История двойника

Видимо, опешив от моей наглости, Сарантанелло долго изучал мою физиономию взглядом, а затем недоуменно произнес:

— Никак не возьму в толк, Риддек, ты прикидываешься непроходимым идиотом или вправду сама святая простота?

Я понял, что малость перегнул палку и захотел как-то смягчить свою дерзкую просьбу выражениями «покорнейше прошу» и «будьте настолько добры», но хозяин заговорил прежде, чем мне удалось вымолвить слово:

— Излагаю предельно ясно и откровенно, а ты слушай внимательно: сразу после визита к тебе девицу пришлось зарезать и закопать в лесу. Она не успела ничего толком осознать и потому избежала мучений. Сей шаг был необходим, поскольку кроме моих верных людей никто не должен видеть тебя настоящего, да еще в этом доме, который, согласно учетным книгам, принадлежит моему дальнему родственнику, упокой, Господи, его душу! Неужто так затруднительно было постичь закономерный исход своей дурацкой прихоти? Неужто столь тягостно бремя воздержания? — он на мгновение умолк, тяжело вздохнул, а затем добавил поникшим голосом: — К тому же я тебе задал прямой вопрос — не будет ли тебе жалко распутную девку и однозначно уведомил в ясных выражениях о том, что тяжкий грех ляжет исключительно на твою душу.

Страшный смысл сказанного никак не укладывался у меня в голове, словно я взаправду был идиотом. Считанные секунды во мне теплилась призрачная надежда, что наступившая тишина в следующий миг взорвется громогласным хохотом, после чего самодовольный Сарантанелло назовет свое заявление розыгрышем. Однако обманчивую веру в лучшее безжалостно развеяло его совершенно каменное лицо, на котором застыл цепкий ледяной взор. Такую холодную сосредоточенность я замечал в облике хозяина незадолго до моих появлений перед людьми в роли герцога, когда не было места никаким шуткам, а потому понял — он сказал чистую правду. Лишь каким-то чудом я сдержал первый пришедший ко мне порыв, не бросившись на него с кулаками. Будто угадав мое крайнее и с трудом сдерживаемое негодование, Олимпиодор встал с кресла и как бы ненароком коснулся мясистой ладонью висевший на узорчатом поясном ремне кинжал с рукоятью из лосиного рога.

— Завтра утром навестим тыловой лагерь с неожиданным визитом. Приветствий заучивать не нужно. Поприсутствуем лучников при их построении и удалимся, сославшись на неотложные дела. Ты должен выглядеть свежо, потому ложись спать пораньше, — ровным тоном распорядился Сарантанелло и медленно зашагал к выходу из дома.

Когда за ним закрылась дверь, я вскочил со стула и принялся метаться по дому, скрежеща зубами и задыхаясь от бессильной злобы. Еще хранящая аромат локон Ареты кровать теперь казалась мне эшафотом, куда я по своему скудоумию сам ей помог взойти. Немного остыть мне, как ни странно, помог лежащий на полу кусок хлеба, должно быть случайно упавший со стола во время нашей с южанкой трапезы накануне. «А ведь совсем недавно за такой вот кусок я должен был стоять на паперти с протянутой рукой, — вдруг подумалось мне. — Тогда он казался таким вожделенным, что в полной мере определял все мои помыслы и устремления. Ни о каких горячих девицах я в ту пору мечтать не мог, поскольку жил в совсем ином мире и не имел возможности наслаждаться даже малой толикой тех благ, которые сделались мне доступны благодаря внешней схожести с герцогом, а также, надо признать, милости господина Сарантанелло. Однако оказавшись волею судеб в невероятных для себя благодатных условиях, я довольно скоро нашел повод лезть на стену и теперь вот метаться в припадке бешенства. Должно быть, человеческая натура настолько испорчена дьяволом, что она обязательно будет чем-либо удручена даже в райских кущах, где для нее появится множество причин для раздражения, а может и бунта».

