Энциклопедия творчества Владимира Высоцкого: гражданский аспект

Процентов 60 или 70 фамилий у нас совпало. Наверно, так получилось оттого, что многое было переговорено до этого дня. В списках наших было множество политических деятелей: Сталин, Гитлер, Каддафи, Кастро, Ким Ир Сен, только что пришедший к власти Хомейни… Попал в этот список и Ленин. Попали и люди в какой-то степени случайные, мелькавшие в эти дни на экране. Что интересно, — и у него, и у меня четвертым был Мао Цзэдун, а четырнадцатым — Дин Рид»[50].

Упомянутый здесь аятолла Хомейни стал главой Ирана в феврале 1979 года. Следовательно, примерно этим же временем датируется и заполнение анкеты.

Итак, две анкеты и два противоположных ответа. Возникает справедливый вопрос: чему (или кому) верить? Прежде, чем попытаться ответить на него, приведем еще ряд документальных свидетельств на данную тему.

В 1975 году, находясь за границей, Высоцкий вел дневник. И вот какую запись он сделал, посмотрев американский фильм «Айседора» о Сергее Есенине и Айседоре Дункан: «Портреты Ленина во всех ракурсах, и всё красно от кумача.[51] Господи, как противна эта клюква. Стыдно» /6; 285/. А через несколько лет он предварит исполнение песни о Бермудском треугольнике саркастическим комментарием: «Я, например, однажды слышал лекцию — Зигель[52] читал лекцию в Доме литераторов — давно, при том взлете разговоров о летающих тарелках, который был лет двенадцать тому назад. И он все время… С ним был летчик, по-моему, фамилия не то Аккуратов[53], не то еще как-то, который их уже… Он просто их видит все время… И рассказывает об этом с большим удовольствием. <.. > Как однажды выступала у нас одна женщина, которая работала в 17-м году, по-моему, телефонисткой. У нее так было просто по плану — она всегда вдруг как вскакивала и говорила (имитирует голос): “Владимир Ильич был самым дисциплинированным работником Совнаркома. Бывало…”. Потом она, значит, рассказывает: “Владимир Ильич был самый человечный человек…”. Такими формулами, знаете. Ну вот, и этот самый Аккуратов, он тоже примерно так все время… Ему говорят: “Пожалуйста”. Он: “В прошлом году, когда мы летели…”, - и шли разговоры о летающих тарелках»[54].

Или вот, например, фрагмент домашней беседы у Высоцкого (июнь 1980 года), в которой принимали участие его бывший одноклассник Владимир Баев, на тот момент работавший заведующим отделом кадров ГАИ СССР, и доктор медицины, пнев-монолог Леонид Корзюк, а также личный врач Высоцкого Анатолий Федотов. Обилие нецензурной лексики делает затруднительным цитирование этой фонограммы, однако небольшой фрагмент, в котором Высоцкий обращается к Баеву, мы все же приведем: «Вообще, в принципе, я начал этим делом заниматься из-за тебя[55], б…дь. Ты помнишь, б…дь, когда ты читал поэму “Владимир Ильич Ленин”, б…дь (хохот), когда у нас была завуч в очках. — А как же! — Как ее имя-отчество?».

Известно, что в 1978 году Высоцкий записал на листке несколько палиндромов, подаренных ему Борисом Гольдштейном, среди которых были и хулиганские, например: «Мочились с Ильичом!» (а чуть выше — зачеркнутое: «Я с Ильичем мочился!»[56]; обращает на себя внимание разное написание отчества вождя).

Подобное отношение к Ленину сформировалось у Высоцкого еще в Школе-студии МХАТ, о чем рассказала его сокурсница Елена Ситко: «Тогда обязательным предметом был марксизм-ленинизм, а это же просто катастрофа, мы на занятиях умирали со скуки. И Вова нас часто выручал. Садился за первую парту и с умным видом задавал преподавателю вопросы, тот с упоением рассказывал про марксизм с ленинизмом, а мы в это время по очереди тихо выплывали из аудитории по своим делам, потом возвращались»[57].

В той же Школе-студии Высоцкий придумывал сатирические сценки, в которых высмеивал коммунистическую риторику. Вот, например, что вспоминает в одном из интервью будущая поэтесса Карина Филиппова-Диодорова, также познакомившаяся с Высоцким во время учебы в Школе-студии: «…появился Володя, и сейчас будет игра в “Товарища Иванова”, когда просто падаешь на стол от хохота». — «Что это такое? Расскажите». — «Ой, замечательная игра! Это когда товарищ Иванов отвечает на вопросы корреспондентов. Вот, например, задается… ну, задайте мне любой вопрос, спрашивайте! Я — товарищ Иванов». — «А товарищ Иванов — это кто такой вообще? Рабочий или колхозник?» — «Товарищ Иванов — это очень такой передовой рабочий, его к микрофону приглашают. <.. > Вы задавайте, а я примерно расскажу, что на это отвечалось. Всё равно эта игра-то во мне так и осталась с юности». — «Ну, например… не знаю… расскажите, там, о своей работе, скажем!» — «“О работе в нашей коммунистической бригаде мы рассказываем всегда с радостью, потому что мы большие герои, не то что США! Правда, Нюра?” Вот это вот начало игры»[58].

Поэтому никакого почтения к марксизму-ленинизму Высоцкий не испытывал. Это видно и на примере его отношения к такому обязательному предмету, как История КПСС. В Приложении к «Протоколу производственного совещания педагогов 1 курса актерского факультета» от 05.11.1956 давались характеристики на всех студентов и, в частности, отмечалось, что «Высоцкий очень недисциплинирован на истории партии; мешает занятиям»[59]. Разумеется, после этого с ним провели «воспитательную работу», и ему пришлось умерить свой характер, что и было отмечено в «Протоколе производственного совещания» на Кафедре мастерства актера от 30.10.1957: «Высоцкий <.. > лучше ведет себя на Истории партии»[60].

Не любил он посещать и такой предмет, как диалектический материализм, о чем свидетельствует Приказ № 98 за подписью и.о. директора Школы-студии Г.А. Герасимова от 23.09.1958: «За пропуск лекции по диалектическому материализму студентам III курса Актерского факультета ВЫСОЦКОМУ В.С., ВИЛЬДАН Р.М., ИВАНОВУ А.А., ПОПОВУ В.В. СТАВЛЮ НА ВИД»[61].

