаться к гражданской жизни.
Переводчики-«виияковцы» и выпускники гражданских вузов были по-разному подготовлены. В ВИИЯ большинство курсантов поступали из армии, соответственно, обладали определенной военной подготовкой, умели обращаться с оружием и техникой. Им преподавались специальные предметы: тактика и военное страноведение. Преподаватели военного вуза доносили до курсантов специфику положения в стране, особенности ее обычаев, местной культуры, колорита. Ведь, как правило, они сами бывали там неоднократно.
Выпускники же гражданских инязов (например, нашего МГПИИЯ им. Мориса Тореза) после трех или пяти лет интенсивной отработанной программы блестяще и бегло владели языком, чего нельзя было сказать о курсантах-годичниках ВИИЯ. Однако гражданские инязовцы не имели военной подготовки, кроме теоретических знаний, полученных на военной кафедре института. Выпускников-переводчиков уже на пятом курсе распределяли в Министерство обороны. Педагогов сначала могли приписать к Министерству образования, а спустя несколько лет направить им вызов из военкомата.
Так, например, мне удалось поработать и с артиллеристами, и с моряками, и со связистами, и в ВВС с вертолетами МИ-24. Наиболее продолжительное время я служил в школе по подготовке специалистов-радиотехников в Сауримо, что на границе с Конго.
Из-за дефицита специалистов с португальским языком довольно часто на работу в Анголу набирали переводчиков с испанским. В принципе, оба языка – испанский и португальский – имеют общую основу и много однокоренных слов, их грамматика также очень похожа.
Поделиться книгой: