Помоги проекту - поделись книгой:
Apple Rotten
Утро на Чертовой горе
Он пришел в себя на обломках разрушенного мира, в железной капсуле, покрытой царапинами и небрежными порезами. Кто-то уже намеревался нарушить его покой, стремился вытащить его из утробы, чтобы раньше времени вытолкнуть в оргиастическую реальность, — но цельнометаллическое покрытие не поддалось, капсула упасла свое содержимое, которое благополучно выбралось наружу и сперва не поверило, что уже не спит.
Существо стояло, вскинув голову и наблюдая руины мегаполиса. Это был не город, но его труп: скелеты небоскребов были согнуты и разбиты, клонясь друг к другу в приступе замогильной дремы. Изорванные сухожилия дорог безобразно спутались и с грохотом обваливались вниз, где грунтовые воды пожирали все, что оказывалось в их пасти. Внутренности города колыхались под ногами, подземные парковки рухнули и служили теперь ареной далеких разрушений, которые дрожью отзывались в ступнях и гулкими взрывами доносились до ушей. Урбанистический мертвец в особо бурной стадии разложения — вот что увидел вокруг себя выходец из железной капсулы, когда его глаза привыкли к невообразимой серости и сюрреализму окружающего пейзажа.
Он взглянул на собственные руки, словно ища в них ответы на свои вопросы. Изящные механические пальцы сгибались, поддерживаемые титановыми шарнирами, краска на ладонях была выцветшей и имела то ли коричневый, то ли тускло-зеленый оттенок. В грязной воде небольшой лужицы он разглядел отражение других своих членов: в меру широкие механические плечи, приплюснутый торс, обитый крепчайшим сплавом, продолговатые тонкие руки и атлетическую шею.
Но больше всего его поразило собственное лицо. Это лицо не было человеческим, хоть и сохраняло человеческие черты. Оно больше походило на лицо манекена, которое всеми силами стремилось выразить какую-то человеческую эмоцию, но вместо этого принимало лишь более неестественный вид, пустой и отталкивающий. Его искусственные глаза безучастно поблескивали голубыми зрачками, рот почти не шевелился, а брови отсутствовали вовсе. Увидев это лицо, которое, к огромному сожалению, было его собственным лицом, он издал низкочастотный вибрирующий вопль, с лязгом рухнул на колени и вцепился ладонями в гладкий затылок.
Так бы он и лишился рассудка — или того, что заменяло ему рассудок, — если бы ему вдруг не вспомнилось Имя.
Имя было прекраснее любой музыки. Оно наполнило его разум чем-то приятным на вкус и цвет, чем-то, ради чего стоило жить и ради чего легко было умереть. Это было Имя из далекого прошлого, артефакт той реальности, осколком которой был он сам. Каждый раз, когда Имя звучало в голове существа, его синтетическое сердце начинало грохотать с бешеной силой — и, видит Бог, даже крепчайшая обшивка не могла помешать ему вырваться из металлического плена.
Это отнюдь не было моментом просветления и возвращения в реальность. Он не пришел к мысли, что все происходящее на деле не является бурным сном и не отправился на поиски того, что помогло бы ему понять происходящее. Имя было для него лишь еще одной фантазией — более глубокой и несравненно более приятной, чем та, в которой он оказался. И если был хоть какой-то малейший шанс, эфемерный повод верить в возможность разорвать покров этой желчной грезы и прорваться туда, где Имя зазвучит яснее, — тогда он был готов пытаться, и готов был идти, и готов был страдать.
Но было еще кое-что. Оно не произрастало из глубины, как Имя, и не было настолько теплым и трепетным, настолько призрачным. Это был набор чисел, похожих на координаты, который существо понимало и помнило так же отчетливо, как школьник помнит таблицу умножения. Это была данность, занесенная в его память извне, отпечатанная внутри него ярким клеймом. Быть может, это и был ключ к тому, что он ищет, — во всяком случае, иных зацепок у него не было, как не было и дороги из желтого кирпича, которая привела бы его прямиком к обладательнице Имени. Оставалось лишь надеяться, что там, в загадочной точке рандеву, аксиома и апофеоз сольются воедино, вступят в священный брак, чтобы стать реальностью. А если даже не станут, то там, в этом месте, его направят на нужный путь, снабдят всем необходимым для его свершения и помогут обрести то, чего он жаждет больше всего на свете, — прикоснуться к Имени.
Так он решил, чтобы затем, обретя цель, вновь подняться на своих тяжелых ногах, выпрямиться в полный рост и сверкнуть безжизненными глазами.
Ветер завывал со страшной силой, пригибая к земле силуэты перекошенных столбов. Лязг металла в руинах небоскребов пел панихиду по усопшей нации.
А он вдруг побежал.
ㅤ
***
Робот (или человек?) остановился посреди широкой улицы. Слева была городская площадь, усеянная мусором и обгоревшими костями. Там же был небольшой парк аттракционов; детская черепушка выглядывала из кабины повалившейся на бок карусели. На высоком постаменте молчаливо стоял памятник, некогда возвещавший о былых победах гуманизма и человечности. Теперь он свидетельствовал о поражении людского рода, страшно фонил и не имел верхней половины туловища — та лежала рядом бесформенной грудой мрамора.
Справа, через дорогу, грозно возвышалась гигантская куча ржавого железа, разбитого стекла и колотого бетона; погнутые металлические двутавры торчали из этой насыпи, как иглы огромного ежа. Это был мрачный ров, исполинский могильник, который ранее являлся оживленным торговым центром. Теперь от великого множества магазинов и салонов, кафе и ресторанов, кинотеатров и игровых залов осталось одно лишь гигантское нагромождение мусора, в котором с трудом угадывалось былое наполнение, случайным образом сваленное в эту груду и перемешанное, точно игрушки непоседливого ребенка.
Он подошел к руинам и рассмотрел среди завалов покрытые пылью билборды. За толстым стеклом поликарбоната он видел лица людей — певцов, шоуменов, исполнителей, лидеров мнений ушедшей эпохи. Мир в одночасье переменил свои правила, если теперь, вместо всеобщей любви и обожания, их пассажи оказались не в ходу, а их лица лежали в грязи. Музыка затихла, улыбки исчезли; остались только лязг железа и апокалиптический гул — аккомпанемент гниения цивилизации, гимн тотального запустения.
Сам не зная зачем, он разглядывал афиши еще некоторое время, затем отвернулся и ринулся прочь. Радиацию он зафиксировал, едва выбравшись из своей металлической колыбели. C тех пор устройство, встроенное в его организм, не выявило ни единого клочка земли, где фон опустился бы до отметки, хотя бы допускавшей наличие живого существа. Радиация пронизывала это кладбище прогресса, проникала в каждую щель и каждый закоулок; где-то она оседала мощнейшими валами, а где-то струилась тонкими волокнами, но невозможно было найти места, на котором она не оставила бы свой знак. Фонили дома, фонили искореженные остовы автомобилей, фонили человеческие останки и мутноватые лужицы на рассыпавшемся асфальте — фонило все.
Так он бежал, выбивая грузный ритм своей железной поступью, и вслушивался в окружавшую его симфонию разрушения. До него не сразу дошло, что приглушенные хлопки, которые он поначалу принимал за естественное созвучие разыгравшейся вокруг вакханалии, имели вполне себе искусственную природу. Это были отдаленные выстрелы — пулеметные очереди, повсеместно звучавшие в разных частях города.
Вскоре в зону его видимости попал и один из источников звука. Машина, приземистая и вооруженная двумя пулеметными турелями, с легкостью морского баркаса катила по разрушенному кварталу, где жилые здания низвергли прямо на дорогу обломки кирпича и шифера. Причудливый беспилотник проехал мимо нашего гостя из капсулы и не обратил на него никакого внимания, направившись далее по своим делам. В свою очередь и механическое создание не стало испытывать судьбу, допытываясь машины, ведь не было никакой уверенности в том, что та не представляет угрозы.
Но что наиболее важно — машина была не способна помочь ему отыскать дорогу к нужным координатам и, соответственно, помочь ему добраться до Имени; а значит, взаимодействие с ней носило для существа заведомо бессмысленный характер.
По мере того, как робот (или человек?) удалялся на юг, где радиационный фон становился слабее, он все чаще и чаще наблюдал эти беспилотники. Они катались туда-сюда на своих плоских гусеницах, вращали башнями, будто выискивая что-то, издавали странные звуковые сигналы. Они заезжали в подземные переходы, пробивали стены подвалов, исчезали в городских недрах, откуда затем доносились длинные очереди выстрелов, после чего возвращались на поверхность и как ни в чем не бывало продолжали свой таинственный патруль.
Существо готово было поклясться, что, когда очередной беспилотник скрылся в проломе подвального помещения, из темноты прозвучали человеческие крики.
ㅤ
***
Отсутствие плоти мало смущало его. Скорее наоборот, сейчас он всецело полагался на эту особенность своего строения и сполна довольствовался ей. Будь он соткан из плоти, а не из металла — сгибался бы уже в болезненных судорогах, лишился бы половины волос, страдал бы от приступов кровавой рвоты и иных прелестей облучения, — но вместо этого он уверенными прыжками преодолевал метр за метром, оставляя позади городской центр с его подземными толчками и загадочными машинами.
Путем бесхитростных наблюдений он определил, что в северной части города уровень радиационного заражения был выше, чем в южной. Ему незачем было уходить на север и искать эпицентр заражения, ибо ничто живое не могло уцелеть там. Но мысленно он рисовал себе картину монструозного кратера, оставленного бомбой, представлял стертый с лица земли район, оплавленную, словно воск, технику и силуэты — силуэты тех, кому не посчастливилось оказаться под лучами ярчайшего света, какой только может существовать. Нет, ловить там было нечего: даже его внутренности, будь они механические или органические, не выдержат столь сильного излучения.
Добравшись до набережной, где хмурая, вышедшая из берегов река вздымала волны и омывала прибрежные развалины, он отыскал мост, через который можно было попасть на тот берег. При свете пасмурного дня вода в реке казалась черной и принимала облик зловещего чудовища, которое пожирало окрестности, бушуя на манер Стикса. Робот (или человек?) шел по мосту и всматривался в пучину, которая наверняка скрывала в себе множество покойников, проглоченную инфраструктуру, автомобили, целые дома. Увидев, что некоторые секции моста были частично обрушены, выходец из капсулы по-настоящему испугался; но не потому, что ему было жаль людей, утонувших в ходе обрушения. Ему стало не по себе от мысли, с какими ужасами им пришлось столкнуться в глубинах.
Перескакивая провалы и маневрируя среди обломков транспорта, он наконец добрался до противоположного берега. На смену изуродованным небоскребам, которые нависали над ним прутьями огромной клетки, подавляя его и заслоняя собой небо, пришли многоэтажные жилые комплексы со свалившимися вниз балконами и разбитыми окнами. Застройка становилась все менее плотной, и вот ему уже стали попадаться частные домики и срытые дачи, развалины коттеджей, принадлежавших, местному бомонду. Некоторые их участки походили на самые настоящие поместья и выглядели бы сейчас более чем достойно, если бы кармическое стечение обстоятельств не сровняло их с землей.
Теперь, когда городской могильник постепенно оставался позади и шум выстрелов наконец утих, выходец из капсулы стал задумываться о своем положении. Он ни секунды не сомневался в том, что должен делать, но любопытство не оставляло его, и поэтому он размышлял.
Как уже было сказано, он очнулся в механическом теле — сильном, выносливом, стремительном — и обнаружил в себе способность считывать радиацию. Все указывало на то, что это тело было подготовлено к подобным условиям, хотя человеку (или роботу?) не дано было знать, кто поместил его в эту оболочку. Однако в том, что он
В руинах пригорода ему впервые повстречался живой человек. Это был странный оборванец в мешковатой мантии, сшитой не по размеру из разнородных кусков материи. Существо обнаружило его в корпусе перевернутого автобуса, где тот разгребал человеческие кости, намереваясь, по-видимому, развести костер. Когда оборванец увидел перед собой выходца из капсулы, то откинул капюшон и пришел в какое-то необыкновенно восторженное состояние, граничащее с эйфорией.
Его тело было усеяно имплантатами — они врезались в его кожу, разделяли его лицо неравномерной сеткой, нарывали и гноились от неправильного ухода. Сам он был невероятно тощ, один его глаз был механическим, но не функционировал и безучастно висел в глазнице, устремив зрачок вниз и куда-то влево. При этом незнакомца, похоже, мало волновали эти увечья: он охотно предложил гостю из капсулы разделить с ним его стоянку, после чего в спешке завершил возню с костром и добыл пламя.
Незнакомец рассказал роботу (или человеку?) о Последней Войне и что с момента ее начала и завершения прошло уже больше ста лет. Рассказал о том, что держит путь из поселения под названием Прахград, которое нарекли так из-за вечно скрывающего город смога. Рассказал о Пророке, обитающем там, который направляет свою паству в паломничество в земли Пустыря, где им должно открыться технологическое откровение. Рассказал, что боты в городском центре убивают людей — но не таких людей, как он, а других, старых, которые жили еще до войны и теперь выходят из продолжительной спячки.
Когда человек (или робот?) попытался при помощи незнакомца идентифицировать себя, тот разразился речами:
«Ты — стальное совершенство, реликт нашего просвещенного прошлого! Ты — божество из машины, то, к чему мы стремимся в своих самоотверженных странствиях! Ты — плод творения мудрейших из умов довоенной эпохи, свидетельство глубины их познаний и их безусловного мастерства в вопросах трансформации неидеального в безупречное! — он перевел дыхание и продолжил: — Храни в себе ключ к пониманию возвышенности наших предков! Пронеси его через смерть и разрушение новой эпохи, чтобы открыть другим путь к построению великого будущего, однажды потерянного недалекими приверженцами потрохов и мяса!»
Его здоровый глаз увлажнился от обилия эмоций. Гость из капсулы подождал, пока он успокоится, после чего продиктовал ему координаты из закоулков своей памяти. Имя он произносить не стал — оно было слишком сакральным, слишком личным для внешнего озвучания. Оно было только его.
Помешивая угли в костре, незнакомец с улыбкой объяснял, что указанные координаты, вероятно, ошибочны, ибо в той местности нет ничего, кроме дикарских прибежищ да холодных скал. Как бы там ни было, дорогу он подсказал и даже сообщил, какие поселения можно посетить на пути туда, чтобы запастить припасами, восстановить силы и добыть сведения. Конечно, ни отдых, ни пища, ни какие бы то ни было другие удобства не требовались нашему выходцу из капсулы — а вот информация могла оказаться полезной. Так он и определил для себя дальнейшую точку маршрута, каковой должно было оказаться местечко под названием Паллаза, чье население, со слов незнакомца, пусть и было малообразованным, но все же редко опускалось до откровенного варварства.
На том они распрощались. Незнакомец пригласил выходца из капсулы в Прахград, настоятельно рекомендуя ему познакомиться с Пророком, затушил костер и двинулся на восток. Месяц спустя он найдет свою гибель подле Башни Возрождения, что на Пустыре, где электромагнитный импульс сожжет его имплантаты вместе с мозгом владельца. Он останется лежать рядом с многочисленными братьями, которые, как и он, искали в тех местах обещанного откровения.
И кто знает — может, они его нашли?
Между тем наш гость из капсулы двинулся дальше, к городской окраине и за пределы нее. Здесь в изобилии располагались автосервисы, придорожные рынки и гостиницы — вернее то, что от них осталось. Силуэты небоскребов теперь маячили в отдалении, напоминая мираж среди пустыни, и вскоре совсем исчезли из виду, спрятавшись за клубившейся над округой дымкой.
Трасса, по которой он шел, служила ранее одним из трех основных въездов в город и должна была привести его прямиком к Паллазе.
ㅤ
***
Автострада была проложена к соседнему городу длинной, почти без изгибов, струной, которая тянулась на многие километры, никуда круто не сворачивая. Вдоль шоссе, примерно в километре от нее, ползли линии электропередач: сгорбленные, лишенные должного ухода, они все сильнее и сильнее сгибались под собственной тяжестью, а часть из них уже рухнула в объятия почерневшей почвы.
Асфальт, по которому некогда в день проезжали тысячи колес, был теперь в особенно плачевном состоянии. Дождевые воды безжалостно подмывали его с боков, вынуждая осыпаться и исходить ветвистыми трещинами. Некоторые из этих чудовищных расколов были настолько глубоки, что образовывали широкие балки, в которые при желании можно было поместиться с головой; другие обнажали здоровую землю, из которой вверх, к свету, тянулись кустарники и высокие травяные стебли. Тут и там валялись проржавевшие остовы — покореженные, перевернутые, полые оболочки техники, разбитой в авариях или брошенной своими владельцами. Механическому скитальцу показалась странным практически полное отсутствие костей, хотя его слух не улавливал признаков живности, которая могла бы позаботиться о покойниках.
Эта трасса, — пусть она и была четвертована ветрами, изувечена водами и унижена временем, — все же сохраняла для выходца из капсулы функцию путеводителя, единственного оплота топографической ориентации и упорядоченности на мили вокруг. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на тот удручающе мертвецкий пейзаж, который ее окружал.
Если город в его деспотичном запустении можно было сравнить с холодным и отрешенным Хельхеймом, то сельская местность всем своим видом наталкивала на мысль о недавно бушевавшей в ней Геенне. Пожары неизмеримой силы словно пылали здесь еще вчера — они начисто выжгли окрестные нивы и поселки, спалили леса, уничтожили рощи. Огонь, наверняка имевший химическое происхождение, не оставил на теле природы ни единого росточка, опалив каждую горстку земли, каждое деревце, каждый куст.
Тем страшнее выглядел лес, опороченный этим неестественным пламенем. Почерневшие, обезображенные стволы деревьев торчали из земли на манер могильных памятников или окровавленных кольев, на которые насаживал неугодных жестокий граф Цепеш. Это была самая настоящая пустошь, царство бесплодия. И хотя в этой обугленной чаще не звучало ни единого звука, кроме гула ветра, вздымавшего вихри золы, выходец из капсулы не мог отделаться от чувства, будто что-то наблюдало за ним из-под тени мертвых деревьев.
Он шагал быстро, но в то же время осторожно; одинокая фигура на пустынной дороге. Обходя покинутый транспорт, он развлекал себя тем, что пытался угадать, кому принадлежала эта техника, какие функции она выполняла и при каких обстоятельствах была брошена. Вот автобус — он наверняка развозил людей по местным предприятиям и селам, пока не улетел в кювет, забрав с собой всех пассажиров; вот легковой электрокар — молодожены использовали его, чтобы навещать родственников в соседнем городе, но погибли, раздавленные выехавшим навстречу лесовозом; вот грузовик — кто-то потерял немало денег, когда тот уткнулся бампером в обочину, рассыпав по дороге содержимое своего кузова и послужив причиной нескольких смертей; а вот машина скорой помощи, чьи работники самоотверженно помогали облученным и раненым в процессе всеобщего панического бегства.
Так он додумывал и сочинял, пока сумерки не сгустились над шоссе, а сам он не остановился возле автозарядочной станции. На трассе брала начало длиннющая колонна автомобилей, путь которым преградила авария или другой инцидент — точно сказать было нельзя.
Он стоял под покосившимся козырьком электрозаправки, словно стальное изваяние. Его не волновала темнота, ведь никакой темноты он, в сущности, и не видел — его механические глаза были оборудованы устройством ночного слежения. Его смутила нахлынувшая на округу тишина: беззвучие, какое мало кто из людей его эпохи способен был испытать.
Когда шум человеческой деятельности затихает, и огни перестают сверкать, и прекращает движение транспорт, все вокруг кажется ненастоящим, призраком бесконечной индустриальной деятельности. Что если и сам он являл собой лишь навороченное устройство — такое, как эти машины на трассе, — с той лишь разницей, что ему повезло уцелеть и продолжить следовать предусмотренной задаче? Что если его память и способность к здравомыслию были продуктом чьей-то забавы, вложенным в его искусственный мозг, и распознавались его сознанием на уровне механики? В таком случае, по всем правилам беспристрастного механического рассуждения, его существование не имело никакого смысла, ведь те, кто создали его, наверняка были давно мертвы и более не нуждались в его услугах.
Что если Имя тоже было ненастоящим, а было пустышкой — куклой, навязанной ему извне?
Очевидно, подобная цепь рассуждений не могла привести выходца из капсулы ни к чему хорошему. Кризис идентичности влек за собой сомнения, сомнения влекли за собой провал. Путешествие робота (или человека?) имело все шансы оборваться здесь, на автозарядочной станции, где множество машин, также как и он, прекратили свой путь.
Но тут вмешались обстоятельства.
Откуда-то спереди, где плотная колонна транспорта, казалось, тянулась до самого горизонта, послышался жуткий вопль. Это не был вопль ужаса — скорее, крик ярости и неудержимой злобы, в котором чувствовалась первородная тяга к убийству. Вслед за этим на крышу одной из машин вскочила темная фигура, а две другие возникли уже слева, выбежав из обожженного леса.
Силуэты субъектов, хотя и обладали человеческими чертами, не принадлежали людям в известном смысле слова. В налитых кровью глазах, в кривозубых пастях, исходящих слюной, не было ни капли цивилизованности. Шестипалые, двумордые, покрытые опухолями, эти твари были подобием людей, деградировавшим и опустившимся до состояния животной агрессии и утолявшим свой голод кровоточащей плотью. Едва увидев их, выходец из капсулы распознал в их поведении экстаз, ознаменованный предвкушением смертоубийства, прочитал его в звериных осанках и бешеных взглядах трех выродков.
Разговора не вышло: людоеды сразу же бросились на потенциальную жертву, а с крыши электрозаправки на человека (или робота?) спрыгнул еще один, до того момента терпеливо выжидавший. И тогда выходец из капсулы стал разбивать двойные морды, ломать уродливые руки, дробить искривленные патологиями конечности. Только сейчас он убедился в том, какая сила сосредоточена в его стальных кулаках, и обрушил эту концентрированную мощь на обидчиков, выжимая из них дух, вбивая их в асфальт и круша их мягкие органические тела.
Когда он остановился, возле электроколонки лежали четыре изувеченных трупа. Кровавые лужицы растекались под ними, затапливая расщелины в дорожном покрытии и окрашивая его в алые тона. Выходец из капсулы не видел этого — он уже несся по обочине, минуя одну разбитую машину за другой.
Позднее, вспоминая этот момент, он не раз еще ужаснется от понимания того, как легко расправился с этими четверыми, как лишил их жизни с почти автоматизированным безразличием, со стихийной жестокостью. Но сейчас он бежал со всех ног, развивая нечеловеческую скорость, — бежал не столько от возможной опасности, сколько от мыслей о совершенной расправе.
Совсем скоро он доберется до заветных координат, где носительница Имени будет ждать его, чтобы спасти от интеграции в мир бессмысленного насилия. Он доберется до островка спокойствия, на котором поселится в уютной хижине и будет наслаждаться обществом прекрасного наваждения, ни в чем его не упрекающего, сеющего тепло и гармонию своим безупречным существом.
Совсем скоро.
ㅤ
***
Коррозийная пробка растянулась на добрых три мили, и выходец из капсулы бежал, оставляя позади один ржавый каркас за другим. Он уже сбился со счету и перестал видеть разницу в этих сгнивших кусках металла. Обгоревшие корпуса виднелись и среди выжженых полей: некоторые водители тщетно пытались объехать колонну по бездорожью, но, увязнув в грязи, встряв колесами в глубоких ямах, вынуждены были оставить свой транспорт. А затем пожар взял свое.
Причиной затора оказался монорельс, который пересекал трассу высокой надстройкой. Сошедший с железной дороги состав свалился прямо на шоссе, накрыв собой несколько автомобилей и перекрыв путь остальным; авария была жуткая. Выходец из капсулы вспомнил, что незнакомцем из Прахграда монорельс был назван ориентиром, по которому он должен легко отыскать поворот к Паллазе. Поэтому робот (или человек?) двинулся дальше, и уже через пару километров убедился в правоте незнакомца, отыскав заветное ответвление от автострады, зигзагами сползавшее по склону.
Поначалу он решил, что ошибся местом, ибо перед ним расстилалась долина, усеянная фундаментами домов, — именно фундаментами, потому что от самих строений не осталось и следа. Издалека эти очертания построек выглядели, как руины Помпеев, опустошенные и уничтоженные пожаром, перечеркнутые линиями дорог, и казалось, там невозможно было отыскать ничего, кроме золы и обугленных надежд.
