Ребята остановились. Было очень жарко.

Торжественно гремел из-за пыльного кустарника мощный хор невидимых цикад.

Внизу плескалось море. А кругом — ни души.

— Это древняя крепость, — объяснил Амьер. — Давай, Толька, поищем, может, наткнёмся на что-нибудь старинное.

Искали они долго. Они нашли выцветшую сигаретную пачку, старую консервную банку, стоптанный ботинок и рыжий собачий хвост. Но ни старинных мечей, ни заржавленных шлемов, ни тяжёлых цепей, ни человечьих костей им не попалось.

Тогда, раздосадованные, они спустились вниз. Здесь, под стеной, меж колючей травы, они наткнулись на тёмное, пахнувшее сыростью отверстие.

Они остановились, раздумывая, как быть. Но в это время издалека, от лагеря, похожий отсюда на комариный писк, раздался сигнал к подъему.

Надо было уходить, но они решили вернуться сюда ещё раз, захватив верёвку, палку, свечку и зажигалку.

Полдороги они пробежали молча. Потом устали и пошли рядом.

— Амьер, — с любопытством спросил Толька, — вот ты всегда что-нибудь выдумываешь. А хотел бы ты быть настоящим старинным рыцарем? С мечом, со щитом, с орлом, в панцире?

— Нет, — ответил Амьер. — Я хотел бы быть не старинным, со щитом и с орлом, а теперешним, в бронежилете и с «Калашниковым» в руках. И чтобы американцы от страха тряслись — как только имя моё услышат.

Почта в этот день опоздала и пришла только к ужину.

Отмахиваясь от обступивших её подростков, Нина называла их по фамилиям, а то и просто по именам.

— Коля, — говорила она спокойным голосом. — Держи. Тебе, Мишаков, нет ничего. Тебе, Баранкин, письмо. И кто это тебе такие толстые письма пишет, интересно?

— Это мне брат из колхоза пишет, — громко отвечал Баранкин, крепко напирая плечом и протискиваясь сквозь толпу парней и девчонок.

Когда уже большинство разошлось, то подошёл Амьер и спросил, нет ли письма ему. Письма не было. Он раздосадовано пихнул ногой урну — так, что та чуть не грохнулась, потом равнодушно засвистел и пошёл прочь, сбивая хлыстиком верхушки придорожной травы.

Натка Шегалова получила заказное из Ростова от подруги — от Светки.

Сразу после ужина весь санаторный отряд ушёл с Ниной на нижнюю площадку, где организовывались игры.

В просторных палатах и на широкой лужайке перед террасой стало необычно тихо и пусто.

Натка прошла к себе в комнату, распечатала письмо, из которого выпал почему-то пахнувший мужским одеколоном фотоснимок.

На фоне симпатичной «Тойоты» стояли, обнявшись, двое: подстриженная под мальчика Света и незнакомый Натке приятный молодой человек в костюме-«тройке» с галстуком. Снимок дышал уверенностью и довольством. День на снимке был солнечный. Вдалеке виднелись неясные серые громады новостроек и неизвестные Натке улицы чужого города.

Письмо было короткое. Светка писала, что жива, здорова. Что гостит у жениха Димы в Ростове. И вообще всё хорошо — устала во время сессии, но сейчас отдыхает и набирается сил, а перед началом занятий, когда приедет в Москву, обязательно позвонит подруге.

Натка задумалась. Она с любопытством посмотрела ещё раз на молодого человека в костюме, на «Тойоту» и с досадой отодвинула фотоснимок, потому что она откровенно завидовала Светке.

В голове зашевелился рой самых разных идей и проектов, поэтому Натка решила спуститься к морю, чтобы хоть полчаса побыть наедине с собою и отдохнуть от всего, что её окружало в лагере.

— Шегалова, — крикнул ей кто-то, — тебя Алёша Николаев зачем-то ищет!

— Ещё чего! — отмахнулась Натка. — Что ему ночью надо? Там Нина осталась.

Темнота сгущалась. Натка дошла до тропинки — самого короткого пути вниз, но подумав, остановилась и просто села на камень. Она обхватила руками колени и смотрела вокруг. Сверху сияла луна и сверкали звёзды. Внизу чёрное в темноте море отражало блеск фонарей, расставленных вдоль пляжа. Натка почему-то вспомнила детство, родителей, вспомнила, как маленькой её привозили на море, и как любила она, сидя вот так же, поздно вечером, и глядя на чернеющие вдалеке волны, мечтать о том, какой же всё-таки будет потом её взрослая жизнь. И настолько печальной показалась ей сейчас эта безмолвная ностальгическая картина — как будто кусочек ожившего в темноте прошлого, настолько пустой представилась Натке её теперешняя жизнь, и настолько никому ненужной во всём этом огромном мире, показалась себе Натка, что захотелось уткнуться в колени и тихо, безутешно плакать…

Возвращаясь домой, Натка встретила одного из вожатых.

— Фёдор Константиныч тебя искал, — угрюмо сообщил он Натке. Зачем — не знаю.

«Что-нибудь случилось?» — с тревогой подумала Натка и круто свернула с дороги влево. Маленькие камешки с шорохом посыпались из-под её ног. Быстро перепрыгивая от куста к кусту, по ступенчатой тропинке она спустилась на лужайку.

Всё было тихо и спокойно. Она постояла, раздумывая, стоит ли идти в штаб лагеря или не стоит, и, решив, что всё равно уже поздно, и все спят, она тихонько прошла в коридор.

Прежде чем зайти к дежурной и узнать, в чём дело, она зашла к себе, чтобы ножом вынуть из сандалий набившиеся туда острые камешки. Не зажигая свет, она села на кровать. Одна из пряжек никак не расстегивалась, и Натка потянулась к выключателю. Но вдруг она вздрогнула и притихла: ей показалось, что в комнате она не одна.

Не решаясь пошевельнуться, Натка прислушалась и теперь, уже ясно расслышав чье-то дыхание, поняла, что в комнате действительно кто-то спрятан. Она тихонько повернула выключатель.

Вспыхнул свет.

Она увидела, что у противоположной стены стоит небольшая железная кровать, а в ней крепко и спокойно спит всё та же и знакомая и незнакомая ей девочка. Всё та же смуглая, темноглазая Алика.

Всё это было очень неожиданно, а главное — совсем непонятно.

Свет ударил спящей Алике в лицо, и она заворочалась. Натка вытащила из тумбочки своё платье и накинула его поверх абажура.

Зашуршала дверь, и в комнату просунулось сонное лицо дежурной сестры.

— Ольга Тимофеевна, — полушёпотом спросила Натка, — кто это? Почему это?

— Это Алика, — равнодушно ответила дежурная. — Тебя весь вечер искали, искали. Тебе на столе записка.

Записка была от Алёши Николаева.

«Натка! — писал Алёша. — Это Алика. Её отец находится здесь в командировке. Он — большая и важная личность. Ты не сердись — мы поставили пока кровать к тебе, а завтра что-нибудь придумаем».

Возле кроватки стояла белая табуретка. На ней лежали: синие джинсы, голубая футболка, круглый камешек, картонная коробочка и цветная открытка, изображавшая море, пальмы и пляж.

«Большая и важная личность, — подумала Натка. — Интересно…» Она пожала плечами и потушила свет. На Алёшу Николаева Натка никогда не сердилась.

Взрыв в ресторане «Южный» случился полгода назад. Взрывное устройство, оставленное кем-то в мужском туалете ресторана, рвануло как раз тогда, когда вечер был в самом разгаре, и подогретая спиртным публика веселилась, ни ожидая ничего дурного. Тяжёлый удар — и внезапно обрушились стены, потолок обвалился на головы посетителей, многие из которых так и не успели ничего понять. Приехавшие спасатели потом вытаскивали из-под руин обугленные, обезображенные тела.

И всем было ясно, что теракт этот — дело рук чеченцев, хотя никто так и не взял на себя ответственность за случившееся.

Сергей Ганин, сидя в своём кабинете, на Старой Площади, читал сводки и показания информаторов. Он запросил все материалы, какие имелись о чеченских терактах на юге России за последние несколько лет. В большинстве случаев виновных не нашли.

В последнее время всё чаще от информаторов поступали сведения о некой таинственной организации под названием «Тигры Кавказа», которая, будто бы, имеет самое прямое отношение к чеченским взрывам. Что это за «тигры» — предстояло разобраться Сергею.

И чем больше он просматривал материалы, тем яснее ему становилось: отсюда, из Москвы, ничего выяснить не удастся. Надо самому ехать в Сочи.

Сергей и раньше почти всегда брал с собой Алику в служебные поездки. Они были очень привязаны друг к другу, и девочке нравилось ездить везде с отцом. Исключение Сергей делал только тогда, когда поездка казалась ему опасной.