Вследствие этих раздумий злость на Олимпиодора перестала застилать мне глаза, но никуда не ушла, затаившись в темных глубинах моей заблудшей души. Вину за смерть ни в чем неповинной Ареты я по-прежнему возлагал на двух человек — себя и своего хозяина, который поутру должен был вновь появиться здесь со своими облаченными в черное верзилами. Однако на рассвете следующего дня стук копыт под окном не потревожил мой сон. Тишина стояла возле дома весь день, а ближе к вечеру прискакал одинокий всадник, вошел в жилище и сразу обратился ко мне, нарушая заведенный бессловесными людьми Олимпиодора порядок:

— По велению господина Сарантанелло я расположусь в одной из комнат, чтобы приглядывать за тобой. Сам он прибудет, как только разрешит безотлагательные дела. Вдвоем жить веселее, к тому же соблазна удрать не возникнет.

В ответ мне оставалось лишь покорно промолчать и втайне позлорадствовать по поводу возникших у хозяина трудностей. Вот только появление в доме еще одного обитателя, тем более присланного следить за мной, сделало атмосферу под его крышей несколько удушливой. Как выяснилось, новый жилец вовсе не горел желанием общаться со мной, зато часто расхаживал по комнатам, убеждаясь, что я на месте. В конце концов столь изощренное истязание мне обрыдло до предела, и я стал ждать скорейшего прибытия Олимпиодора, словно своего избавителя.

Он объявился только наутро пятого дня после своего последнего визита. Его обычно розовощекое лицо посерело, а темные круги под воспаленными глазами вкупе с припухшими веками делали пристальный взор жутковатым. Опостылевший мне караульщик тут же убрался из дома, оставив нас наедине.

— Его святейшество преставился на днях. Лекари оказались бессильны перед коварным недугом. Похороны сегодня. Такие дела, Риддек, — потухшим голосом произнес Сарантанелло, как только мы уселись друг против друга.

Я растерялся, не зная, как реагировать на столь ошеломляющую весть, в то же подспудно осознавая, что ничего хорошего она мне не сулит. Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием моего хозяина. Выдержав скорбную минуту молчания, он продолжил:

— В создавшейся ситуации я возлагаю на тебя, Риддек, миссию, успех которой спасет нас обоих от гильотины.

— Но разве теперь можно что-либо поделать? — невольно вырвалось у меня. — Нам следует скорее бежать! Бежать без оглядки, куда глаза глядят!

— Любой из вставших во главе герцогства родственник его светлости пожелает первым делом расправиться со мной, а значит и с тобой. Бежать от их гнева бесполезно, поверь. Найдут хоть на краю света, — мрачно констатировал хозяин. — К тому же лучше уж умереть, чем подобно пугливому зверю прятаться всю жизнь, дрожа от любого стука в дверь.

— В чем тогда ваш замысел? — взволнованно поинтересовался я, искренне недоумевая.

Как бы подчеркивая важность своего ответа, Олимпиодор прочистил горло кашлем, устраиваясь удобнее, поерзал в кресле и чуть подавшись в мою сторону доверительно заговорил:

— Придется тебе самому стать герцогом. Ну а что, разве плохо? Будешь обитать в роскошных покоях замка под надежной охраной и без особой заботы о делах чрезвычайной важности, для ведения которых я подберу самых толковых людей. Усопший Август Мальро властвовал именно таким образом, потому народ герцогства подлога с нашей стороны не обнаружит. Что же касаемо некоторых не в меру дотошных и чересчур осведомленных знатных господ, а также родственников герцога, то мне лишь доставит удовольствие приструнить их самым суровым образом. Можешь не сомневаться, как только один из возмущенных правдоискателей окажется в кандалах или чего лучше отправится к праотцам, с остальных быстро сойдет спесь и они как миленькие будут почитать тебя за герцога, подобострастно виляя хвостиками. Мне эта публика слишком хорошо знакома! Значительной ее части вообще достаточно одного общеизвестного факта, заключающегося в том, что главный экзекутор пыточной в подземельях замка, которым пугают непослушных детей, является моим человеком.

— Но ведь герцога сегодня хоронят, вы же сами сказали! — воскликнул я, запутавшись в его рассуждениях. — Каким образом теперь получится выдавать меня за Августа Мальро!?

— Верно, сегодня пройдет реквием в известном тебе кафедральном соборе, и вот там, Риддек, без твоего посильного содействия обойтись невозможно! — подчеркнуто серьезно произнес Сарантанелло, видимо, взывая к моему чувству долга. — Мы заявимся в собор посреди траурной мессы и объявим собравшимся, что твоя смерть грандиозная мистификация, инсценированная заговорщиками, из плена которых тебя удалось вызволить при моей помощи. Более объяснять ничего не нужно, поскольку туман недосказанности будет нам только на руку.

Тут я не выдержал и закричал, чего никогда себе не позволял в присутствии хозяина:

— Какая несуразная затея! Чудовищно нелепая и крайне опасная! Меня только от испепеляющих взоров собравшихся прихожан кондрашка хватит! Зачем вообще вы дотянули до отпевания, ведь намного проще было бы действовать сразу после смерти герцога!

— Понимаю тебя, Риддек, прекрасно понимаю, — спокойно отреагировал господин Сарантанелло на мое возмущение, словно я ему был ровня. — Конечно, следовало без промедления брать быка за рога, но этому помешали непредвиденные обстоятельства. Зато невероятными усилиями мне удалось сделать так, что в гробу более нет тела его светлости, в чем скорбящие смогут убедиться воочию. А робость твою мы запросто снимем, не зря же я по роду службы имею дело со знахарями и алхимиками. Несколько капель этого чудодейственного зелья вселят самоуверенность в заячью душу самого ничтожного труса.

С последними словами он достал из кармана своего камзола темную склянку и осторожно поставил ее на стол.

Я вновь захотел высказать возражение, но промолчал, понимая, что лишен выбора. Хозяин никогда мне его не оставлял, а теперь сам оказался в похожем положении. Вместе со мной, разумеется. Как только я замер в нерешительности, он громко хлопнул два раза в ладоши, и тут же в доме появились его бессловесные люди, после чего начался процесс моего облачения в дорогие одежды.

Спустя четверть часа я стоял возле зеркала в расшитой золотом черной накидке и украшенной плюмажем широкополой шляпе с загнутыми на левой стороне полями, сжимая в руке стакан мутной от капель зелья воды.

— Смелее, дружище! — подбодрил меня Олимпиодор. — Выпей залпом, всмотрись в свое отражение и увидь настоящего герцога!

Пряный аромата зелья напоминал о детской поре с веселыми игрищами на заросших дикими травами лугах, слегка кружа голову. Подрагивающей от волнения рукой я поднес стакан к устам, задержал дыхание и в несколько больших глотков осушил его. Терпкая жидкость оставила во рту горькое послевкусие, отчего моя физиономия невольно скривилась. Мгновением позже я стал ощущать разливающееся по всему телу тепло, словно залпом испил бокал крепкого вина, однако голова оставалась ясная. Вскоре жалящие меня тревожные помыслы начали смещаться на задворки моего сознания, пока вовсе не испарились. Казавшийся таким опасным мир, с его нуждой, несправедливостью и вечной схваткой за место под солнцем, быстро терял свою пугающую силу, все более уподобляясь шумному ярморочному балагану, не способному причинить мне никакого вреда. Я все более проникался пониманием, что разыгрываемое перед глазами шутовское действо неизбежно близится к своему завершению, кроме того, при желании его можно покинуть в любой момент, отчего меня наполняли совершенная свобода и холодная невозмутимость постороннего наблюдателя.

Пока со мной происходили столь удивительные изменения, я стоял с прикрытыми глазами, а когда наконец поднял веки, увидел напротив себя блистательного господина, будто сошедшего с живописного полотна льстивого придворного художника, умеющего мастерски приукрасить перенесенный на портрет образ. Пришедшее вскоре уразумение того, что я восторгаюсь собственным отражением, окончательно утвердило меня в идее своей неуязвимости и даже превосходства над окружающими, придав дерзкой отваги. «Как можно было всю жизнь предаваться самоуничижению, не замечая в себе неповторимые черты избранника небес? — мысленно вопрошал я, восхищенно всматриваясь в большое овальное зеркало с подсвечниками по обеим его сторонам. — Разве мне, пребывающему в здравом уме и расцвете жизненных сил, не под силу заменить немощного, полоумного Мальро? Какой вздор! От подобной перемены все только выиграют, поскольку герцогство обретет мудрого и мужественного властителя!».

— Послушай, как там тебя… Олимиодор! Надеюсь, карета подана! — воскликнул я, наконец-то оторвавшись от своего отражения.

— Уже ждет у ворот, ваша светлость! Нам следует поспешить, дабы не опоздать на мессу! — еле сдерживая от смеха, откликнулся хозяин, а затем вполголоса добавил: — К тому же лучше ковать железо, пока горячо, поскольку действие зелья со временем угасает.

В дороге я старался не удостаивать Сарантанелло своим вниманием, был скуп на слова, посматривая на него свысока. Из головы не уходили навязчивая мысли: «Подумаешь, обычный цепной пес! А еще взялся мною помыкать!». Когда мы въехали в город, он с досадой произнес:

— Жаль, ты не обучен держаться в седле. Как было бы грандиозно нарушить траурный церемониал собственных похорон, ворвавшись в главный храм на гнедом скакуне!

Благодаря раздвинутым против обыкновения занавескам на окнах нам открылся непривычно пустынный городской пейзаж. Траурное убранство наиболее высоких строений в виде длинных черных флагов с геральдикой рода Мальро, свисающих почти до земли, делало их схожими с огромными усыпальницами, придавая обычно оживленным улицам жутковато-скорбный вид. Вскоре карета с сопровождающими ее всадниками пересекла центральную площадь и остановилась прямо напротив высокого арочного портала собора. Никакого волнения я не испытывал, напротив, ощущая присутствие духа вместе с приливом сил и, как следствие, готовность осадить всякого усомнившегося в моем статусе властителя. Правда, перед собором мне никто повстречаться не мог, поскольку, едва ступив на брусчатку площади, я сразу оказался в плотном кольце охраны широкоплечих людей Сарантанелло.

Внутри храма стражники расступились и выстроились за моими плечами, после чего я уверенно зашагал между ровными рядами скамей с сидящими людьми к установленному на постаменте перед алтарем гробу. Олимиодор шел по правую руку, отставая на полшага. Когда мы приблизились к амвону, возвышающийся на нем дряхлый епископ уже прервал свой заупокойный бубнеж и взирал на нас во все свои подслеповатые глаза. Помогающие ему служить мессу пресвитеры, дьяконы и министранты в длиннополых рясах тоже застыли на месте, словно соляные столбы. Взойдя на амвон, я аккуратно отстранил рукой онемевшего епископа с подрагивающей головой, повернулся лицом к собравшимся, после чего принял картинную позу, выставив одну ногу вперед и властно уперев в бока обтянутые перчатками руки. Сперва воцарившаяся в огромном пространстве собора оглушающая тишина, быстро сменилась нарастающим тревожным шепотом, из которого то и дело возникали нечленораздельные возгласы. Мне было видно, как в проход между скамьями выскочили несколько скорбящих и тут же бросились вон из храма, а одна дама в первом ряду лишилась чувств, безжизненно уронив голову на плечо сидящего рядом толстяка. Когда шепот перерос в надсадный разноголосый гул, Сарантанелло выбросил вверх руку с растопыренной пятерней, а затем проорал во всю свою глотку оглушительным басом:

— Тихо! Я сказал, тихо! Наш любимый герцог жив и снова с нами!

Разумеется, поднаторевший в закулисных играх Олимиодор, неплохо знал человеческую натуру и, вне всяких сомнений, обладал редким даром убеждения, а потому мог мастерски морочить голову. Судя по тому, как враз притихшие люди начали внимать каждому его слову, мне стало ясно, что с искусством управления толпой он тоже знаком не понаслышке. В исполнении Сарантанелло вздорная история о моем вызволении из лап влиятельных заговорщиков, которым ради осуществления своего коварного замысла необходим был весь этот маскарад с похоронами, звучала не так уж и дико. Во всяком случае, присутствующие в соборе жадно внимали рассказчику, чей зычный голос отзывался запоздалым эхом под высокими сводами храма, что только усиливало силу внушения.

— Изыди, Сатана! — вдруг закричал вскочивший со скамьи сухопарый старичок, брызжа слюной на окружающих. — Не мешай нам провожать герцога в последний путь! Убирайся к себе в ад вместе со своими уловками!

Он явно был не в себе и потому, в отличие от остальных, не поддавался гипнозу, имея смелость повысить голос на всесильного главного стражника его светлости. По рядам тут же пронеслись редкие глухие возгласы поддержки в адрес отважного дедули, однако собравшиеся в массе своей продолжали хранить молчание. Словно только и ждавший подобного поворота Олимиодор, прервался на полуслове, молча подошел к утопающему в цветах постаменту, уперся обеими руками в одну из длинных сторон белого лакированного гроба, и, приложив немалое усилие, свалил его на мозаичный пол собора. Собравшиеся потрясенно ахнули многоголосым хором, после чего как по команде встали со скамей в полный рост. От удара крышка гроба отлетела прочь и на мрамор мозаики грузно вывалились два полотняных туго набитых мешка. С невозмутимостью лицедея на подмостках, привыкшего находиться в самом центре внимания, Сарантанелло достал из ножен кинжал, после чего довольно ловко, несмотря на свое внушительное пузо, опустился на корточки, и под пристальные взоры ошарашенной публики поочередно вспорол мешковину обоих.

— Песок, — спокойно произнес он, зачерпнув рукой сыпучую субстанцию желтоватого цвета. — Самый что ни на есть обыкновенный речной песок. Кто не верит, может подойти и убедиться.

Никто не двинулся с места. Пользуясь массовым ступором, Олимиодор поднялся, поправил свои сбившиеся одежды, а затем продолжил свой рассказ о кознях врагов именно с того слова, на котором был прерван. Теперь люди внимали ему, открыв рты, принимая на веру каждое слово из сочиненной им белиберды, а на меня смотрели с восхищением. Хотя с моих уст до сих пор не слетело ни слова, я купался в лучах славы, ощущая себя воскресшим назло недругам и на радость благодарному народу герцогства божеством. Как долго это представление могло еще тянуться, мне было неведомо, однако предел ему положил я сам, случайно увидев среди пришедших на траурную мессу молодую женщину, неуловимо схожую с Аретой чертами лица и черными вьющимися локонами. Боль утраты южанки, с которой мне суждено было провести всего лишь сутки, сжала сердце железным обручем и сразу вернуло состояние бешеной злости на Сарантанелло. На этот раз многократно усиленная каплями зелья ярость отступать не собиралась и вскоре овладела мной без остатка. «Жирный хряк! Скотина толстопузая! Бешеный цепной пес! Мошенник! — мысленно распалялся я. — Возомнил себя тем, кто может лишать безвинного человека жизни по своему усмотрению? Что ж, пора тебе держать ответ за свои злодеяния!».

— Рапиру мне! — громогласно обратился я к стоящему возле амвона стражнику, протягивая руку в перчатке из тончайшей кожи ягненка.

Будучи не готовым к моей импровизации, бессловесный верзила здорово растерялся и какое-то время не знал, как поступить, переводя взгляд с меня, на вмиг умолкшего хозяина и недоверчиво озирая собравшихся в соборе. В конце концов он низко склонил голову и послушно вложил в мою ладонь рукоять своего клинка. Сойдя с амвона, я неспешно приблизился к Олимиодору, нарушая жуткую тишину огромного храма мерным стуком каблуков своих сапог о мозаичный пол.

— Я весь внимание, ваша светлость! — произнес он чуть дрогнувшим голосом, и в его глазах впервые на моей памяти отчетливо проявился страх.

Возникло стойкое ощущение, что Сарантанелло читает мои мысли, а значит прекрасно осознает исходящую от меня угрозу, вот только поделать ничего не может, поскольку играть ему приходиться по продиктованным ситуацией правилам. Подобно завзятым лицедеям мы разыгрывали для зрителей насквозь фальшивую сцену, но два переживания в ней точно были подлинными — его страх и моя ярость.

— К величайшему сожалению, руки моего верного стража обагрены не только кровью врагов, но и тех несчастных, в коих он разглядел возможную помеху своим замыслам. — холодно произнес я, обращаясь ко всем присутствующим в соборе. — Столь вопиющее пренебрежение к дарованной Творцом человеческой жизни должно быть наказуемо. Вы не находите?

Последний мой вопрос был адресован лично Сарантанелло, отчего он заметно напрягся и побледнел, в то время как один из его верных бессловесных псов, стоявший в двух шагах от нас за спиной хозяина, не сводил с меня глаз.

— Ваша светлость! — воскликнул Олимиодор, опускаясь передо мной на одно колено. — Видит Бог, я никогда не заботился о своей выгоде, тратя все силы ради того, чтобы сохранить и укрепить вашу власть. Конечно, по роду занятий мне приходилось проливать невинную кровь, но только ввиду крайней необходимости, уверяю вас! Я вообще наломал немало дров, однако, если сегодня наш герцог имеет возможность вопреки многочисленным козням пребывать перед нами в добром здравии, значит, сожалеть мне не о чем!

Создавалось впечатление, что он говорит с неподдельной искренностью, словно обращается к настоящему герцогу, отчего я на мгновение позабыл о своем гневе. Сказанные слова если не во всем, то уж точно во многом были правдивы. Благодаря его неустанным усилиям, неизбежно сопряженным с насилием и кровью, Август Мальро смог до последнего вздоха оставаться в статусе властителя, а мне предоставилась неслыханная возможность играть его роль и в конечном итоге вовсе заменить герцога. Смущенный этой мыслью, я замер в нерешительности, после чего стал озираться вокруг, будто ища подсказку для своих дальнейших действий. И тут мне на глаза вновь попался миловидный лик черноволосой молодой женщины, мгновенно воскресивший в памяти желанный образ Ареты. «Получается, участь южанки лежать в наспех закопанной безымянной могиле, словно издохшая собака, а подло убившая ее свиноподобная тварь будет и далее топтать землю? — подумал я, наполняясь новой волной ярости. — Как бы ни так!». Моя ладонь непроизвольно сжала рукоять рапиры до боли в кисти, и в следующий миг я, сделав молниеносный выпад, пронзил шею Сарантанелло ее четырехгранным клинком. Ярко-алый фонтан вырвавшейся наружу крови — последнее, что отпечаталось в моей памяти, после чего я был сбит с ног бросившимся на меня людьми главного тайного стражника и лишился чувств под градом ударов.

Очнувшись в сыром и тесном каменном мешке со спертым воздухом, я поначалу ощутил боль во всем теле, а уж затем постепенно вспомнил предшествующие беспамятству события. Мне сразу стало ясно, что я разоблачен, раз сделался обитателем столь ужасного места. Это подтвердил появившийся позже в каземате господин. Он не только задавал много вопросов, на которые я давал подробнейшие ответы, но и сам откровенничал, поскольку знал о моей предрешенной участи. По его словам, Олимиодор Сарантанелло быстро испустил дух, залив мозаичный пол собора своей кровью. Его люди хотели отправить меня вслед за своим хозяином, но были смяты бросившимися на выручку, как они полагали, герцогу прихожанами собора, хоть и безоружными, но имеющими огромное численное превосходство. Позже, оказавшись в пыточной, стражники Сарантанелло в мельчайших подробностях поведали все им известное о темных намерениях своего хозяина и раскрыли мою подлинную личность, а также указали место на кладбище для нищих, где они закопали тело его светлости Августа Мальро.

— Вот и вся моя история, концовку которой вы знаете не хуже меня, — сказал я, окидывая взглядом с высоты эшафота огромную толпу, собравшуюся поглазеть на казнь. — Не знаю, по чьей милости мне позволили столь долго рассказывать о себе, но я в любом случае благодарен за предоставленную возможность и ваше внимание.

Людское море, бурлящее перед тем, как мне начать говорить, совсем стихло. Я рад был тому, что могу напоследок проникнуться тишиной, поскольку в аду, куда мне наверняка суждено попасть несмотря на исповедь и причастие, о ней точно придется позабыть. Тишина, как великая мать-утешительница, всегда приносила в мою душу вожделенный покой. И доверяй я ей более, нежели красивым словам, кто знает, как бы сложилась у меня судьба,

— Пора, — громко провозгласил палач за спиной, после чего двое его дюжих помощников взяли меня под руки и повлекли к гильотине.