Но первое впечатление было обманчивым — стоило только взглянуть на реку, к которой спускались развалины поселка.
Фактически никакой реки там не было. Уничтоженный пожаром населенный пункт располагался на берегу искусственного залива, треть которого перекрывала дамба в виде земляной насыпи. Получалось, что часть залива представляла собой рукотворное озеро, а другая была рукавом широкого речного притока — тоже созданного человеком, как объяснили выходцу из капсулы позднее. Но теперь в долине не было ни капли воды: она пересохла в течение нескольких лет после того, как упали бомбы, разрушившие водохранилище неподалеку. Река затопила городские районы, — что выходец из капсулы наблюдал самолично, — а из остальных частей региона, где люди создали искусственные заводи, проложили каналы и вырыли притоки, стала уходить. Как ушла отсюда.
Паллаза располагалась в озерной части залива. С трех сторон ее окружали пологие берега, а с четвертой тянулась дамба. Поселение было обнесено нелепой стеной, сложенной из все тех же автомобильных остовов, — возможно, местные жители даже притащили их с трассы. Внутри этих несуразных укреплений две небольшие улочки были застроены домами, собранными из металлических пластин, более-менее сохранившихся бревен и остатков техники, — казалось, в ход шло вообще все, из чего можно было соорудить стены и крышу.
Вокруг поселения, поднимая клубы сероватого песка, раскатывали машины — издалека они казались крохотными комарами, но сам факт того, что здешние жители обладали транспортом, вызывал удивление.
Выходец из капсулы двинулся вниз по дороге, мимо фундаментов, заваленных обломками фасадов, и одиноко стоящих киосков, слушая редкие потрескивания дозиметра. Ему хотелось поскорее миновать этот удручающий пустырь; сам не зная почему, он стремился к этим странным людям, которые возвели себе крепость посреди высохшего озера и бороздили русло реки на своих чудаковатых машинах. Выйдя на проложенную поверх дамбы дорогу, он спустился на покрытый галькой песок и мерным шагом устремился к городишке.
Почти сразу одна из машин, кружащих возле города, отсоединилась от общего скопления и пронеслась мимо выходца из капсулы. Затем эта колымага с вытянутым цилиндрическим корпусом, собранным, на вид, из какого-то промышленного котла, круто развернулась и поехала к городским воротам — очевидно, доложить о незваном госте местным управленцам. Робот (или человек?) остановился возле стены, с которой на него недоверчиво взирали привратники, вооруженные самодельными ружьями и облаченные в доспехи из гнутых дорожных знаков. За воротами послышалась возня, ругань, и еще несколько человек взобрались на стену с оружием наизготовку. Оставшиеся снаружи машины, прекратив свой ревущий хоровод, образовали позади пришельца шеренгу, отрезая ему путь к отступлению.
В воздухе витало напряжение. Несколько минут ничего не происходило. Затем прозвучал командный тон: ворота с жалобным скрипом отъехали в сторону, и из города вышел человек. На вид ему было далеко за сорок, он носил рваную меховую куртку, покрытую масляными пятнами, а под шапкой прятал засаленные рыжие патлы. Когда он говорил, его губы едва заметно шевелились, спрятанные в густой кучерявой бороде, — и все же голос его был громок и как нельзя лучше подходил для выкрикивания распоряжений или произнесения ободряющих речей. Еще у этого человека были какие-то странно искренние глаза — выходец из капсулы не мог точно сказать, что в них было особенного, но, быть может, именно эта черта внешности незнакомца позволяла ему располагать к себе собеседников и завоевывать их доверие еще до того, как начнется сам разговор.
Выходец из капсулы с досадой подумал, что такие глаза — совершенно точно, вне всяких сомнений — могут принадлежать только человеку. Настоящему человеку.
Рыжеволосый мужчина представился Оплотом и поприветствовал нашего железного скитальца. Затем он спросил, что выходец из капсулы делает здесь, — первый и самый очевидный вопрос. Тот объяснил цель своего визита, сказал, что ему нужно лишь уточнить маршрут своего путешествия, а затем он уйдет и больше их не побеспокоит. В ответ на это Оплот справедливо поинтересовался, почему их железный гость покрыт кровью; он дополнил, что все это выглядит очень подозрительно и, соответственно, не прибавляет выходцу из капсулы шансов разжиться их помощью. Механический скиталец отвечал, что кровь принадлежит озверевшим каннибалам, напавшим на него по дороге, и он не причинит вреда никому, кроме тех, кто сам попытается навредить ему.
Однако подтвердить свои слова он никак не мог, и поэтому разговор стал быстро заходить в тупик. Жителей Паллазы можно было понять — к их воротам заявилось непонятное создание, с виду целиком автоматизированное, запачканное чьей-то кровью и настоятельно требующее содействия. Не удивительно, что вскоре Оплот посоветовал человеку (или роботу?) поскорее убраться восвояси, ибо вблизи Паллазы он, на правах лидера этих людей, подозрительного гостя не потерпит, а также не станет удерживать своих подчиненных от решительных действий.