Чуть позже, 25 января 1959 года, стенограмма заседания педсовета Школы-студии зафиксировала, что на экзамене по этому предмету Высоцкий получил тройку: «По диалектическому материализму — 5 отличных оценок, 7 хороших, 6 удовлетворительных — у студентов Большакова, Бурова, Высоцкого, Епифанцева, Попова, Савчен-ко»[62]. А летом 1960 года ему снова пришлось в обязательном порядке сдавать экзамен по диалектическому и историческому материализму. В протоколе заседания Государственной экзаменационной комиссии от 15 июня 1960 года было перечислено содержание билетов, доставшихся всем студентам-выпускникам IV курса. Высоцкому выпал билет № 4, состоявший из следующих вопросов: 1. Закон перехода количественных изменений в качественные. 2. Социалистический способ производства. 3 Партийный документ «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа»[63]. Последний пункт этого билета Высоцкому удалось воплотить в жизнь лучше, чем кому-либо другому.

В свете сказанного неудивительно, что самые первые его песни были откровенно антисоветскими. Вспоминает Ольга Петровна Леонидова, жена троюродного дяди Владимира Высоцкого — Павла Леонидовича Леонидова: «У Володи было трудное время [1963 год], когда КГБ ходил за ним буквально по пятам. И он часто скрывался в нашем доме. Однажды прибежал Паша: “Уничтожай пленки! За Володей охотятся!”. И все записи, все песни пришлось уничтожить. Бобины были большие, они были раскручены, и мы мотали, мотали тогда с этих бобин… Ведь вся черновая работа над песнями шла в нашем доме. Приезжал Володя в 2–3 часа ночи в очень тяжелом душевном состоянии, потому что он метался. А он же был искренний, и всё это выливалось в песнях. А песня — это была импровизация: садился за гитару и начинал играть. Они писали на стационарном “Днепре”, потом прослушивали и что-то исправляли. А дети были маленькие, и я все время ругалась: “Володя, тише! Я тебя выгоню! Я не могу это терпеть: нас арестуют вместе с вами!” <.. >

В течение года было такое тяжелое состояние. Самый тяжелый период его гонений. Это было до 1964 года, до работы в Таганке. Оле [дочь Ольги и Павла Леонидовых. — Я.К.} было лет 5–6. В 12-1 час ночи мы закрывались на кухне, и тут он всё высказывал нам. Кроме тех песен, что знает народ, были еще песни и другие. И были черновики <…> и я ходила собирала, и все это сжигалось, выбрасывалось. Уничтожено столько писем, столько записей <…>

Жили, как на пороховой бочке. Ведь Леонидов был такая личность — у Советской власти был на учете <.. > То, что сейчас говорят об этой партии, они говорили тогда, 30 лет тому назад. Я узнала о Ленине от них — Паша глубоко знал всё это <.. >

Приезжал Володя, подвыпивши. Никогда не ел почему-то. Выпивал. Брал гитару, и пошло… Они пели про всё, и про Советскую власть. Они от этого умирали, наслаждались, а я боялась, что кто-то услышит, дрожала»[64].

Сам же Павел Леонидов приводит в своей книге следующее высказывание Высоцкого: «Помнишь, как Ленин о поэзии Маяковского говорил: “Не знаю, как насчет поэзии, насчет политики правильно”. Так вот я тоже, хоть, слава Богу, не Ленин, не знаю, как у меня насчет поэзии. А песни — в крови, в душе, в мозгу, в мускулах. У меня в костях ломит, когда я долго не пою»[65].

Да и по словам Геннадия Яновича, антикоммунизм был характерен для большинства сверстников Высоцкого, мировоззрение которых сформировалось во многом благодаря 20-му съезду КПСС: «От недостатков нашего общества нам тоже было больно, они были у нас в крови, но всё это как бы поглощалось, втягивалось в искусство, в орбиту творчества, а не политики. Иначе мы бы пошли в диссиденты. Но никто из нас туда не пошел… Мы же были убежденные антикоммунисты, убежденные антисоветчики, но ни Володя, ни Сева (Абдулов) туда не пошли! А пошел Андрей Донатович Синявский. Да и он тоже пошел через творчество. Посадить-то могли и любого из нас! Завтра же!.. Когда посадили Синявского, мы думали, что Володе кранты! Всё — вместе с Синявским погорел и Володя. Я не помню, как эта ситуация разыгрывалась, но помню, было ощущение, что надо Вовку спасать»[66] [67]. После ареста Синявского КГБ действительно «взялся» за Высоцкого. По словам второй жены поэта Людмилы Абрамовой: «Вскоре после того, как Синявского взяли, за Высоцким была установлена слежка. Время от времени кто-то подъезжал к Театру на Таганке, и Володю увозили на беседу, предупредив, что телефон его будет прослушиваться»22.

Да и сам Высоцкий, написавший в 1968 году «Охоту на волков», был уверен, что его тоже арестуют. Как вспоминает Андрей Синявский: «Кстати, я уже сидел, мне рассказывала Мария, моя жена. Он как-то пришел к ней в таком немножко истерическом состоянии, — что, в общем, его возьмут, что его посадят. И он как раз тогда сочинил эту песню, которая, я думаю, песня о диссидентах. Замечательная песня — “Идет охота на волков”. Жена мне эту песню рассказывала, когда на свидании была»2[68].

Для полноты картины процитируем Марию Розанову: «А однажды приехал ко мне Высоцкий и спел “Охоту на волков”. Он был сильно выпивши — и всё требовал, чтобы мы вместе, сейчас, немедленно! поехали в лагерь! И что Володя через “запрет-ку”, через колючую проволоку споет “Охоту на волков” прямо там! И что Андрею Донатовичу это будет приятно!..»[69] [70] [71]; и редактора издательства «Советский писатель» Людмилу Сергееву: «Высоцкий остался верен своему учителю Синявскому — не побоялся прийти к Марии Васильевне сразу после ареста Андрея Донатовича и спеть: “Говорят, что арестован / Лучший парень за три слова…”. Высоцкий приходил на дни рождения Андрея Донатовича, пил за его здоровье и скорейшее возвращение домой и пел любимые Синявским песни. Раза два это было при мне. Высоцкий снимал гитару со стены, настраивал ее и говорил: “Сейчас спою что-нибудь, что так любил Андрей Донатович. Почему любил?! Любит!” И пел “Только не порвите серебряные струны!”. Про Нинку, которая “спала со всей Ордынкою… А мне плевать, мне очень хочется”. “Зачем нам врут — народный суд, народа я не видел” и другие»25.

Теперь вернемся еще раз к реплике Геннадия Яловича о том, что «мы же были убежденные антикоммунисты, убежденные антисоветчики».

Для доказательства данного тезиса разберем фрагмент одного из многочисленных устных рассказов Высоцкого, который называется «Рассказ о двух крокодилах»: «…маленький крокодил всё время надоедает большому, и говорит ему: “Скажите, пожалуйста, а вот это вот как дерево называется?” — Тот говорит: “Баобаб!” — “Скажите, пожалуйста, а это как дерево называется?” — “Не знаю!” — “Так мы щас где плывем-то — в Красном море, что ль?” — “В Красном море!” — “Скажите, пожалуйста, а мы до Ростова отсюда доплывем?” — “Пошел к ебене матери!”. Надоел он ему. И, значит, мы начали выяснять с Мишкой Тумановым^, кто такие эти два крокодила — надо выяснить было. Маленький крокодил, оказывается, доплыл до Капри и там встретился с Горьким, и они там очень с ним подружились. А большой крокодил умер по пути. После этого маленький крокодил специальным водным путем попал в Ростов и стал секретарем обкома. А большой — там его и похоронили, он — в Египте, около пирамид, он — похоронен. Потом они, когда, значит, еще плыли, маленький крокодил всё время цитировал стихотворение: “Сидели два медведя / На ветке золотой, / Один медведь был маленький, / Другой болтал ногой”. Надо выяснить, кто это были два медведя. Мы выяснили со всей достоверностью, со всей принципиальностью мы выяснили, что маленький медведь, который был с кудрявой головой, — это был Владимир Ильич[72]. А большой медведь, который систематически болтал ногой и мешал маленькому мыслить, был Александр Второй2[73]. Это совершенно точно! Когда я посмотрел на картину Шишкина, которая висела у нас в Третьяковской галерее, и смотрю — там оказалось не два медведя, а три! И еще — большая медведица. Большая медведица — это была Надежда Константиновна Крупская»[74].

Итак, в рассказе прямым текстом говорится, что «маленький медведь, который был с кудрявой головой, — это был Владимир Ильич». Более того, об этом «маленьком крокодиле» сказано, что он «доплыл до Капри и там встретился с Горьким».

Как известно, в 1907 — 1910 годах Горький находился на острове Капри в Италии и, как он сам пишет в воспоминаниях «В.И. Ленин» (1924): «После Парижа мы встретились на Капри»[75] [76]. Первый раз Ленин приехал туда в апреле 1908 года, а второй — летом 1910-го31.

Таким образом, смысл данного фрагмента рассказа о крокодилах сводится к следующему. Ленин поехал на Капри, встретился там с будущим «буревестником революции», после чего «специальным водным путем попал в Ростов», то есть в бронированном вагоне перебрался из Цюриха в Петроград, «и стал секретарем обкома», то есть председателем Совета Народных Комиссаров (25 — 27.10.1917). Как видим, в рассказе предельно кратко и вместе с тем в сатирической форме обозначены некоторые вехи политической биографии Ленина.

Кроме того, «маленький крокодил» (Ленин) читает стихотворение про «одного маленького медведя», а этим медведем, как мы только что выяснили, тоже является Ленин. Таким образом, получается, что Ленин читает стихотворение о себе самом…

Артур Макаров упоминает еще один устный рассказ Высоцкого про Ленина, но, к сожалению, он не сохранился: «Были у него потрясающие устные рассказы, которые, к сожалению, все теперь потеряны: про штрафной батальон, про… [разрыв записи] полковника, про детство Владимира Ильича. Всё это сочинялось и для себя, и к каким-то годовщинам, и всё это было невероятно интересно»[77] [78].

В общих чертах этот подтекст понимали и представители власти, у которых рассказ о крокодилах и другие рассказы Высоцкого вкупе с его песнями вызывали большое беспокойство. Это нашло отражение в письме Высоцкого Игорю Коханов-скому от 20.12.1965: «Помнишь, у меня был такой педагог — Синявский Андрей Донатович? С бородой, у него еще жена Маша. <.. > Дело в том, что его арестовал КГБ <.. > При обыске у него забрали все пленки с моими песнями и еще кое с чем похлеще — с рассказами и так далее.33 Пока никаких репрессий не последовало, и слежки за собой не замечаю, хотя — надежды не теряю» /6; 356 — 357/.

И очень скоро «надежды» Высоцкого оправдались — его вызвали на допрос в КГБ: «Высоцкий потом рассказывал мне, — вспоминает Мария Розанова, — что его вызывали на Лубянку, грозили, что, если он “не заткнется”, ему придется плохо. Ему было тяжело, очень тяжело это время. Но держался он удивительно достойно»3[79].

Позднее Мария Васильевна рассказала, что она «очень долго скандалила, чтобы мне эти пленки вернули. И в один прекрасный день я “доскандалилась”! Пленки мне вернули. Но предупредили, что один из рассказов стерт, потому что он антисоветский. Это был рассказ, который мы называли “Рассказом о двух крокодилах” <…> Как только я пришла домой, сразу же поставила эту пленку — и ожидала на месте этого рассказа “дырку”. И вдруг слышу вполне нормальное звучание! То есть у них там техника барахлила…»[80].

Сохранился протокол обыска у Синявского от 23 декабря 1965 года, и там имеется одна весьма примечательная фраза: «Пленки на кассетах № 1, 4–9, 12 и 13 содержат записи песен и рассказов на воровском жаргоне с употреблением нецензурных выражений, а на пленке 6-й кассеты среди подобных песен записан пасквильный рассказ, порочащий имя В.И. Ленина и Н.К. Крупской»[81] [82].

А вот какой разговор состоялся у Высоцкого с переводчиком Давидом Карапетяном — вскоре после публичного «покаяния» диссидентов Петра Якира и Виктора Красина в сентябре 1973 года: «Показывая мне у себя дома фотографию Солженицына в журнале “Пари матч”, Володя с расстановкой произнес: “Ну, его-то они никогда не сломают”. <…> Тогда же, сразу после реплики с Солженицыным, я спросил у Володи напрямую: “Ну а в себе-то ты уверен, не сломаешься сам-то? Вдруг решат тебя приручить? Соблазн ведь велик”.

Володя отлично знал, какого ответа я от него жду. Он сказал так: “Никогда этого не будет. Через это я уже проходил. Как-то написал я стихи под ноябрьские праздники. Хотел видеть их напечатанными. Совсем плохи дела были тогда. Там и красные знамена были, и Ленин. Утром перечел — порвал и выбросил. Понял — это не для меня”»37.

Есть все основания предположить, что эти стихи были написаны примерно в то же время, что и интересующая нас анкета 1970 года.

В 2003 году один из журналистов спросил главного режиссера Театра на Таганке Юрия Любимова: «Однажды на вопрос, кто его любимые герои, Владимир Высоцкий ответил: “Ленин и Гарибальди”. Это было в 1969 году. Как вы думаете, он шутил?». Любимов ответил: «.Думаю, шутил. Он не любил этот строй»[83] [84].

Советский строй Высоцкий действительно не любил (по словам одного из создателей подпольного альманаха «Метрополь» Виктора Ерофеева: «Он явно не любил советскую власть. Он сдержанно об этом говорил, без пафоса, но явно было, что он противник режима, и не потому, что он участвовал в “Метрополе”, а просто ему это не нравится»39), однако при заполнении анкеты ему было не до шуток.

Как известно, период с 1968 по 1971 год был для Высоцкого особенно тяжелым: в 1968 году его творчество и личность подверглись массированной травле в советской прессе: «Высоцкого не допускали на эстраду даже с шефскими концертами. Несколько лет до 1971 года — если удавалось получить разрешение, он выступал как актер с роликами из фильмов, исполняя только литованные песни от Бюро пропаганды киноискусства» /8; 11/.

А вот как сам поэт комментировал сложившуюся ситуацию в своем письме в высокие инстанции (предположительно, в Министерство культуры) от 09.06.1969: «Уважаемые товарищи! Я обращаюсь к вам, ибо в последнее время для меня и моей творческой работы сложилась неблагоприятная ситуация. <…> К песням своим я отношусь столь же серьезно и ответственно, как и к своей работе в театре и кино. Любое творчество, а тем более песенное, требует аудитории — а ее-то я сейчас фактически лишен. Такая ситуация создалась в результате некоторых выступлений в печати. Например, газета “Советская Россия” опубликовала статью “О чем поет Высоцкий?”, по поводу которой я обращался в отдел пропаганды ЦК КПСС, так как в статье имелись грубые ошибки, цитировались песни, мною не написанные, — и на них-то в основном строились обвинения в мой адрес, будто я “пою с чужого голоса”»[85] [86] [87].

В то же время в другой «анкете» (о которой говорит Вадим Туманов), изначально не предназначенной для посторонних глаз, он позволил дать себе волю, назвав Ленина самым ненавистным человеком, ведь именно он был основателем советского государства и того режима, который впоследствии глушил и Высоцкого. Как вспоминает Туманов: «…мы с Володей и с Аксеновым спорили: сколько продержится эта ерунда (социализм)? Я говорю: “Спорим, на ящик коньяка — обязательно рухнет!”. А Вовка: “Да я тебе целую машину привезу… Только система устоит… ”»41.

Итак, на данном этапе можно сделать предположение, что, находясь в состоянии крайнего отчаянья от невозможности пробиться сквозь «ватную стену», как он сам называл чиновничий аппарат, Высоцкий сдается и пишет упомянутые Д. Карапетяном «нужные» стихи — с Лениным и красными знаменам^2 — в надежде, что хоть их-то, наконец, опубликуют (в «Песне автомобилиста» встретятся такие строки: «Но понял я: не одолеть колосса. / Назад, пока машина на ходу!»). Но, к счастью, находит в себе силы отказаться от такого шага и решает продолжить борьбу.

Более того, у нас есть возможность установить примерное время написания этих «нужных» стихов. На одном из частных концертов, рассказывая про свою «Детскую поэму», посвященную Ивану Дыховичному, Высоцкий упомянул такую деталь: «Одно время, когда уж меня прижали совсем, я начал писать детские стихи»[88] [89]. А работа над поэмой была начата в середине 1970 года /3; 37/, то есть примерно в то же время, когда была заполнена пресловутая анкета… Впрочем, Высоцкий говорил Карапетяну, что написал «нужные» стихи «под ноябрьские праздники», то есть, видимо, чуть позже анкеты… Трудно сказать, имелась ли в виду та самая «Детская поэма» (так как никаких вариантов с красными знаменами и Лениным там нет — есть лишь «пионервожатый Юра», да еще пародийные строки: «Гневный протест в “Пионерку” пошлем / Или вообще — в “Комсомолку”!») или какой-то другой текст, действительно уничтоженный.

Высоцкий же в 1970 году, помимо написания стихов с Лениным и красными знаменами, сыграл роль революционера Сухэ-Батора — своего рода «монгольского Ленина» — в радиоспектакле Феликса Бермана «Богатырь монгольских степей», запись которого (в Государственном Доме радиовещания и звукозаписи Гостелерадио СССР) состоялась 20 января 1970 года, то есть за пять месяцев до заполнения анкеты. В свете сказанного можно рассматривать эту роль как вынужденный шаг, рассчитанный на то, что власти отменят официальные запреты на публичные концерты и дадут возможность сниматься в кино. А пока Высоцкий был вынужден участвовать в радиоспектаклях и озвучивать фильмы — такие, как, например, картина Евгения Осташенко «Ильф и Петров» (киностудия «Центрнаучфильм», 1969), где он читал текст от автора (кстати, в титрах фамилия Высоцкого не упомянута).

Итак, ответ «Ленин. Гарибальди» был частично продиктован отчаяньем от безысходности. Вот что вспоминает составитель анкеты Анатолий Меныциков: «На вопрос: “Что тебя в последний раз огорчило?” Высоцкий ответил: “Всё”. Вот это “всё” нуждается в комментариях. Семидесятый год был, наверное, наиболее суровым для Высоцкого — именно на него падает пик неприятия его. Теми, кто тогда “руководил” культурой. Он записал в “Мелодии” большое количество песен, но вопрос о выпуске диска-гиганта всё оттягивался <.. > ему запрещали выступать, причем запрещали унизительно. Он, например, выезжал в отдаленный район — тогда у него еще не было машины, ехал на перекладных — и сталкивался с объявлением: концерт отменяя-ется в связи с болезнью артиста Высоцкого. Таких отмен было много. Поэтому он так выдохнул это слово: “Всё!”2*4.

Меныциков вспоминает также: «“Всё” — это не печатали ни строчки! Я помню, что в газете “Советский спорт” появилась статья об альпинистах, которая называлась “Лучше гор могут быть только горы…”. Радости Высоцкого не было предела! Он вырезал этот заголовок. Он с ним носился!

— Меня напечатали!

“Всё” — это отменяли концерты! Я однажды попросился с ним на концерт… Знаете подмосковный Калининград? <…> Приехали мы в этот город, подъезжаем к Дому культуры — и такая картина: стоят люди и висит объявление: “В связи с болезнью артиста Высоцкого концерт отменяется”.

А ведь Володя звонил перед самым выездом:

— Ну как, всё в порядке? Все билеты проданы? <.. >

Володя вышел из машины, быстро вернулся — и сказал только одно грубое слово… Он очень огорчился, курил одну за одной, и за все время, пока мы ехали домой, не сказал ни одного слова.

Еще был такой случай… Я сидел за столом, курил. Володя выходит из гримерки. Спрашиваю: “Ну, как дела?” — такой дежурный вопрос… А Володя сел в кресло рядом — и вдруг выдал монолог минут, наверное, на десять! Как ему всё осточертело. Как ему жить и дышать не дают! Как каждый день удары — под дых! И этот его монолог был наполнен таким отчаяньем! Что же огорчало? — “Всё!”»[90] [91] [92] [93] [94] [95] [96]

Обратим внимание на фразу: «Володя вышел из машины, быстро вернулся — и сказал только одно грубое слово…».

С большой долей уверенности можно предположить, что это слово — «суки», поскольку именно так Высоцкий зачастую именовал представителей власти.

Рассказывая об отмене концерта в Минске (1979), Владимир Бобриков пишет: «Высоцкий пошел к организаторам. Если мне не изменяет память, “сук” (Высоцкий иначе, как “суки”, эту власть не называл) представлял зав. отделом горкома.

Высоцкий подошел к нему и прорычал:

— Если Вы больны, то вешайте объявление о своей болезни/6.

Более подробно об этой встрече Бобриков рассказал в интервью 2009 года: «…повесили это объявление. И я вот так, как дурак, подхожу и говорю: “Концерт отменили в связи с Вашей болезнью!” Он подбежал… был такой Бартошевич — по-моему, секретарь горкома партии, — и Володя заорал на него: “Если вы вешаете объявление о своей болезни…”. А тот сначала спокойно с ним разговаривал. А потом, когда Высоцкий: “Вот вы, б…ь, понимаете, вот сейчас стоит 300 человек, они пришли на мой концерт! А вы повесили объявление, что концерт отменяется в связи с болезнью… ну, вот как вы думаете, после этого кто-нибудь будет верить вашей советской власти, вашим словам горкомовским?”. И тут этот Бартошевич уже как начал: “Мы здесь хозяева, Владимир Семенович! А вы садитесь, так сказать, уезжайте в свою Москву и там командуйте! А здесь мы хозяева!” И Высоцкий в бешенстве швырнул гитару… по-моему, она даже треснула — такой звук раздался… вскочил в “Мерседес”, сразу на 2-ю скорость или на 3-ю врубил машину и уехал в Москву»/7.

По воспоминаниям Вадима Туманова, реакцией Высоцкого на вторжение советских войск в Афганистан в том же 1979 году был сплошной мат: «С порога — поток непереводимых выражений: “Совсем, суки, одурели!..”»/8.

Когда писатель Юлиан Семенов пригласил Высоцкого и Туманова поехать к нему на день рождения в Пахру, Высоцкий послал его на три буквы, а потом, когда Туманов спросил его, почему он отказался, — ответил: «Да я с этой КГБшной сукой за один стол никогда не сяду!»/9.

Марина Влади говорила в одном из интервью: «.. именно невыносимый зазор между тем, как Володю любила публика и как не терпела власть, бесил. Он орал: “Почему эти суки мне отказывают?”. Дальше не буду, потому что он употреблял мат на-стоящий»5°.

Режиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич вспоминал: «Ведь он “завязывал”, у него был этот опыт, и он завещал его мне: “Хватит, Хил, для этих сук счастье, когда мы квасим”»51

19 января 1979 года после концерта в Квинс-колледже (Нью-Йорк) Высоцкий сказал писателю Аркадию Львову: «Ох, суки… — он добавил еще неприличное слово, — как они там, в Москве, мотают душу мне!»[97].

В 1980 году Высоцкий намеревался снять фильм «Зеленый фургон» по сценарию, написанному им совместно с Игорем Шевцовым, и однажды у него вырвалось: «Не буду я снимать это кино, — сказал он мне на кухне, — вспоминает Шевцов. — Всё равно не дадут снимать то, что мы хотели. Если уж сценарий так мурыжат, то будут смотреть каждый метр материала. <.. > Они, суки, почти год резину тянут»5[98] [99] [100].

В дневнике 1975 года Высоцкий, рассказывая о своем присутствии на церемонии вручения Синявскому французской премии «Лучшая иностранная книга года» за его повесть «Голос из хора», записал: «Занервничали мы. Как они все-таки, суки, оперативны. Сразу передали по телетайпу — мол, был на вручении премии /6; 291/*4

Всеволод Ханчин, организовавший концерты Высоцкого в 1967 году, вспоминал о газетной травле, которая развернулась на следующий год: «По жизни я с Высоцким пропустил через себя клеветнические наветы на него в газете “Советская Россия”, органе ЦК КПСС, от 31 мая 1968 года со статьей “Если друг оказался вдруг” о его концертах у нас во Дворце спорта 29 ноября 1967 года, которые я не только организовывал, но и представлял его со сцены. И статья от 9 июня того же года “О чем поет Высоцкий”. Володя позвонил мне и спросил, читал ли я эти статьи, ответил, что не читаю эту газету. Тогда, он говорит, я тебе сейчас расскажу, и 3 минуты был его монолог, где самым культурным словом было “суки”.

Он сказал, что послал письмо в ЦК КПСС, и просил меня послать письмо туда же, защитив его по статье о нашем Дворце спорта. Я тут же послал. И через три дня вызов в КГБ, где я изо всех сил защищал ВВ по нашим концертам и доказывал им, и доказал, что песни, о которых напали на ВВ во второй статье, не его»55.

А осенью 1968 года между Высоцким и другим его самарским знакомым, коллекционером Геннадием Внуковым, состоялся следующий разговор:

— Случилось что-нибудь?

— Опять, суки, звонили. Пытали, да мозги пудрили, — отвечает зло.

— Звонили? А кто? — интересуюсь я.

— С одной из четырех площадей, из Поргретбюро! <.. > Сметут когда-нибудь и меня, как всех метут…, вот и получается — от ЦК до ЧК — один шаг! Один лишь шаг… через площадь![101]

Не менее выразительно свидетельство каскадера и постановщика трюковых сцен Николая Ващилина о реакции Высоцкого, когда чиновники велели выкинуть его песни с музыкой Вениамина Баснера из фильма «Стрелы Робин Гуда» (1975) и заменили их стихами Льва Прозоровского с музыкой Раймонда Паулса: «Проснулся я от Володиного крика в коридоре гостиницы. Не понимая, что происходит, выглянул из номера и лицом к лицу столкнулся с Хмельницким. “Коля, — крикнул он, — иди помоги Володе!” А что происходит? “Его музыку не приняли!” Как не приняли? Ведь вчера… Так! Будет писать другой композитор. Не то Паулс, не то Раймонд. Володя не подходит! Я заглянул в его номер. Лицо у Высоцкого было бордовым, жилы на шее раздуты, глаза лопались от гнева. Марина стояла перед ним на коленях. Он сидел на диване, обхватив голову руками, и глухо рычал: “Суки, суки, суки!”»[102] [103] [104].

Леонид Мончинский вспоминает, что на его вопрос о «Стрелах» Высоцкий в сердцах воскликнул: «Так они, суки, все песни выбросили!»58.

А сотрудник Отдела культуры советского посольства во Франции Валерий Матисов рассказал о таком эпизоде: «Дело было в начале мая, и я, занимаясь еще общественной работой, попросил его выступить 9 мая в клубе. Я знал, что он откажется. Он все время старался держаться в тени. Приходил, правда, исправно отмечаться в консульство, что, мол, вот я сейчас нахожусь во Франции (к жене ведь приехал, а не на гастроли). Я настаивал. Сказал, что народ не поймет, что среди сотрудников сов-колонии много фронтовиков, что, как везде, есть и обыватели, и что болтают про него всякое. “Ну, суки, — сказал Володя, — я буду петь, а они, бля, будут плакать”.

И действительно, многие плакали»59

Этим же словом — суки — Высоцкий и в своих стихах характеризует представителей власти, которые ловят беглецов из лагеря: «А на вторые сутки / На след напали суки, / Как псы, на след напали и нашли. / И завязали суки / И ноги, и руки, / Как падаль, по грязи поволокли» («Не уводите меня из Весны!», 1962); сажают в тюрьму друга лирического героя: «Говорю: заступитесь! / Повторяю: на поруки! Если же вы поскупитесь, / Заявляю: ждите, суки! / Я ж такое вам устрою, я ж такое вам устрою! / Друга Мишку не забуду и вас в землю всех зарою!» («Простите Мишку!», 1963); избивают самого героя: «Дежурный по предбаннику / Всё бьет, хоть землю с мелом ешь, /Ия сказал охраннику: “Ну что ж ты, сука, делаешь?!” <.. > Вчера я подстаканником / По темечку по белому / Употребил охранника — / Ну что он, сука, делает?!» («В тюрьме Таганской нас стало мало…», 1965); и тех, кто завел на него «дело» и подвергает пыткам: «Колите, сукины сыны, / Но дайте протокол!» («Ошибка вышла», 1976).

Сохранился и самый подробный рассказ Меныцикова, опубликованный в 1996 году журналом «Вагант»: «Однажды я сидел в актерском фойе и курил. Подошел Высота, закурил, сел в кресло рядом. (Я внутренне зажмурился от счастья — подобных мизансцен за всё время общения с Высоцким было не много.) Молчим. Я нарушил тишину: “Как жизнь, Володь?” И вдруг его прорвало. “Плохо!” — горько сказал он. И начал рассказывать о том, что концерты срываются: из десяти восемь — отменяются по воле партийных сошек и КГБ, по распоряжению Суслова на Апрелевском заводе уничтожен тираж его первого диска-гиганта, о выпуске которого он мечтал всю жизнь. Власти пошли на гигантские потери в угоду идеологии. Стереофонический миньон с “Утренней гимнастикой”, превысивший тиражом в десятки раз количество имеющихся в стране стереопроигрывателей, разошелся в один день. Ни одной строчки нигде не печатают. Из кинорецензий выбрасывают не только целые абзацы о нем, но и просто не упоминают о его участии в картине. Я пытался его убедить в том, что признание властей — не главное, что все люди его любят и в каждом доме есть пленки с его песнями. Он грустно поглядел на меня, положил руку на плечо и сказал: “Мне иногда кажется, что я делаю что-то преступное. У солдат в армии, у студентов в общагах мои пленки отбирают, людей наказывают, исключают из комсомола. Я должен напечататься, чтобы люди могли прийти к этим жлобам, ткнуть их носом в ‘Комсомольскую правду’ и сказать: “Вот! Его в ‘Комсомолке’ печатают! Вот так!”…»[105].

Аналогичными переживаниями поделился Высоцкий с художником Михаилом Златковским: «Гляди-ка, и этот туда же — знаю, знаю, дали заслуженного Катьке, Соньке, Петьке, Ваньке… Гуляй, татарва! Машке, Дашке, Сушке, Душке — всем… Налетай — не хочу! А Вовке не дали! И не дадут!.. Как “чего переживаю”?! Да не обидно мне, при чем здесь обида? Нужно мне позарез! Последнему прохиндею ткнуть в морду этим званием! Вы понимаете — нужно!.. Да, и “народного” нужно! Это же возможность иметь сольный двухчастевой концерт! Все ж регламентировано! Им-то это звание — вроде цацки, медальки, а мне — для работы, чтоб не унижаться, чтоб по праву, по положению, по приказу за номером “мать-твою” по Минкульту! Вынь да положь — и два отделения, и персональную ставку, и плакат, и, глядишь, книжицу протолкнем под звание-то!»[106] [107] [108].

И так же страстно хотел Высоцкий стать членом Союза писателей, что дало бы ему официальный статус. Это желание было настолько сильным, что встречалось в произведениях 1969 и 1970 годов, причем было выражено одинаковым стихотворным размером: «Пусть я еще пока не член Союза, / За мной идет неважная молва…» «Песенки плагиатора» /2; 508/), «Я вас люблю — не лгу ни на йоту. / Ваш искренне — таким и остаюсь — / Высоцкий, вечный кандидат в Союз, / С надеждой на со^г^^с^'тнуто работу» («В день рождения В. Фриду и Ю. Дунскому»). Автохарактеристика «вечный кандидат» говорит о том, что сам Высоцкий прекрасно понимал, что его никогда не примут в Союз писателей, но все равно мечтал об официальном признании: «Знаю, мне наденут лавровый венец. / Может, смою я позор с себя, сотру. / Может, все-таки я стану, наконец, / Официальным человеком-кенгуру» б2 («Про прыгуна в длину»; АР-3-108).

Этой же теме посвящена «Песня Алисы про цифры» (1973): «Я же минусов боюсь, / Их исправить тороплюсь. / Черкни сразу — выйдет плюс: / Крестик — это плюсик. / Эх, раз, еще раз! / Есть пятерочка у нас. / Рук — две, ног — две, / Много мыслей в голове! / И не дразнится народ — / Не хватает духа, / И никто не обзовет: / Голова — два уха».