Сейчас, если честно сказать, он сомневался, но Алика, услышав, что отец собирается в Сочи, так на него насела, что Сергей не смог устоять.

И, тем не менее, везде таскать девочку за собой, он не хотел. Проще казалось договориться с начальством местного детского лагеря — и чтобы Алика какое-то время провела там. А после — видно будет.

Но сначала Сергей показал ей Сочи — город, которого она ещё не видела. Они прошлись по Курортному проспекту, посмотрели Дендрарий, искупались в море.

А потом, когда Алика захотела есть, Сергей зачем-то потащил её в какой-то маленький ресторанчик, довольно далеко от центра. Алика понять не могла, для чего понадобилось разыскивать именно этот, ничем не примечательный ресторан.

К тому же, ресторан оказался закрытым. Вывеска по прежнему висела, но в здании, судя по всему, шёл капитальный ремонт. А внутри ещё виднелись следы когда-то отбушевавшего здесь пожара.

— Очень жаль, — сказал Сергей. — А десять лет назад, когда я обедал здесь — это был лучший ресторан в городе.

И они, чтобы не ходить опять куда-нибудь далеко, зашли в соседний.

Ресторан назывался «Магнолия». Внутри было прохладно и уютно. Сергей заказал две порции шашлыка, бутылку пива себе и стакан апельсинового сока для Алики.

Расплачиваясь, он спросил у официанта:

— Вы знаете, всё было так замечательно; вашего хозяина, случайно, не Миша зовут?..

— Нет, — ответил официант. — Его зовут Аслан.

— Аслан? — Сергей как будто бы удивился. — Не Миша?.. А ваш хозяин — он из Абхазии?

— Нет, он из Чечни.

Оказавшись на улице, Сергей огляделся.

— Слушай, Алика, а ты мороженого не хочешь?

Алика сейчас не хотела мороженого, но она уже поняла, что участвует в какой-то, непонятной для неё игре. И потому всё здесь: и выбор ресторана, и интерес её отца к хозяину Аслану — всё это не случайно, всё это имеет свой, скрытый смысл. Поэтому она ответила:

— Хочу.

Они зашли в кафе «Прохлада», которое находилось здесь же. Сергей остановился у входа, разглядывая вывеску, а Алика с интересом смотрела, на маленького пузатого армянина с огромным, как у свиньи, носом, который общался с двумя молоденькими русскими девочками. Те явно пришли устраиваться на работу.

Пузатый армянин оглядел их сытыми, заплывшими жиром глазами, а потом, выбрав ту, что была постройнее и посмазливее, сказал ей, чтобы она поднялась в его кабинет, и там он решит, годится она ему в качестве официантки или не годится. У Алики внутри всё сжималось от отвращения, и если бы не догадка, что отец её пришёл сюда вовсе не за мороженым, она бы в ультимативной форме заявила, что здесь она есть мороженое не станет.

Но вот, хозяин, которого звали Ашот (Алика слышала, как он представлялся девочкам) направился в свой кабинет в сопровождении будущей работницы, а Сергей с Аликой вошли внутрь.

Они молча ели мороженое, и каждый думал о своём. Алика ничего не говорила отцу и ни о чём его не спрашивала. Сергей же — то смотрел в окно, то оглядывался вокруг — быстро, но внимательно, и Алика поняла, что он сейчас занят своими мыслями, и ему не до разговоров.

А вечером следующего дня, уже после того, когда Сергей расстался с Аликой (он отправил её ночевать в один местный детский лагерь) в городском управлении ФСБ ему сообщили, что сегодня в обед, среди бела дня, неизвестный вошёл в кафе «Прохлада» — то самое, где вчера они с Аликой ели мороженое, и вызвав хозяина, расстрелял его в упор из пистолета с глушителем.

Оставив Алику в детском лагере, Сергей гнал машину в направлении Туапсе — здесь он должен был кое с кем встретиться.

Сорокалетний абхазец по кличке Гоша уже давно сотрудничал с органами. Контора за последние пятнадцать лет успела поменять несколько названий, но сам Гоша не менялся. Стучать ему нравилось, и если бы даже Гоше ничего не платили за информацию — он бы всё равно стучал. Начальники из ФСБ это хорошо понимали, но предпочитали платить ему: за деньги Гоша работал усерднее и поставлял именно ту информацию, какую ему заказывали.