И тогда выходец из капсулы сказал. В последней попытке безнадежной аргументации он окликнул Оплота, который уже собирался уйти, и назвал ему Имя. Мужчина обернулся и переспросил его. Когда он понял, о чем речь, то изменился в лице. Прежде энергичный, он как будто в одно мгновение сделался стариком, чей разум обратился в прошлое. Его взгляд стал пустым. Тень прожитых лет легла на его плечи, он остолбенел, припоминая что-то в глубоких раздумьях.
Как известно, любовь разоружает человека. Она может сделать его уязвимым перед лицом одних испытаний и несгибаемым перед лицом других. В случае с Оплотом, в чьей жизни, несомненно, не обошлось без этого многогранного чувства, произошло первое: слова механического создания открыли дверь в самый потаенный уголок его памяти, который он долгое время прятал глубоко внутри, но с ним же связывал самые счастливые дни своей жизни. И теперь, когда по всем лекалам лидерства Оплот должен был проявить твердость, он вдруг дал слабину, окунувшись в этот целительный котел пьянящих воспоминаний. И распорядился впустить незнакомца в город.
ㅤ
***
Разумеется, слово «город» был слишком уж помпезным для Паллазы и мало соответствовало действительности. Вернее сказать, это была небольшая деревня, состоявшая всего из трех улиц и насчитывавшая, в лучшем случае, пару десятков домов, — если эти сооружения вообще можно было назвать домами. Как бы там ни было, паломник явно судил об образованности местных жителей с высоты собственных убеждений, потому что на вид они были куда цивилизованнее него, а поведение их было более уравновешенным, пусть и не лишено некоторых причуд.
Паллазийцы собирали дождевую воду при помощи брезентов, фильтровали ее и кипятили. Они выращивали картошку в глубоких погребах, а огонь добывали при помощи бензина, который изготавливали посредством перегонки нефти. Их невероятное везение заключалось в местности, которую они избрали своим домом. Выходцу из капсулы рассказали, что далее по руслу высохшей реки, на окраине залива, находятся нефтяные вышки, которые каким-то образом до сих пор работают, выкачивая заветную жидкость из земных недр. У паллазийцев ушел не один год на то, чтобы выдавить с тамошних территорий дикарские племена, обжить вышки и освоить технологию добычи нефти — методом бесчисленных проб и роковых ошибок. Теперь они применяют свое сокровище во всем: от освещения территории и организации обороны до заправки транспорта и торговых нужд; нефть стала их чудодейственным элексиром, который возвысил их над остальными жителями пустошей. Нефть и машины.
Как объяснил выходцу из капсулы Оплот, транспорт обладал в жизненном укладе паллазийцев особенным статусом. Будучи до обнаружения залива такими же скитальцами, как он, они познали на себе все тяготы кочевой жизни, и потому возможность путешествовать налегке является для жителей Паллазы настоящим чудом, которым они дорожат, — как дорожат и средствами этих передвижений. С трепетом в голосе Оплот рассказывал историю о том, как его отец пришел в залив в числе первых скваттеров, как они обнаружили под землей масштабную автомастерскую и как пытались разобраться в устройстве нескольких автомобилей, найденных там же. Собственно, имя «Паллаза» город получил благодаря надписи, нанесенной на корпус одного из тех самых автомобилей. К сожалению, тот не пережил бурного изучения скваттерами механизма его работы, но они увековечили память о нем, выставив его движок на высокую подставку в центре города в качестве своеобразного памятника первым поселенцам и их настойчивому труду.
Оплот провел выходца из капсулы вдоль узкой улочки, где женщины нянчились с детьми и возились в погребах, а мужчины собирали массивные двигатели и работали на громоздких станках. В стенах их несуразных лачуг, собранных из железных брусьев и пластин, кипела жизнь: оттуда веяло теплом, доносились бурные разговоры, звонкий смех. Но громче остальных звуков Паллазу оглашали шум ввинчиваемых гаек, рев моторов, треск сварочных аппаратов и бой молотков. Казалось, ни минуты здесь не могло пройти, чтобы под гаечными ключами и плоскогубцами паллазийцев не родилось какого-то устройства, какой-то незатейливой конструкции, которая так или иначе пойдет на пользу поселению.
На выходца из капсулы большинство горожан смотрели с загадочным любопытством. Были и те, кто сохраняли опасливый настрой, однако основная масса жителей все же видела в нем скорее занимательную диковинку, нежели угрозу, — как-никак здесь они были в большинстве и во всеоружии.
Проследовав за Оплотом в двухэтажное сооружение с плоской крышей, служившее некоторым подобием ратуши, выходец из капсулы оказался в тускло освещенной прихожей с низким потолком. Внутренние помещения этой импровизированной палаты были убраны самодельной мебелью, обогревались несколькими чугунными печками и за лучшим удержанием температур не имели окон. По шаткой железной лестнице они взошли на второй этаж, где у Оплота был своеобразный чиновничий кабинет с наспех сколоченным столом и металлическими полками на стенах. Там они долго беседовали об истории Паллазы, обо всем, что повидал за прошедшие сутки выходец из капсулы, об обстановке в регионе и прочих вещах, уместных в контексте ситуации.