Подтекст этих строк очевиден: Высоцкий страдал от негативных оценок («минусов») в свой адрес и хотел, чтобы коллеги и официальная власть оценили его «на пять». Вспомним заодно, как обиделся Высоцкий, когда Михаил Златковский подарил ему его первый самодельный плакат, на котором сердце, изображенное в виде динамометра и выжимающее капли крови, остановилось на отметке «4»: «Неужели я на “отл.” не вытягиваю?!», — спросил поэт6’3.

В этих же воспоминаниях приведено несколько высказываний Высоцкого, из которых становится ясно, как он страдал от официального непризнания: «“Ну, что тебе далось это звание, что тебе? Тебе\ Эти жалкие подачки!” — все в один голос. <.. > Нет, нет и нет — хочу! Надо! Ну, книгу-книжонку! Не могут — не хотят, плакатик бы хоть, концерт объявить! А то — втихаря, татем шмыгаешь на сцену и обратно…”. В другой раз: “Ехал сейчас… Вон у этого… у этой… какой уже по счету, во всю стену, плакатище! Эх!” <.. > И опять его где-то достали: “У NN вон пишут сороковой Золотой диск!”. Так сказал, в никуда… в сердцах сорвалось…»[109] [110] [111]. О том, кто скрывается за инициалами NN, известно из поздних интервью Златковского: «Как-то Володя пришел домой расстроенным: “Еду по Москве — всюду плакаты Лещенко висят в три ряда. У меня никогда таких не будет”. А я ему: “Будет тебе, Володя, и белка, и свисток”. И сделал серию. Сам придумал ход, основанный на игре букв в словах “поёт — поэт”.

Как-то мы решили один плакат тиражировать: Володя хотел, чтобы перед его приездом в городах всюду были его плакаты. Ребята в типографии дождались, когда директор ушел в отпуск, и запустили печать. Не успели лишь сделать черный прогон: на нас кто-то донес.

Однажды глубоко за полночь зазвонил телефон — Володя: “Сейчас с тобой одна дамочка будет говорить”. Слышу в трубке голос Пугачевой: “Мишенька, я тут плакаты совершенно потрясающие увидела, а мне все время такую-то х… ню делают — не могли бы вы за меня взяться?” В то время эстрадный плакат стоил до 80 рублей — она предложила 300. Но я был категоричен: “Я только для Володи делаю”. Алла возмутилась: “Что за ерунда, вы же профессионал, подумайте”. Я стоял на своем. Тут трубку взял Володя: “Ну чё, согласился?” — “Нет!” — “.. молодец!”.

В другой раз Высоцкий расстроился, что у “нее” — шестой золотой диск, а у “него” — ни одного, при том, что все его слушают. В итоге я договорился с одним секретным заводом, который делал продукцию для космоса, что те изготовят диск из бериллиевой бронзы. Дома я сделал по краю пластинки надпилы в форме зубных надкусов, поместил в раму с бронзовыми уголочками, заказал у ювелира табличку… Потом подъехал к театру и вручил “от имени благодарного народа”. Володя очень радовался, как ребенок»65.

***

Если вернуться к анкете 1970 года, то можно заметить, что большинство ответов Высоцкого на вопросы, в которых требовалось называть конкретные фамилии, были даны им как актером Театра на Таганке (в меру оппозиционного, но по большому счету достаточно лояльного), а не как поэтом и гражданином (в самом верху анкеты написано от руки: «ВЛАДИМИР СЕМЕНОВИЧ ВЫСОЦКИЙ — актер»66). Соответственно, такие ответы выглядят либо банальными, либо конформистскими.

Анкета заполнялась Высоцким в промежутках между двумя спектаклями, в которых он был занят, — «Павшие и живые» и «Антимиры».

Первый спектакль — о войне. Этим и объясняется ответ «Любимая песня — “Вставай, страна огромная”». А ответ «Самая замечательная историческая личность — Ленин. Гарибальди» был частично продиктован вторым спектаклем, игравшимся в тот день, — «Антимирами», где Высоцкий исполнял фрагменты из поэмы Андрея Вознесенского «Лонжюмо» (1963), посвященной Ленину. Удивительно, но в те времена эта поэма рассматривалась как антисоветская. Сам Вознесенский говорил, что поэма была антисталинской, а такие вещи «трудно было и напечатать, и произнести»: «…вы знаете, наверное, поэта Олега Хлебникова, он из Ижевска: он рассказывал мне, что когда в десятом классе их собрал учитель в школе, то сказал, что “Лонжюмо” — это антисоветская поэма. То есть тогда Ленин, нормы ленинские — такое было кодовое клишевое название, это означало антисталин, антисталинизм. И борьба шла, не на жизнь, а на смерть»[112]. Именно как антисталинская она и была поставлена на Таганке. По словам Вениамина Смехова: «Ленин — это была фигура условная, которая единственная могла быть в помощь против Сталина: “Закрытое письмо съезду”, там, мало ли что… <…> Мы Ленина оберегали во имя того, чтобы не наступила снова сталинская ночь, потому что она грозила на каждом шагу: сокращения, и то, что по Любимову бомбили эти мерзавцы — так называемые начальники культуры, ничего в культуре не понимавшие, и как запрещали спектакли “Современника”/[113].

А поскольку Ленин для Таганки выступал в роли формального идола (хотя, как признавался тот же Смехов: «Все мы умели пародировать Ленина»6[114] [115]), в спектаклях звучало множество откровенно просоветских текстов — достаточно взять «Десять дней, которые потрясли мир» и другие инсценировки: помимо «Ленина в Лонжюмо», это, например, стихотворение Вознесенского «Уберите Ленина с денег» («Я не знаю, как это сделать»), исполнявшееся в «Антимирах» Валерием Золотухиным, да и самим Высоцким тоже, и поэма Евтушенко «Братская ГЭС» из спектакля «Под кожей статуи Свободы» (1972). А в спектакле «Послушайте!» (1967) по произведениям Маяковского Высоцкий вместе с Золотухиным, Смеховым и Хмельницким исполнял стихотворение «Разговор с товарищем Лениным»: «Товарищ Ленин, я вам докладываю не по службе, а по душе. / Товарищ Ленин, работа адова будет сделана и делается уже».

Казалось бы: нет ничего более противоположного поэзии Высоцкого, чем подобная халтура. Однако и здесь зачастую встречались разнообразные кукиши в кармане, которые перекликались с теми или иными мотивами из произведений Высоцкого и воспринимались зрительской публикой «на ура».

Что же касается анкеты 1970 года, то здесь будет уместно привести дневниковую запись В. Золотухина от 05.11.1967 (за два дня до всесоюзного празднования 50-летия Октябрьской революции): «Как-то ехали из Ленинграда: я, Высоцкий, Иваненко. В одном купе. Четвертым был бородатый детский писатель. Вдруг в купе заходит, странно улыбаясь, женщина в старом синем плаще с чемоданчиком и со связкой книг Ленина (“Философские тетради” и пр.). Раздевается, закрывает дверь и говорит: “Я поеду на пятой полке. Это там, наверху, сбоку, куда чемоданы суют, а то у меня нет такого капитала на билет”. У нас челюсти с Иваненко отвисли, не знаем, как реагировать. Моментально пронеслось в голове моей: если она поедет, сорвет нам беседу за шампанским, да и хлопоты и неприятности могут быть… Что делать? Высоцкий. Зная его решительный характер — к нему. <.. > Я и вышел посоветоваться. Не успел толком объяснить Высоцкому, в чем дело, — он туда. Не знаю, что, какой состоялся разговор, только минуты через три она вышла одетая и направилась к выходу»7°.

Вот вам и отношение к «самой замечательной исторической личности»[116].

А три недели спустя, 29 ноября 1967 года, дав два концерта во Дворце спорта г. Куйбышева, Высоцкий рассказал Геннадию Внукову о гонениях на него со стороны властей: «Что он пел, я сейчас не помню, но помню отлично, что ему кричали из зала: “Нинку”, “Татуировку”, “ЗК Васильев” — только такие песни. Сказки никого не интересовали, нужны были его блатные песни, или, как сейчас говорят, городской романс.

В какой-то момент Володя остановился, глотнул воды, подобрал записки, прочитал их и сказал: “Я уже говорил, что эти песни не мои, их мне приписывают. Эти песни я никогда не пел… да если бы и пел, никогда не стал бы петь здесь — вот из-за этих трех рядов..- и показал рукой на первые три ряда кресел в зале.

(Потом я его спросил: “Володя, а почему именно из-за “этих трех рядов” ты не стал петь?”. Он посмотрел мне в глаза и ответил: “Да потому что там сидит одно начальство, одни коммунисты. Наверняка есть и чекисты из КГБ. А от них я уже натерпелся. Но то, что это я пою, что мои пленки ходят по России, — этого не докажешь. Голос на пленке — не улика. Пусть они нам лапшу на уши не вешают и в кино не показывают — магнитофон, запись беседы… Посмотри Уголовный кодекс. Там прямо сказано, что магнитофонная запись не является доказательством”)»[117] [118].

В действительности же распространение магнитофонных записей с «антисоветчиной» могло повлечь за собой серьезные последствия, так как 16 сентября 1966 года указом Президиума Верховного Совета РСФСР была введена статья 1901, согласно которой «систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений такого же содержания — наказывается лишением свободы на срок до трех лет, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до ста рублей». Так что если бы Высоцкий уступил просьбам зала и спел что-нибудь из своих ранних песен, то ему бы «пришили дельце по статье Уголовного кодекса».

Еще один показательный эпизод произошел в том же 1967 году перед началом концерта во Всесоюзном электротехническом институте (ВЭИ) им. В.И. Ленина: «Высоцкий держал гитару, прижимая ее к себе, как мне показалось, инструмент был без ремня. Он очень добросердечно поклонился уважаемой публике. Но вдруг обернулся себе за спину. Там, у бордового бархатного занавеса, стоял большой белый бюст В.И. Ленина. Певец вопросительно приподнял руки с гитарой и с извинительной какой-то улыбкой сказал в зал: “Ну, соответственно, — и мой репертуар будет!”. Эти слова я хорошо запомнил. <.. > Дальше мы кричали, чтоб кумир исполнил наши любимые песни!.. Он иногда шел навстречу, делая рукой успокаивающий жест. Но было видно, что сдерживался, и исполнял в основном известные и законопослушные песни. Наверное, репертуар был как-то согласован с администрацией Института»73.

Примечательно, что три года спустя, во время свадебного путешествия Высоцкого и Влади на теплоходе «Грузия», капитан этого теплохода Анатолий Гарагуля, не имея ничего под рукой, подарит ему чугунный бюстик Ленина…

А 1 октября 1967 года Высоцкий и Смехов в шуточной форме поздравили с 40-летием Олега Ефремова, который был худруком театра «Современник», и при этом от души посмеялись над советской риторикой, включая имена главных идеологов коммунизма: «Говорят, актеру нельзя быть и в кино, и в театре одноЕфременно. А Вы еще раз подтвердили великую русскую пословицу, что “Марксло Квашей не Испортишь”. <…> За Ваши победы, за Ваши таланты Вас справедливо удостоили звания заслуженного Приятеля искусств Эфросэфэсэр. <…> Мы твердо верим, что Обыкновенная Чудотворная история, начавшаяся в эфемерных условиях и на Ефременной жилплощади десять лет назад, никогда не устанет всем Шатром жизнерадостно топать вперед к светлому своему Зорину и к творческому Свободину (который есть, по Энгельсу, осознанная необходимость)»[119] [120]. В концовке стоит подпись: «ВЕРНО: А. Луначарский».

Как указывает публикатор, в поздравлении обыгрываются: роль Карла Маркса, исполненная Игорем Квашой в фильме «Год как жизнь» (1965) («Марксло Квашей не Испортишь»); фамилия режиссера Анатолия Эфроса (контаминация «Эфрос + РСФСР = «Эфросэфэсэр»); названия спектаклей «Обыкновенное чудо» и «Обыкновенная история»; фамилии драматургов М.Ф. Шатрова, Л.Г. Зорина и А.П. Свободина.

Кроме того, Высоцкий и Смехов спародировали большевистский лозунг, появившийся еще до революции 1917 года: «…приступая к выпуску газеты в самый разгар репрессий, редакция газеты “За Правду” бодро смотрит вперед, она убедилась, что отдельную газету задушить можно, но рабочую печать в России уже не в состоянии задушить никакая сила. Не в состоянии задушить потому, что рабочий класс десятками тысяч рук поддерживает и будет поддерживать печатное знамя своего движения вперед, к светлому будущему»15 ~ «жизнерадостно топать вперед к светлому своему Зорину»; а также знаменитое изречение, приписываемое Фридриху Энгельсу: «Свобода — есть осознанная необходимость» (книга «Анти-Дюринг», 1877 — 1878) ~ «…и к творческому Свободину (который есть, по Энгельсу, осознанная необходимость)».