В ФСБ хранился солидный компромат на самого Гошу, где в числе прочего даже было не раскрытое в своё время убийство кассира продовольственного магазина. Гоша знал, что у ФСБ есть свидетели, которые будут молчать ровно столько, сколько понадобиться молчать.

В районе Лазаревского хлынул грозовой ливень. Это задержало машину почти на час: Сергей был вынужден уменьшить скорость, потому что на крутых поворотах сделавшейся скользкой дороги машину сильно заносило. До Туапсе он добрался только в восемь вечера, хотя рассчитывал раньше.

Он несколько раз звонил Гоше по своему мобильнику, но телефон у того не отвечал. На мокрых улицах города было сыро и неуютно. Сергей расположился за столиком в кафе. Он медленно пил обжигающе горячий кофе по-турецки и с тоскою смотрел на усиливающуюся непогоду.

Каждые полчаса он по новой набирал Гошу, и наконец в половине одиннадцатого тот отозвался. Гоша сказал, что прямо сейчас он никак не может, но, если Сергей не возражает, то в четыре утра Гоша с ним встретится на лавочке недалеко от морского порта. Сергей согласился.

…Когда он присел на лавочку, было без четверти час. Дождь уже прекратился, и тротуар начал сохнуть. Фонарей вокруг не было, и Сергею минутами казалось, что он в лесу. Луна сквозь сплошные чёрные тучи не обозначалась даже слабым просветом. Скрылись во мраке очертания горных вершин. Таяли в темноте здания, деревья, дорожки — только огни близкого морвокзала, пробивавшиеся сквозь листву, сверкали на зелёновато-чёрном морском фоне.

И только теперь, сидя на этой ещё влажной скамейке Сергей понял, как сильно он устал. Опустив на глаза свою бандитскую кепку, он закрыл глаза. И так в полусне, только по тишине вокруг угадывая, что он по прежнему один здесь, Сергей просидел довольно долго.

Откуда-то ветер доносил музыку и иногда чьи-то негромкие голоса.

Эта почти непроницаемая, беззвёздная тьма, этот свежий и влажный морской ветер, тихая, практически неразбираемая мелодия, запах дождя и моря напомнили Сергею что-то радостное, но очень молодое и уже очень далёкое.

И почему-то вспомнилось ему, как тогда, в Грозном, на одной из улиц, недалеко от центра города, пылал костёр. Здесь грелись десантники, которым завтра — в бой, из которого, кто знает, может, никто не вернётся. Рядом валялся убитый ими чеченец — он отказался сдаться в плен, и десантники пристрелили его на месте, а теперь, старясь не замечать трупа, сидели возле костра, грелись и пили горячий чай.

Только один Сергей смотрел на убитого. Смотрел он не потому, что — опять же никто не знает — возможно завтра и он будет вот также валяться на тротуаре. Сергей смотрел на убитого, думая, что рядом с вот этим застреленным чеченцем сам себе он теперь кажется в сто, в тысячу раз более живым — таким живым, каким он никогда не был в своей мирной, довоенной жизни. А ещё думал он, что, всё-таки, удивительная вещь — время, отдельно от человека, от его восприятия, времени не существует, а уже внутри тебя, со временем происходят порою самые удивительные превращения. И одна минута вот этого, вот, сегодняшнего вечера кажется больше, значительнее, чем многие недели и месяцы, прожитые суетливо, бестолково, бессмысленно.

…Сергей, очнувшись, открыл глаза. Вокруг было тихо — настолько тихо, что он слышал отсюда, как переговариваются между собой волны у городского причала. Часы на руке у Сергея показывали без десяти минут четыре.

Проснувшись, Натка увидела Алику.

Алика стояла, с любопытством её разглядывая.

— Я тебя узнаю. Это ты с нами в вагоне ехала.

А потом, улыбнувшись, представилась:

— Я — Алика. А тебя как зовут?

Улыбалась Алика так, как, наверное, умела улыбаться только одна она, и больше никто не умел. Столько искренности и человеческого обаяния открывалось в её улыбке, что не проникнуться симпатией к этой девушке было нельзя. Натка улыбнулась в ответ.

— А меня Натка, — ответила она. А потом спросила: — Вы с папой вместе приехали? А… мама твоя не приехала?

— Мамы нет, — ответила Алика.

И Натка уже пожалела о том, что задала этот неосторожный вопрос.

— Мамы нет, — повторила Алика, и Натке показалось, что, подозревая её в чем-то, девочка вдруг посмотрела на неё недоверчиво и почти враждебно.