Оплот в деталях выслушал историю о людоедах и нашел ее правдоподобной — его люди тоже подвергались нападениям, когда возили с трассы автомобильные каркасы для починки укреплений Паллазы. Пока железный скиталец рассказывал о паломнике из Прахграда, Оплот неодобрительно фыркал; он весьма нелестно отзывался о тамошних жителях и, в частности, о пастве так называемого Пророка. Его сильно обеспокоили новости о возросшей активности беспилотников в черте Мегаполиса — так паллазийцы называли город, — хоть он и добавил, что склонен прохладно воспринимать слова прахградца о цели этих рейдов, ибо тот мог выдумать все свои доводы в типичном для его породы религиозном бреде. Пока они говорили, вокруг них все время суетилась чумазая девчушка с маленькими любопытными глазками — это была дочь Оплота по имени Дверка, которую он с отцовской гордостью представил выходцу из капсулы. Не было похоже, чтобы ее смущали пятна высохшей крови на обшивке чужака, как и сам его вид.
Выходец из капсулы посудил, что за свою коротенькую жизнь она наверняка уже навидалась крови, и не стал задавать вопросов о том, что стало с ее матерью.
Когда человек (или робот?) попытался при помощи Оплота идентифицировать себя, тот хмуро ответил:
«По большому счету мне вообще плевать, кто ты и откуда пришел. Когда ты заявился, у меня не было ни единой причины впускать тебя в свой дом. Я благодарен тебе за принесенные вести, но, честно говоря, в свете сказанного тобой у меня не прибавилось поводов доверять тебе. Машины в городе убивают людей, — он смерил выходца из капсулы настороженным взглядом. — Но ведь и сам ты выглядишь в точности как машина. Не исключаю, что внутри тебя этому может найтись опровержение — и все же говорю откровенно: с виду в тебе мало человеческого.
Я тут вроде как стараюсь держать своих в узде, с чем могут возникнуть проблемы, пока ты здесь. Они не боятся тебя, нет, но многие из них уже мечтают вскрыть тебя, на манер наших авто, чтобы поглядеть, как ты работаешь. А я прекрасно знаю, что будет, если они попытаются, и поэтому прошу тебя уйти.»
Он подтолкнул Дверку к выходу из комнаты, и та, бросив последний взгляд на стального чужака, убежала куда-то вниз. Какое-то время Оплот молчал, уставившись в пол, затем вдруг продолжил:
«И все же ты несешь внутри себя то, чему я могу довериться. Это чувство… благословенное чувство, которое я тоже испытал когда-то и которым дорожу до сих пор. Важно сохранить его, что бы ни случилось, и тогда не важно, чем ты начинен — проводами или требухой, — все равно ты останешься человеком. Я не могу позволить тебе быть здесь — да тебе оно и не нужно, как погляжу. Но могу помочь тебе добраться до цели. Надеюсь, ты найдешь там то, что ищешь, и сумеешь уберечь ее от опасностей, которые уготовил для вас этот мир.»
Они опять вышли на улицу, к тому самому деревянному постаменту, на котором зиждился двигатель первого автомобиля, препарированного паллазийцами. Там Оплот отыскал одного из лучших водителей Паллазы и распорядился, чтобы тот отвез выходца из капсулы так близко к месту назначения, как это возможно. Тот кивнул и без особого энтузиазма отправился подготавливать к поездке автомобиль, а Оплот вместе с роботом (или человеком?) стали ждать его у ворот.
Оплот рассказывал, что координаты, отмеченные в памяти скитальца, почти наверняка приходятся на место под названием Чертова Гора. Большую часть пути к ней можно преодолеть по руслам высохших рек, но на предгорья выходцу из капсулы придется подниматься самому. В тех местах живет множество диких племен, поэтому необходимо заранее знать, с кем можно вести дела, а кого лучше избегать. Оплот посоветовал навестить племя Каменного Города — они живут прямо на Чертовой Горе и охотнее других сообществ идут на контакт; паллазийцы даже продавали им нефть для ритуальных нужд. Кроме того, побеседовав с их разведчиками, выходец из капсулы сможет получше разузнать о тех краях и, возможно, выведать, что именно лежит в точке заветных координат. Главное, добавил он, с ними не дергаться — тогда помогут.
Водитель, которому было поручено доставить скитальца к Чертовой Горе, наконец выкатил свой автомобиль за ворота. Пришло время прощаться. Оплот еще раз пожелал удачи гостю из капсулы, тот взобрался в кузов машины, и молчаливый извозчик вдавил педаль газа в пол.
Когда они уезжали, Оплот еще долго смотрел им вслед своими искренними бледно-зелеными глазами.
ㅤ
Поделиться книгой: